ПО ДЕЛУ O РАСХИЩЕНИИ ИМУЩЕСТВА УМЕРШЕГО НИКОЛАЯ СОЛОДОВНИКОВА*

Господа судьи, господа присяжные заседатели! B Лесном, под самым Петербургом, умер одинокий ско- пец*, которого считали — и не без основания — человеком очень богатым. После его смерти найдено несколько век* селей и расписок на 77 тыс.

Для того, чтобы представить вам те соображения, ко­торые приводят к такому заключению, необходимо неза* висимо от разбора действий подсудимого взглянуть на личность покойного, на его отношение к окружающей среде. Быть может, мы найдем в той и другом точку опо­ры, чтобы судить о том, какую роль и в каких размерах играл при нем подсудимый, чтобы узнать, насколько эта роль делает подсудимого неуязвимым для несправедли­вых, по его мнению, подозрений. Обыкновенно отсутствие потерпевшего оставляет большой пробел в деле, который нечем наполнить. Ho настоящее дело представляет счаст­ливое исключение. Благодаря ряду показаний близко стоявших к покойному лиц, благодаря его громадному дневнику, веденному с чрезвычайною подробностью изо дня в день в течение 20 лет, благодаря, наконец, след­ственному делу Особой комиссии 1824 года его образ вос­стает пред нами, как живой, и со страниц тщательно пе­реплетенных томов дневника говорит о себе и о своих сношениях с людьми так, как, вероятно, покойный не стал бы говорить пред нами, если бы явился сюда лично.

Судьба одиноко скончавшегося первостатейного виль- манстрандского купца Николая Назаровича Солодовни* кова была, господа присяжные, судьба трагическая. Ee трагизм начался отроческими стонами и воплями физиче­ской боли и продолжался как последствие того, что вы­звало эти стоны и вопли, всю жизнь Солодовникова. Этот трагизм неслышно вплетался в его отношения ко всему окружающему, присоединяя к телесному увечью чувство постоянной скорби, недоверия к людям и стыда... СирОТ-. ство застало молодого Солодовникова в немецком учили-: ще св. Петра, куда он поступил, как видно из его учеб* ного аттестата, с хорошею домашнею подготовкою и зна­нием языков. Из средних классов училища он был взят братом, взят и — оскоплен. Старый и влиятельный ско-: пец-миллионер хотел спасти его душу, убив раз навсегда его плоть. Мы знаем из следственного дела, что оскопле-: ние Солодовникова совершилось после одного из «раде-: ний», и когда облитый кровью и обезображенный маль-. чик был отведен в отдаленную комнату, где его стали по­том «залечивать» домашними средствами, собравшиеся у Михаила Солодовникова запели свои «распевы», конечно^ радуясь, что стая «белых голубей» увеличилась еще одним голубком, молодую жизнь которого они только что заклевали... Когда мальчик оправился, он очутился в пол­ной власти брата, борьба с которым была невозможна: ему было всего 14 лет. Потянулась подначальная, унылая жизнь, воспоминания о которой попадаются нередко в дневниках. Ho, когда он пришел в возраст, познакомился с жизнью и понял, что насильственно и бесчеловечно ли­шен многих ее радостей, отвращение и ненависть к брату и окружавшим его скопцам проснулись в нем, и он без средств, тайком убежал из дому и не хотел вернуться, не­смотря ни на угрозы, ни на ласковые зазывания.

Николай Солодовников был оскоплен, но не был CKonj цом по понятиям и привычкам. Он был чужд угрюмому скопидомству своих собратий по увечью и их ограничен­ному взгляду на «мирскую прелесть». B нем, первоначаль­но, были признаки так называемой широкой русской на­туры, в нем развивались художественные вкусы. Вступив властителем в жилище старого скопца, он удалил из него всех приспешников своего брата, щедро наградив двух его приказчиков, — Тименькова и Фролова, которым подарил миллион. Затем пошла жизнь в довольстве и несколько шумная. Явились дорогие лошади, изящная обстановка. Солодовников пристрастился к театру, к музыке — и стал стремиться к дружеским отношениям с артистами, соби­рая их у себя, помогая им в нужде. Ero высокая, тучная фигура, с моложавым, безбородым, обрюзгшим лицом — мы имеем в деле его фотографический портрет — стала обычною принадлежностью первых рядов кресел в бе­нефисы — и веселый хохот, песни и шутки стали, далеко за полночь, оглашать непривычные стены старого скопче­ского «корабля»... Он скоро прекратил активную торговую деятельность и, потеряв на сале около миллиона ассигна­циями, ликвидировал свои дела. У него все-таки осталось довольно — и недаром он в пятидесятых годах показывал Куликову мозоли на пальцах от стрижки купонов, а в по* ловине шестидесятых, уже после потери за торговым до* мом Подсосова сыновей до 500 тыс.

семейной жизни. B них сказывается жажда любяще­го сердца. «Молитва одинокого, — читаем мы в дневни­ке,— просьба и требование, молитва семьянина — благо­дарность!» «Добрый взгляд от доброй женской души,

говорится в другом месте, — это получше, чем хорошо сыграть свою роль, — да только оно редко».

Охладев к прежним стремлениям, Солодовников за* перся ото всех, кроме Куликова и Гессе, и нужны бывали их настояния, чтобы этот человек, начавший дрожать над каждою копейкою и державший единственное родное лицо, племянника, вдали от себя и в черном теле, хоть немного улучшил бы свою ежедневную пищу, к которой полагалось бутылка квасу — на два дня. Сторонясь ото всех, тщательно оберегая маленький железный сундучок, запертый в комоде, Солодовников умер так же неожидан­но! как и его брат. Горькая судьба его, постепенно раз­бившая все, чем он думал скрасить свою изуродованную жизнь, и поселившая, на старости, мрак и холод в его когда-то доброй и доверчивой душе — и после смерти его не смягчилась над ним! Он долго пролежал в том же по­ложении, в каком умер, повернувшись лицом к стене,— и лишь когда ©кончено было опустошение, предпринятое вокруг него, подсудимый перевернул его на спину и сло­жил ему застывшие руки крестом. He было над ним ни слез, ни горького молчания родной души. He воцарилась вокруг него торжественная тишина, таинственно внушае­мая смертью... Вокруг нето курили, дымя не его «мужиц­кими», а «барскими» сигарами господина Любавина, и ког­да, благодаря невниманию дворников, обмывавших его труп, он ударился головой об пол, ему было с насмешкою сказано: «Что? Теперь не видишь, а летом все замечал и ругался»...

Я упомянул об опустошении, которое совершалось во­круг мертвого Солодовникова. Мне представляется несом­ненным, что оно произошло. Te средства, которые имел Солодовников в средине шестидесятых годов и которые причиняли его рукам мозоли, а его душе стыд по отноше­нию к выигрышам, могли только возрасти, но никак не иссякнуть. Стоит припомнить образ его жизни в послед­ние годы, его скупость, его скаредность, по выражению одного из свидетелей. Всякий скупец страдает своего pO-: да ослеплением. Он меряет одним масштабом и свое зо­лото, и свои дни. Ему обыкновенно кажется, что по мере того, как растет это золото, растет и количество дней, отсчитанных судьбою. To же было, как видно, и с Соло- довниковым. Он сберегал, оберегал и копил деньги, от­казывая себе даже в хорошей пище и свежем квасе. B его замкнутой жизни и не могло быть никаких особых затрат. Поэтому его капитал, во всяком случае, не мог умень­шиться. Это очевидно и не требует дальнейших доказа­тельств. Между тем, этого капитала не оказалось ни на­лицо, ни на хранении при производстве описей судебных приставов, начатых чрез четыре дня после смерти обла­дателя, имущество которого было опечатано полицией лишь чрез десять часов послё обнаружения его кончины. Отчего так поздно — вопреки закону и обычаю? Оттого, что полиции дано было знать не тотчас, а лишь через 8 часов по смерти, так как находившийся при умершем Сусленников запретил садовнику, дворникам и слуге это делать раньше, внушив им вообще молчать о случившемся.

Кто же этот Сусленников, который, лишь съездив B город и привезя приятеля, разрешает уведомить поли­цию? Я друг покойного, — заявляет он сам о себе,—и друг стародавний, с 1843 года. Без меня, говорит он, Со­лодовников не мог ни есть, ни пить, меня одного любил он, никого не любивший, меня встречал с радостью, мне доверял вполне и безусловно. Хотелось бы верить этому: хорошая и прочная дружба в наше время — вещь редкая! Ho звание друга как-то противоречит поведению Суслен^ никова тотчас после того, как многолетние добрые отно­шения порваны смертью. Брошенное на произвол при­слуги тело, суетливая беготня по дому и вся обстановка обмывания как-то не вяжутся с естественным огорчением верного и любимого друга, который, имея, по собствен­ным словам, мягкие руки, ежедневно натирал разными мазями то самое тело, над которым, в присутствии этого друга и куривших посетителей, глумились стукнувшие его головою об пол дворники... A где есть противоре­чие, там законное место сомнению. Под влиянием этого сомнения вспоминается нам многое, выслушанное здесь, на суде.

Где, в самом деле, указания на необходимые свойства дружбы в отношениях Солодовникова к Сусленникову, где уважение, доверие, забота о друге? Солодовников, по сло-: вам подсудимого, будто бы предлагал ему за деньги же-: ниться на своей «содержанке», считал его — в разговоре с Куликовым и Гecce — человеком, готовым на все И СПО-: собным его задушить, и, выражая нежелание оставлять его у себя ночевать, применял к нему названия, из кото­рых «разбойник» еще было не худшим. Таково уважение к нему Солодовникова. Посмотрим на заботу о нем, на любовь к нему. Сам Сусленников заявляет здесь, что по­койный друг его обращался с ним тиранически, радовался расстройству его дел и держал его на семи рублях в ме­сяц жалованья, возлагая на него самые разнообразные поручения. Доктору Гессе последний, ругая подсудимого, говорил, что собирается прогнать его и что отпустит его «без штанов, как крысу»... Покойный был болен долго, мог и должен был, хотя бы по временам, ожидать смерти, а между тем мы не находим ни малейшего следа завеща­тельных распоряжений в пользу осиротелого друга... Та­кова забота о Сусленникове.

Взглянем на доверие. Хотя то, что мы знаем о степе­ни уважения Солодовникова к подсудимому, могло бы служить и для оценки степени доверия к нему, но нельзя, однако, обойти фактов, указываемых им здесь. Итак, прежде всего — поездка в Москву для вручения таинст­венному старцу таинственного пакета с деньгами, заши­того собственноручно Солодовниковым в карман Суслен- никова. По рассказу подсудимого, это произошло во вре­мя производства, в Моршанском уезде, дела об известном скопце Плотицыне, так что приходится заключить, что или Солодовников боялся своего привлечения к скопче­скому делу, или же оказывал тамбовским скопцам, нахо­дившимся, вследствие ареста их главы и покровителя, в удрученном положении, материальную помощь. Ho ни то­го, ни другого быть не могло. Из следственного дела вид­но, что показание Солодовникова о насильственном ос­коплении его в отрочестве братом вполне подтвердилось и что не только всякое производство о нем было прекра­щено, но что император Николай, в справедливом участии к судьбе несчастного2 повелел не чинить ему никаких пре­пятствий в пользовании теми правами, которых заведо­мые скопцы, по закону, лишены. И вы знаете, что в на­чале пятидесятых годов Солодовников служил в выборной должности заседателя надворного суда. Следовательно, ему лично нечего было бояться, когда над виновниками его увечья, над скопцами, разразилась судейская буря. По этой же самой причине, не имея с ними ничего общего, он не мог и принимать какого.-либо материального уча­стия в их судьбе — и когда же? в последние годы своей более чем расчетливой жизни... Весь этот рассказ несом­ненно вымышлен.

Затем нам могут указать, что доверие выразилось в поручениях окончить дело у мирового судьи и продать бриллианты из иконы св. Николая Чудотворца. Но.дове- рие по делу с обиженною кухаркою было вынужденное: не дворника же или садовника посылать в заседание? Да и это доверие было, если верить словам самого Сусленни­кова, им обмануто. Он утаил, что кухарка просила всего 100 руб. «бесчестья» и что ей в иске отказано, а ограни­чился глухим указанием, что «покончил» дело, оставив Солодовникова в уверенности, что на это окончание дела пошли данные ему 10 тыс. руб. серебром. Он здесь гово­рит, что Солодовников их молчаливо дал ему в награду, не спросив об условиях примирения. Ho этому противо­речит его же собственный рассказ о том, что, узнав, на­кануне смерти, об удержанных Сусленниковым деньгах, Солодовников радостно и на коленях благодарил бога, не допустившего его умереть должником своего друга. И если мы поверим трогательной картине, изображающей уми­равшего от водяной в груди и в ногах стоящим на коле­нях, то тем самым мы признаем, что он считал 10 тыс. руб. ушедшими на окончание дела, а не в карман Сусленнико­ва, т. e. что он был обманут. A если не поверим этой кар­тине, то в интересах самого подсудимого лучше всего это доказательство доверия оставить без рассмотрения.

Что же касается драгоценной иконы, из которой были вынуты бриллианты, то рассказ о поручении Солодовни* кова вынуть их и продать, причем скупой, «тиранический» старик даже и не спросил о результате своего поручения, разлетается как дым ввиду позднейшего рассказа того же Сусленникова о том же поручении, сделанном уже на* следником умершего, Василием Солодовникбвым, три ме* сяца спустя. Оба рассказа противоречат один другому и служат очень зыбким основанием к заключению о дове­рии. Одно из них вытекает, однако, несомненно, еслитоль- ко не отвергнуть оба, как лживые, — это то, что в каж­дом из этих случаев подсудимый не отдал вырученных де­нег доверителям и после смерти каждого окончательно присвоил их себе.

Итак, вот в каком виде представляется дружба Соло­довникова с подсудимым. Ee размер и свойства дают воз­можность оценить истинное достоинство повествований Сусленникова об источнике его обогащения. Мы знаем, что до смерти Солодовникова он был ввесьманезавидномма- териальном положении. Комната в Петербурге и 7 руб. жалованья в месяц, с обязанностью ездить на дачу — вот все, что имел он. Недаром Солодовников грозился, что он уйдет от него, как и пришел, «без штанов»... Когда на­чалось дело о расхищении имущества, следственная власть долго медлила привлечением ,Сусленникова. Эта медлен­ность, могшая иметь, по-видимому, неблагоприятные для правосудия последствия, оказалась, однако, весьма по­лезною. Сусленников, успокоившись за свою судьбу, ни­кем не тревожимый, уверенный, что дело будет предано «воле божией», ободрился, встрепенулся и начал свои обо­роты, так что когда произвели у него, через семь месяцев по смерти Солодовникова, обыск, то он оказался богатым человеком.

Вы слышали, что у него нашли на 40 тыс. руб. вексе­лей, счеты, указывающие на обладание пятипроцентны­ми банковыми билетами на 35 тыс. руб., а в наличности 950 руб. и на 7 тыс. тех же пятипроцентных билетов. Век­селя выданы ему и обороты с пятипроцентными билетами произведены уже после смерти Солодовникова. Он заяв­ляет нам, что состояние его составилось иѣ 10 тыс. руб., утаенных в 1868 году при окончании дела с обиженною кухаркою, и из 15 тыс. руб., данных Солодовниковым на­кануне смерти в благодарность за службу и дружбу. K этим деньгам, согласно его последним объяснениям, на­до прибавить еще около 3800 руб., вырученных за кольцо Покойного и за бриллианты с образа. Итого 28800 руб. Посмотрим на это объяснение сначала с цифровой сторо­ны. Сусленников до смерти Солодовникова ничего не имел, кроме 10 тыс. Через семь месяцев после этой смер­ти у него около 83 тыс. Откуда же взялось свыше 54 тыс. руб.? Этого он объяснить не может. Предположим, что часть этой суммы, даже половина ее, отдана под вексе­ля— все-таки откуда же взялись лишних 27 тыс.? При­том значительная часть векселей писана ранее, чем счеты на продажу пятипроцентных билетов, а с начала след­ствия, с первого допроса обвиняемого еще в качестве сви­детеля, прошло семь месяцев, и в это время, на всякий случай, наличность можно было поместить в верные руки безопасно и для постороннего взора — бесследно. Нако­нец, были же в этот промежуток и расходы. По словам подсудимого, он истратил на содержание дачи и дома 3 тыс. руб. и с осени прошлого года повел, по показанию свидетеля Мосолова, жизнь на широкую ногу, стал ездить в Москву в спальном вагоне первого класса и т. д. Таким образом, цифры плохо вяжутся с рассказом о щедрости Солодовникова: они ее далеко превышают...

Посмотрим на способ происхождения этих средств согласно тому же рассказу. Вы уже знаете, господа при­сяжные, покойного Солодовникова и, конечно, так же как и я, сомневаетесь в такой несогласной с его характером щедрости. B самом деле, как мало похожа на покойного подобная щедрость! Считать и учитывать каждую копей­ку, во всем себе отказывать — и забыть про 10 тыс., му* чаясь в то же время при мысли, что можно наградить друга лишь 15, а не 25 тыс., как бы следовало; жить для себя, думать исключительно о себе — и оставлять на рас* ходы по смерти всего 28 руб.; всю жизнь быть аккурат* ным и деловитым, а вместо завещания с торжественным признанием услуг ближайшего человека—>сунуть ему деньги тайком, без свидетелей этой щедрости... это все совершенно неправдоподобно! И притом, разве Солодов­ников мог знать, что в ту же ночь умрет внезапно, один, беспомощно, чтобы лишить себя этой денежной налично­сти, которую имеет? И почему же Сусленников не по^ спешил рассказать о своем счастии окружающим, как пре­дупредительно рассказывал о том впоследствии Мосолову и другим, мало знакомым лицам. Наконец, выходит, что покойный отдал Сусленникову всю свою наличность, а отдал он будто бы 15 тыс. руб. Ho друг и советник под* судимого Любавин настойчиво заявлял здесь, что Соло* довников получил свои 30 тыс., бывшие на текущем сче­ту, еще в мае. C мая Солодовников никуда не выезжал, виделся лишь с доктором, которого, по словаМ подсудимо­го, не любил и которому ничего не оставил, B августе он умер. Ужели он прожилвтрисполовиноюмесяца15 тыс. руб.? Ужели он, жизнь которого мы знаем, проживал до 50 тыс. руб. B год?

Затем последнее замечание по этому вопросу. Суслен­ников облагодетельствован, его служба оценена, но бла* годетель, поблагодарив «Яшу» за то, чтототутаилЮтыс. и тем «успокоил» его последние минуты, замолк навеки... Чего же суетится так этот облагодетельствованный, бро­сает покойного без призора, рыщет по городу и ведет се­бя сам и позволяет другим вести себя около усопшего без всякого уважения к месту и событию? Что такое та­скает он под полою, сторонясь от доктора Гессе? Что такое засовывает он себе под пиджак, не замечая следяще­го за ним из другой комнаты Колосова? Почему он бе­гает из спальни умершего к себе наверх? Чего он ищет в комоде и ящиках, отпирая их разными ключами? Где, если не скорбь друга, то благодарность только что ода* ренного; где, если не благодарность, то простое приличие поведения самого развитого из домочадцев покойного!? Он отрицает свои похождения в утро обнаружения смер* ти Солодовникова, но перед нами точные, ясные и совер* шенно определенные показания Колосова, дворников и садовника, которому, посланному впоследствии известить полицию, он подарил искусственную челюсть умершего, проданную за 25 руб. Показания эти подкрепляются сло­вами Гессе и пустотою в денежных хранилищах Солодов­никова. Где записные и расходные книги хозяина, кото­рый «все замечал и за все бранился», веденные подобно дневнику, из года в год, в величайшем порядке? Они ис­чезли бесследно, а вместо них явилась какая-то расписка Любавина на 7 тыс., против которой он «не хотел спо­рить», несмотря на то, что текущий счет Солодовникова был исчерпан еще в мае. Поэтому я верю показаниям этих свидетелей, верю и тому, что подсудимый жаловался Ко­лосову, что его трясет лихорадка... Это была, вероятно, лихорадка стяжания.

Ho — скажут нам — вы забываете, что Сусленников явился к доктору Гессе и заявил, что ему дали знать в го­род о смерти Солодовникова. Это я имею в виду, но имею в виду и то, что он знал, что Гесседежурныйпобольнице и отлучиться не может, о чем сам, накануне, бывши на даче, заявил Сусленникову и больному. Поэтому приезд Гессе на дачу, где уже снова был подсудимый, привез* ший и Любавина, был неожиданностью; этому приезду надо, конечно, приписывать снятие запрещения уведом­лять полицию и посылку туда садовника Алимпиева.

Подсудимый, думается мне, сам сознавал, что отсут­ствия правдоподобного объяснения происхождения его капитала и отрицания раскрытых следствием фактов — мало. Поэтому он расширяет свои оборонительные работы и делает вылазки против свидетелей. Надо доказать, что похищать было нечего, ибо средства Солодовникова ушли на какое-то таинственное назначение — и вот является по­вествование о загадочном московском старце. Ho мы уже видели, что этот рассказ есть плохо обдуманный вымы­сел. Надо доказать, что свидетелям верить нельзя — и является рассказ о краже кольца покойного Колосовым,

0 пропавшей у него жилетке, в кармане которой было «до­статочно», делаются намеки на небескорыстное отношение Куликова и Гессе к своему куму. Но если перстень был действительно украден Колосовым, то зачем же Суслен? ников дал за него 50 руб. и сам его перепродал за 1600 руб., а не отобрал просто, да еще пригрозив, не от­дал наследнику? Простое объяснение Колосова разбивает и историю о зашитых в жилетке капиталах. B ней было 70 руб., накопленных от жалованья. O потере их он и плакался прачке. Если он такой нечистый на руку чело­век, то зачем же Любавин, по просьбе Сусленникова, пред­лагал ему у себя во всякое время место? Правда, Люба­вин потом не дал места, но это произошло после показа­ния Колосова у следователя, причем он обнаружил не всегда удобную привычку любопытствовать и болтать о результатах своего любопытства. Признавая вполне по­нятным ожидание, что богатый и одинокий старик оста­вил что-нибудь своим крестникам, и не видя в этом ожидании никакого подрыва правдивости показаний Кули­кова и Гессе, обращаюсь, наконец, к иконе св. Николая Чудотворца. Проданные Иванову бриллианты подарил ка­пельмейстер Лядов, говорил сначала Сусленников, 15 ап­реля. За что? Надо спросить Лядова... Ho Лядов умер

1 апреля. Ссылка на мертвого редко бывает успешна и никогда не возбуждает полного доверия. A тут еще ока^ зывается, что ювелиру Иванову продано около 427г кара­тов, а по экспертизе Гау — из иконы вынуты именно от 40 до 45 каратов. Тогда дается другое объяснение. Брил­лианты вынуты по приказанию Солодовникова, пред его смертью, но не отданы, в ожидании переезда в город/ Ho оказывае?ся, что бриллианты заменены стразами почему- то не все и что это сделано в ноябре. A Солодовников умер в августе. И вот является третье объяснение: брил­лианты просил вынуть наследник, Василий Солодовников, нуждавшийся в деньгах до ввода во владение наследством и полагавший, что монахам в Валааме, куда предназначал­ся образ, все равно, будут ли в нем бриллианты или стразы. Подсудимый не мог дать денег — и продал бриЛ- лианты, но денег не отдал. Почему не мог дать наслед­нику денег? Ведь он только что получил от покойника 15 тыс. и долг был бы обеспечен охраненным имуществом, домом, дачею... Почему, наконец, не отдал вырученных денег? И это объяснение, сшитое белыми нитками, яв­ляется здесь лишь впервые — и, главное, опирается на мертвого, ибо Василий Солодовников тоже умер... Вооб­ще, что за странное отношение у подсудимого ко вверяе­мым ему деньгам! Он все ждет удобного случая, чтобы отдать их, — и все никак не соберется, покуда смерть, на­ступающая или наступившая, не избавит его от этой го­рестной обязанности. И 10 тыс., предназначавшиеся буд­то бы кухарке, и вырученное из хищнических рук кольцо, и деньги за бриллианты — все это не отдано своевремен­но тому, кому следовало по праву...

Однако довольно. Дело это, по моему мнению, долж­но быть ясно вам, господа присяжные, и его незачем да­лее разъяснять. Я обвиняю Сусленникова в том, что, вос­пользовавшись смертью Солодовникова, он похитил, на­сколько мог, его имущество, — на большую сумму, BO вся­ком случае, во много раз превышающую 300 руб., о ко­торых говорит карательный закон.

Подсудимый говорит, что одним из оснбваний любви к нему Солодовникова было то, что у него мягкие руки, удобные и приятные для растирания. Быть может, ваш приговор докажет, что у него руки не только мягкие, HO и длинные...

Господа судьи, господа присяжные заседатели! Дело, подлежащее нашему обсуждению, и по свойству преступления, и по его сложности выходит из ряда дел обыкновенных. Преступления, принадлежащие к разряду многообразных подлогов, отличаются от большинства дру­гих преступлений, между прочим, одною резкою харак­теристическою чертою: в большей части преступлений об­виняемые становятся более или менее в явно враждебные отношения к лицу потерпевшему и действуют поэтому, не всегда имея возможность тщательно обдумать все эти поступки, все предусмотреть, что нужно устранить, и об­ставить свои действия так, чтобы потом, в случае пресле­дования, предстать, по-видимому, чистыми и по возмож­ности неуязвимыми; напротив, преступление подлога со­вершается всегда путем длинного ряда приготовительных действий и почти всегда таким образом, что виновный имеет возможность обдумать каждый свой шаг, предусмот­реть его последствия и рассчитать все шансы успеха. Кро­ме того, это последнее преступление не совершается ни­когда под влиянием кратковременного увлечения, под дав­лением случайно и нежданно сложившихся обстоятельств, но осуществляется спокойно и, так сказать, разумно. Су­щественный признак этого преступления составляет об­ман, в который вводятся лица, против которых направлен подлог. Поэтому очень часто бессознательным помощни­ком, пособником, средством для совершения подлога яв­ляется тот, против кого он совершается, является лицо

слишком доверчивое, мало осторожное. Иногда такое ли­цо своею неосмотрительностью помогает обвиняемому, само прикладывая руку к своему разорению, как это было и в настоящем деле. Вот почему подобного рода преступ­ление представляет для исследования подчас большие трудности и они увеличиваются еще и тем, что подлог совершается большею частью в обстановке, исключающей всякую возможность добыть свидетелей самого содеяния тех действий, в которых выразилась преступная мысль об­виняемого. Поэтому в таких делах, быть может, более, чем в каких-либо других, необходимо вглядеться в жи­тейскую обстановку участвующих в деле лиц, посмотреть на их взаимные отношения, разобрать и оценить их. Преж­де чем приступить к разбору улик, следует постараться вывести из оценки этих’ отношений возможность или не­возможность совершения тех деяний и происхождения тех обстоятельств, которые подали повод к возникновению вопроса о преступлении. Поэтому и в настоящем случае я прежде всего обращаюсь к бытовой стороне данного де­ла. Краткий очерк личности и обстановки как княгини Щербатовой, так и подсудимых должен ответить на во- пррс о том, действительно ли мог быть совершен в настоя­щем случае подлог.

Первый вопрос, возникающий при рассмотрении дела с этой точки зрения, есть вопрос о том, существовали ли между княгинею Щербатовою и подсудимым Tорчаловским такие отношения, которые давали бы основания к сделке, по поводу которой возбужден вопрос о подлоге, вынуж­дающий нас разбирать настоящее дело? Возможно ли, по существовавшим между княгиней Щербатовой и Торча- ловским отношениям, чтоб она дала Торчаловскому до­кумент, по которому обещалась заплатить ему 35 тыс. руб. по первому требованию за его почтительность в качестве посаженого сына и за его особенное усердие в управлении ее делами? При разрешении этого вопроса неизбежно при­ходится обратиться к личности покойной княгини Щер-: батовой. Мы имели перед собой группу разнообразней­ших свидетелей. Они в резких и выпуклых чертах изо­бразили всю домашнюю обстановку и самую личность княгини Щербатовой. Каждое из этих показаний, начи­ная с правдоподобных до грубости показаний мирового судьи и кончая наивно-достоверным показанием Констан­тиновой, каждое прибавляет новую черту, новое освеще­ние к личности княгини Щербатовой, и благодаря этим по­казаниям эта личность, так сказать, встает из гроба и оживает пред нами во всей своей непривлекательной ори­гинальности. Княгиня Щербатова — женщина простого зва­ния, бывшая за тремя мужьями, повышавшаяся чрез за­мужество по общественной лестнице и дошедшая до ти­тула княгини, чуждая какого-либо воспитания, — послед-* ний год жизни проживала в своем обширном доме по За- харьевской улице в Петербурге. Ей шел восьмой десяток, так как она вышла замуж еще в 1812 году. Она не знала грамоте, ничего не могла читать и умела только подпи­сывать свое имя, так что с принятием титула княгини, по показанию свидетельницы Константиновой, приживалке Настасье Николаевне стоило немалых> трудов выучить ее подписываться своим новым званием и фамилиею. Имея молодого и цветущего мужа, носящего громкий титул и почти безвыходно пребывающего в долговом отделении, княгиня обладает довольно большим состоянием, но не пользуется ни одним из удобств, даваемых большими средствами; она проживает в среде приживалок, компаньо- нок ji разных приближенных старушек, которые льстят ей, пользуются крохами, падающими с ее скудного стола, и терпеливо облепили ее со всех сторон в надежде на бу­дущие блага. Княгиня подвержена, по словам Бартошеви- ча, «семи болезням», но любит наряжаться, хвастается и величается своими бриллиантами, как ребенок игрушка­ми, постоянно преувеличивая их стоимость. Ho в то же время облеченная в свои наряды и бриллианты, она тре­бует грошей от своей доверенной «Маруськи» и сама по­купает молоко, которое хранит у себя, в спальне, боясь, чтобы ее не обсчитала ключница. Соединение мелкой ска­редности и скупости, доходящей, как выразился один сви­детель, «до гадости», с желанием молодиться, с суетным тщеславием и с отсутствием всяких семейных отношений к купленному мужу, возвращенному обратно в долговое отделение по миновании надобности, — вот выдающиеся черты характера княгини Щербатовой. Мы знаем мно­го примеров ее скупости; свидетели постарались обри­совать эту сторону ее натуры. Благодаря им мы узнали, между, прочим, что если она решалась казаться почему- либо доброю и кому-нибудь помогала пустяками, то эта помощь разрасталась в ее рассказах до огромных разме­ров и немедленно оглашалась по всему дому. Невольно возникает вопрос: возможно ли, чтобы такая женщина ре­шилась подарить 35 тыс. руб. подсудимому Торчаловско­му? Полагаю, что на этот вопрос приходится отвечать только отрицательно. Это невозможно ни по главным чер­там ее характера, ни по тем общим свойствам, которые присущи большинству людей. Уменье оказывать милосер­дие, творить добро украдкою и делать благодеяния так, чтобы правая рука не знала, что делает левая, одним словом, — способность оказывать помощь ближнему 6e& особых разговоров о своем деле и не взимая, так сказать, процентов в виде чужой признательности — удел не мно­гих натур и требует тонкого духовного развития. Такие люди, конечно, попадаются в жизни, но в большинстве случаев бывает не так, и, к сожалению, очень часто бла­годеяния носят в себе неизбежную горечь оглашения и самовосхвалений благодетеля, а подчас — и его попреков. И княгиня Щербатова, насколько мы с ней познакоми­лись, не должна была быть свободна от этого свойства. Возможно ли, чтобы она, повествовавшая на весь дом о каждом рубле, кому-либо данном, хваставшая каждой мел­кой жертвой, собиравшая жадною рукою медные гроши, возможно ли, чтобы она пожертвовала 35 тыс. руб. или выдала расписку в эту сумму, зная, что у ней могут за­тем потребовать эти деньги каждую минуту? Стала ли бы об этом молчать и скрывать свою щедрую подачку она, которая окончательно прогнала мужа от себя за то, что он продал подаренную ею шубу, и, держа его в дол­говом отделении, дозволяла описывать свое имущество по иску в 5 тыс. руб., между тем как у ней были обшир­ные средства для уплаты? Ужели такая женщина подарит 35 тыс. руб., не говоря об этом никому ни одного слова, не требуя затем от получившего подарок никаких знаков особого, исключительного уважения, не указывая на все сделанное окружающим, которые, глядя на княжую щед­рость, стали бы еще более почтительны, еще более покорны и сладкоречивы в надежде и сами получить соот­ветствующую награду за свою службу? Даже Константи­новой, этой верной слуге, которой она постоянно говари­вала, что не забудет ее, она ничего, однако, не оставила, а между тем Торчаловскому, услугами которого была не- довольна, подарила 35 тыс. руб. Этого, очевидно, не мог­ло быть. Княгинк Щербатова была бы в этом случае не верна самой себе. A она была человек в своем роде цель­ный и последовательный.

Перехожу к Торчаловскому. Торчаловский впервые яв­ляется около княгини Щербатовой, тогда еще Барышни­ковой, в 1849 году. Незначительный чиновник, он поль­зуется покровительством богатой генеральши, просит ее быть его посаженой матерью и затем получает у ней в квартире каморку рколо кухни и пищу с ее стола. Ho ге­неральша или генерал, для нас это в настоящем случае безразлично, не дают своего покровительства даром, и вследствие этого однажды Торчаловский посылается по­торопить запряганье лошадей, — его чиновная гордость оскорбляется, он не идет и его прогоняют. Несколько лет о Торчаловском не слышно, но затем, в 1859 году, он яв­ляется уже управляющим имением княгини Щербатовой в Черниговской губернии. Каким образом это сделалось — нам неизвестно, но, судя по тому, что мы слышали на су­дебном следствии о личности Торчаловского, нет ничего удивительного, что он снова вкрался в милость княгини. Он обрисован различными свидетелями так, что его нель­зя не признать человеком умным, житейски опытным и ловким, прежде всего ловким. Таким очертил его и ми­ровой судья Майков. Обладая такими свойствами, Тор­чаловский успевает снова помириться с генеральшею Ба- рышниковою. Он управляет ее имением, однако недолго — с 12 ноября 1859 г. до 25 мая 1860 г., всего около полу- года. Чрез полгода будущая княгиня Щербатова опять его прогоняет и, по словам свидетелей, «ругательски его ругает» за то, что он поступил с ней дурно и не оправдал ее доверия. При этом рассказывается о каком-то доме, по­строенном из ее леса. Торчаловский заявляет, что все это неправда, так как он служил хорошо, причем лучшим до­казательством его ревности к хозяйству покойной княгин ни может служить представленный им к делу документ, состоящий из одобрительного свидетельства, выданного ему крестьянами черниговского имения Щербатовой и местным церковным причтом. Ho, вглядываясь в этот до­кумент, приходится признать, что представление его Тор­чаловским отчасти подтверждает тот отзыв княгини Щер­батовой, о котором сейчас было упомянуто. Во-первых, документ этот выдан Торчаловскому слишком через IV2r0- да после того, как он оставил службу у княгини, тогда, ког­да он уже служил в Петербурге в департаменте герольдии *, и выдан ему по его письменной просьбе. Для чего ему понадобилось подобное свидетельство? Если оно выдано ему для поступления на государственную службу, для того, чтобы показать себя с хорошей стороны в глазах будущего начальства, то для этого едва ли достаточно подобного удостоверения, которое обличает только хо­зяйственные способности Торчаловского. Ho надо пола­гать, что этих качеств вовсе не требовалось для него для прохождения государственной службы по ведомству ге­рольдии, тем более, что в ней он оставался и впоследствии, несмотря даже на возбуждение против него обвинения в подлоге. Если ему нужно было зарекомендовать себя во мнении частных лиц, то в таком случае не проще ли было бы достать подобный документ прямо от хозяина, у которого он служил, достать одобрительный аттестат от княгини Щербатовой, а не от крестьян или местного прич­та? Что такое в самом деле это свидетельство? B нем кре­стьяне говорят, что такой-то всегда свои обязанности исполнял рачительно и приводил их к повиновению сред­ствами, указанными в законе. Это было в 1861 году, во время переходное, когда крестьян более всего, конечно, интересовало устройство своего собственного быта. Что же значит, что такой-то исполнял свои обязанности рачи­тельно и приводил крестьян к повиновению? He значит ли это, что он не делал явных злоупотреблений, которые да­же чуждыми барскому хозяйству людьми были бы заме­чены, и не употреблял такого свойства принудительных мер, которые даже при существовании крепостного права были запрещены... B свидетельстве причта удостоверяется, что Торчаловский ни в чем предосудительном не был за­мечен, но и это свидетельство, при том положении глав­ного управляющего, которое имел Торчаловский в по­мещичьем селе, при том приниженном и зависимом поло­жении, в котором обыкновенно находится сельский причт не только относительно своих помещиков, но и их управ­ляющих, такое свидетельство, говорю я, не имеет ника­кого серьезного значения. Да и к чему все эти свидетель­ства от крестьян, от причта, когда нужно только одно свидетельство от княгини Щербатовой? Ho такого сви­детельства у Торчаловского нет и быть не могло потому, что княгиня Щербатова не выдала бы такого удостовере­ния о добропорядочности человеку, которого бранила всем окружающим, и я поЛагаю, что все эти поздние по~ хвальные листы от крестьян и причта явились именно вви* ду жалоб княгини, вследствие желания Торчаловского иметь против ее укоров некоторые документы, которыми на первый взгляд удостоверялось бы, что он вовсе не такой дурной человек, как она об нем рассказывает. Как бы то ни было, но после 1859 года Торчаловский уда­ляется и является снова лишь в 1869 году. Княгиня Щер­батова устарела, ее «мот», как она называла своего мужа, сидит в долговом отделении, напрасно подсылая к своей супруге заступников, ходатайствам которых она не придает никакой цены. Ho вот от него является к княгине Тор­чаловский, который предпосылает себе письмо. Мы слы­шали здесь это письмо: в немТорчаловскийпроситзабыть прошедшее, которого более не существует, говорит, что он исправился и «может гордиться в своей сфере и даже бытъ полезным в сфере высшей». Это письмо, содержащее, между прочим, в себе подтверждение нелестных отзывов о нем княгини, производит, однако, свое действие. Скром­ное сознание своей вины, указание на провидение и покорный тон письма трогают ее любящее униженную покорность сердце. Он является, его принимают... Вто­рое письмо, которое было прочитано здесь, носит TOT же характер. B этом письме княгиня, к которой Торчаловский в первом письме обращался официально, становится для него «милой, доброй мамашей», принимает то свя­щенное имя, которого он не произносил уже 20 лет. Тор­чаловский отказывается от дел князя; он обезоружен до­бротою княгини, преклоняется перед ее умом и удивляет­ся той верной оценке людей, которую она умеет делать. Он весь, всецело, готов служить ей, насколько хватит сил. Такими медоточивыми речами Торчаловский окончатель­но возвращает себе расположение княгини. Оно, впрочем, весьма понятно — и Торчаловский верно рассчитал. Кня­гиня благодаря ему вырастает в собственных глазах. Она — полуграмотная, неразвитая женщина — является замечательно умною, даже более, является глубоко муд­рою, которой нельзя не удивляться. Лесть — орудие мо­гучее против людей и потоньше Щербатовой — и Торча­ловский благодаря этому орудию снова допущен к делам княгини. Ho, однако, на время приобретенное располо­жение не сопровождается Доверием подозрительной ста­рухи: здесь был дан целый ряд свидетельёких показа­ний, которые удостоверяют, что княгйня более доверяла дворнику Аверьянову, чем Торчаловскому. Вскоре после водворения Торчаловского онаужеворчливозаявлялаБар- тошевичу, что у ней полон дом жильцов, а денег нет.Аза- тем начинаются и проявление полного недоверия, и те резкие выражения, те бранные эпитеты, которые, по сло­вам свидетелей, выставленных самим же Торчаловским, княгиня употребляла, говоря о нем, — та самая княгиня, которая, по письменному признанию его, умела делать такую верную оценку людям.

Таковы два главных действующих лица в этом деле. Где же указание на то, что между ними существовали та­кие отношения, которые давали бы возможность предпола­гать, что одно из этих лиц могло подарить другому 35 тыс. руб.? Таких отношений между ними, очевидно, не могло существовать и не существовало. Ho посмотрим за­тем, не было ли каких-нибудь побочных, посторонних при­чин, которые могли бы сами по себе вызвать подобную сделку между княгиней и подсудимым. B сделке значится, что 35 тыс. княгиня дает за почтительность к ней Торча­ловского в качестве ее посаженого сына и за хорошее управление ее делами. Ho почтительность в качестве поса­женого сына есть качество очень неопределенного свой­ства: Надо полагать, что князь Щербатов был гораздо по­чтительнее к своей престарелой, богатой законной жене, но она и его не пускала к себе и оставляла без гроша си­деть в знаменитом доме Тарасова; притомпочтительность Торчаловского ни в чем особенно не выразилась, а если в письмах его содержится изрядная доля льстивых выра­жений относительно княгини Щербатовой, то вместе C этим целым рядом свидетелей объяснено, что ее выраже­ния о Торчаловском далеко не были ласковы и не обли­чали, чтобы его почтительность ее особенно трогала. Если эти 35 тыс. даны Торчаловскому за его хорошее управление имением княгини, то ничем не доказано, что он управлял таким образом, а напротив, ничем не может быть опровергнуто, что, по ее настойчивым и неоднократ­ным отзывам, он управлял очень дурно имением в Черни­говской губернии и домом в Петербурге. При этом за управление домом в течение нескольких месяцев он полу­чал жалованье, на что указывают две расписки в деле. Они выданы за время с 4 августа по 4 ноября. Может быть, скажут, что за дальнейшее время нет расписок. Это правда. Ho вот что по этому поводу можно сказать; если нет за дальнейшее время расписок, то за первое время есть две расписки на одну и ту же сумму, которая ему следо^ вала с 4 августа по 4 сентября. Нам скажут, что это яви* лось вследствие безалаберности княгини, которая, утратив одну расписку, потребовала написания другой, а затем утраченная записка нашлась. Пусть будет так, но в таком случае нам дано объяснение и того, почему нет дальней* ших расписок. Итак, Торчаловский далеко не блестящим образом управлял у княгини Щербатовой, вызывая no-: стоянно ее неудовольствие, получал жалованье, следова­тельно, служил не безвозмездно, да и служил-то всего-на­всего у княгини в течение двадцати лет только один год: полгода в Черниговской губернии и полгода в Петербурге. Возможно ли, чтобы за это княгиня Щербатова дала ему 35 тыс. руб.?! Так ли она вознаграждала услуги? Изве­стно, например, из дела, что за княгиню Щербатову, быв­шую в то время вдовою генерала Барышникова, сватался, поддерживаемый сильным покровительством, барон Эн* гельгардт, к которомукнягинябылавесьмарасположена и дочь которого очень любила, постоянно держала при себе и считала своим другом. Между тем, госпожа Энгельгардт, после всех сделанных ею княгине дружеских услуг, после долгих годов «дружбы» с тяжелой и требовательной ста* рой женщиной, получила лишь по завещанию 25 тыс. руб. Это был самый большой дар княгини и притом дар, кото­рый госпожа Энгельгардт могла получить только после смерти дарительницы. Вседругиеприближенныелица,при- живалки и компаньонки, которым, конечно, немало при­шлось поработать на княгиню и поиспытать ее капризов, получили сущие пустяки. A они, конечно, послужили по­больше Торчаловского...

Обратимся к другой стороне дела: к форме самой рас­писки и к действиям подсудимого Торчаловского относи­тельно этой расписки. Расписка эта в 35 тыс. руб., а ме­жду тем написана на простой бумаге, следовательно, яв* ляется домашним документом, т. e. таким документом, что, когда Торчаловский приносит его присяжному поверенно* му Полетаеву, то последний тотчас же заявляет ему, что по этому документу будет спор о подлоге, потому что условие домашнее и на большую сумму. Этого, конечно, не мог не знать Торчаловский, который сам принадлежит к числу мелких ходатаев. Между тем, он придал документу форму чрезвычайно неопределенную, шаткую, некрепкую. Отчего же Торчаловский, зная нрав княгини, зная, что она часто ссорилась с людьми ей близкими из-за ничтожных денег, подлежавших уплате, отчего он не составил себе более твердого документа, почему не взял, например, заемное письмо или сохранную расписку, а ограничился таким про­стым документом? Зачем не оградил он себя по возмож­ности от будущих споров и пререканий самою твердостью и формальностью документа? Перейдем к способу соста­вления расписки. Торчаловский объясняет, что все дело сначала шло хорошо, что, выдавши ему расписку на 35 тыс. руб., княгиня хотя и могла ожидать каждый день требования уплаты, но тем не менее оставалась совершен­но спокойною и держала Торчаловского у себя. Ho это продолжалось лишь до тех пор, покуда Бартошевич, Ми- них и Энгельгардт, его исконные враги, не соединились вместе и не выжили его из дому посредством разных ос­корблений. Ho если для Торчаловского, который, по его словам, сумел приобрести наибольшее количество доверия и расположения княгини, эти люди были заклятыми вра­гами, то не гораздо ли лучше было их же и заставить быть свидетелями и расписаться на документе. Такимобразомон заставил бы этих людей не опровергать расписку, а явиться в суд свидетелями, утверждающими правильность распи­ски. Заставив своих врагов приложить руку к документу, он зажал бы им в то же время рот и совершенно себя обезопасил. Это так соответствовало бы и требованиям осторожности и естественному желанию выказать врагу свое над ним превосходство и торжество! Ho он ничего этого не сделал; он оставил своих врагов в стороне и вы­брал свидетелем другое лицо — дворника. Мы слышали, как дворник Аверьянов объяснял свое участие в этом деле. Свидетельница Константинова говорит,.что когдаонабыла перевезена из больницы в дом Торчаловского, то ее боль­ше всего поразило, даже испугало и оскорбило, то, что дворник этот держит себя с Торчаловским запанибрата, даже сидит рядом с ним и с нею, а Торчаловский по его уходе говорит: «Умный мужик Павел, ему не в дворниках бы быть». Эти слова служат лучшей характеристикой Аверьянова. Из всех его действий, из той роли, которую он играл на следствии, из того положения, которое он за­нял в этом деле, несомненно, следует, что он действитель­но человек умный. Он строго обдумал свой образ действий и дает здесь такие объяснения, которые, нисколько не объяснял обстоятельств дела относительно Торчаловского и даже нисколько его не оправдывая, самого Аверьянова совершенно ставят в тени, в стороне. Он говорит, чтопод- писание расписки происходило следующим образом: Тор* чаловский принес расписку к княгине, но читал ли он ей эту расписку, Аверьянов не знает, потому что был в дру­гой комнате и не слышал, а затем был позван в комнату княгини, и там Торчаловский просил княгиню позволить дворнику подписать расписку, — княгиня сказала: «Под­пиши, Павел». После этого Торчаловский вышел в сле­дующую комнату и прочел ему из числа нескольких бу­маг, бывших у него в руках, одну, которая и была той рас­пиской, о которой идет речь в настоящем деле, и затем, послав его снова к княгине, Торчаловский ушел в столо­вую, и когда через четверть часа туда пришел Аверьянов, тогда-то и совершилось подписание им расписки. Из этого объяснения выходит, что собственно Аверьянов не может удостоверить, ту ли действительно расписку он подписал, относительно которой ему говорила княгиня, так как он не знает, что именно читал ей Торчаловский. Она была в числе других документов, следовательно, княгине могли быть прочитаны и другие расписки, например в получении денег от жильцов. Таким образом, в показании Аверьяно­ва есть указание, что Торчаловский мог воспользоваться его простотою и дать ему подписать расписку, которая не была прочитана княгине, а прочитана лишь ему, Аверья­нову. C объяснениями Аверьянова, этого «умного Павла, которому бы не дворником быть», поневоле согласен и Торчаловский. Ho такое объяснение несправедливо. Если принять это толкование способа выдачи расписки, то ока* зывается, что Торчаловский приводит и заставляет распи­саться на расписке такого свидетеля, который, вполне подтверждал фактическую сторону дела в том виде, как он рассказал о ней пред нами* вместе с тем дает возмож­ность к разным предположениям и неприятным для Тор­чаловского толкованиям, нисколько не объясняя самой сущности дела. Ho разве можно довольствоваться таким свидетелем, разве можно действовать так неосторожно? Ведь Торчаловский — юрист, ходатай, отчего же он не прочел расписку княгине при Аверьянове, с ударением на цифру денег, которые давала ему княгиня; неужели можно допустить, чтобы княгиня так просто, без всякой тор­жественности, с ее стороны весьма естественной B этом случае, подписала документ и даже удержалась от того, чтобы не похвастаться перед Павлом и не сказать ему: «Вот смотри, Павел, как я награждаю людей, мне преданных!» Ничего этого нет, и расписка выдается как бы на ничтож­ную сумму, на несколько рублей. Свидетель ставится в такое положение, что может в сущности удостоверить, что подписал бумагу, которую ему подсунул Торчаловский. A княгиня, подымающая шум из-за грошей, неустанно стерегущая молоко, спокойно и лаконически говорит: «Подпиши, Павел», — даже не объяснив, что нужно под­писать! Разве это все в порядке вещей? Затем начинаются дальнейшие похождения Торчаловского с распискою. У него враги в доме княгини, они сживают его со свету, и что же? Получив расписку, он обратился именно к од­ному из этих своих врагов — к поверенному княгини Бар­тошевичу— и предложил ему 20%, или 7 тыс. руб., за то, чтобы он помог ему в этом деле, просил даже и не взы­скать, а просто помочь. Разве так стал бы делать человек, совершенно уверенный в своей правоте? Зачем он обра­тился к своему врагу Бартошевичу, за что он предлагал такое огромное вознаграждение? Мне кажется, что это можно объяснить единственно тем, что он нуждался в обе­зоружении своего главного и опасного противника. Он знал, что княгине осталось недолго жить, что около нее стоял один знающий дело и верный ей человек. Это был Бартошевич. Торчаловскому нужно было его обезоружить, сделать участником своих интересов, склонить на свою сто­рону. A этого можно достичь, только сделав Бартошевича своим поверенным. Вот почему он и обратился прежде всего к нему. Таковы были действия подсудимого. Я пола­гаю, что на все вопросы, вытекающие из житейской , обста­новки дела и поставленные мною в начале речи, получается ответ отрицательный. Отношений, допускающих такой зна­чительный дар со стороны княгини, между нею и Торча- ловским не существовало; формараспискинесоответствует значительности поставленной в ней суммы; способ ее со­ставления, а также и остальные действия Торчаловского не соответствуют тому, что следовало бы ожидать при существовании действительного документа на 35 тыс. руб. Ввиду этого, мне кажется, невозможно и признать суще­ствование тех фактов, тех обстоятельств, на которые ука­зывает подсудимый; следовательно, то, что противоречит этим фактам, что отрицает их, является правильным и справедливым. Поэтому есть основание утверждать, что расписка подложна и составлена преступною рукою.

Ho обязанность обвинителя не ограничивается одною отрицательною стороною дела, необходимо указать, как было совершено преступление, проследить тот путь, каким совершилось оно, и к отрицательной стороне дела, к раз­бору объяснений подсудимого прибавить положительную, состоящую в ряде улик и доказательств преступности его действий. K этой стороне дела я и приступаю.

Если сравнить действия человека, поступающего закон­но и правильно с уверенностью в своей правоте, с дей­ствиями человека преступного, то в них всегда можно под­метить резкие отличительные черты, яркие особенности. Человек, сознающий правоту своих действий, не будет го­ворить о них украдкою, не станет действовать, по возмож­ности, без свидетелей, не будет стараться затем подгово­рить их «на всякий случай», не станет скрывать следов того, что совершил, и запасаться такими данными, кото­рые должны лишить веры всех, кто может усомниться B правильности его действий.

Совершенно в обратном направлении будет действовать тот, кто сознает, что поступает нечисто и дурно. У него явятся и подставные свидетели, и сокрытие следов. Ино­гда на помощь правосудию придет и другое, довольно не­редко встречающееся в преступлениях свойство: виновный проболтается, проговорится и сам поможет таким образом разъяснить дело. Желание похвастать, неумение вовремя промолчать — слишком общие и частые явления в жизни человека. Иногда виновный дает против себя оружие, про­говаривается под влиянием отягощенной совести, которая настойчиво требует хоть косвенного признания. Ho чаще это бывает, когда он совершит какое-нибудь ловкое дей­ствие и видит в том силу и торжество своего ума. Он знает, что в известной среде, при известном нравственном уровне, его ловкие дела встретят сочувствие — и ему труд­но удержаться от желания похвастаться новым «дельцем», показать, как он умел обойти, провести всех. C подобного обстоятельства прихоДится начинать исследование улик и по настоящему делу. Оно случилось в камере мирового судьи Майкова. Подсудимый Торчаловский опровергает это обстоятельство, и некоторая сбивчивость показаний свидетелей Залеского и Пупырева дает, по-видимому, воз­можность защите подозревать правдивость этих показа^ ний. Ho я думаю, что это подозрение не будет основане то, чтобы числа сходились одно C1 другим с математическою точностью, а важно то, что дело качалось с письма мирового судьи, а письмо он мог послать, конечно, не иначе как вследствие рассказа Залеского, потому что судья мог узнать о дей­ствиях Торчаловского только от Залеского, который, в свою очередь, также не мог узнать об этом ниоткуда больше, как из рассказа самого Торчаловского. Это было, вероятно, посде того, как сделано было нотариальное за- явление Левестаму и подсудимый с готовою доверенностью в кармане явился к Залескому. Это было, очевидно, ме­жду 24 и 28 февраля, быть может, утром, 28. 1 или 2 марта Залеский рассказал обо всем мировому судье, ко­торый и написал товарищу прокурора. Приход Торчалов* ского к Залескому вполне понятен. Обеспечив себя нота­риальным заявлением, готовясь в начале марта предъявить совершенно неожиданно княгине Щербатовой иск, он мог возыметь желание зайти к приятелю, с которым обделы­вал разные дела по своим «хождениям у мирового судьи» и покровительством которого относительно сроков и оче­редей в делах пользовался. Этот покровитель мелких хо­датаев, их советник и помощник считался Торчаловским за доброго приятеля и пользовался, как видно из дела, его полнейшим доверием. Дельце обделано ловко — отчего не прихвастнуть другу, отчего не похвалиться своею лов­костью; дельце тонкое и рискованное — рассказав о нем вполголоса, можно, пожалуй, и совет добрый услышать, тем более, что, хотя оно и «на чеку», как говорится, но еще в ход не пущено — доверенность на имя Полетаева еще в кармане. Вот как может, вот как должен быть объ­яснен разговор Торчаловского с Залеским — разговор, под­слушанный Пупыревым.

Обращаясь ,к тому, что хотел сделать Торчаловский с распискою, полученною им от княгини Щербатовой, я до­пускаю следующее предположение, которое, как мне ка? жется, единственно и возможное в настоящем деле. Top-: чаловский кончал свои занятия у Щербатовой, княгиня удаляла его, и он должен был предвидеть, что рано или поздно дело неминуемо кончится этим. Поэтому надо было извлечь наибольшую выгоду из служения при полуграмот­ной старухе. Еще с декабря 1869 года, с каждым днем, здоровье княгини делается хуже и хуже, происходит не* сколько консилиумов, и, наконец, доктора предполагают, что больная проживет только до вскрытия Невы, т. e. до половины апреля. Почему же не воспользоваться выгоДамй своего положения, чтобы потом иметь возможность из иму­щества княгини получить львиную часть? И вот соста­вляется расписка, подсовывается к подписи княгине и яв­ляется свидетелем дворник. Приближается март месяц, Нева скоро вскроется, здоровье княгини делается с каж­дым днем все хуже и хуже, она слабеет и с первыми льди­нами уплывает в другой мир. Между тем, порядок произ­водства гражданских дел в окружном суде подсудимому известен: он знает, что как бы быстро ни производилось дело в суде, все-таки пройдет около трех недель, как было и в настоящем случае, прежде чем вопрос о возбуждении спора о подлоге возникнет у того лица, которое может за­явить этот спор. Поэтому княгиня узнает об иске, предъ­явленном в начале марта, лишь в конце месяца, когда она одною ногою уже будет стоять в гробу и когда нй ей, ни окружающим ее будет не до споров о подлоге. Ввиду этого Торчаловский 3 марта предъявляет иск; лишь 26 был предъявлен спор о подлоге. Иск, таким образом, был предъявлен при жизни княгини, и наследники ее лишились права заподозревать действительность документа, потому что при жизни княгини о нем не было «ни слуху, ни духу». Торчаловскому хотелось прежде всего обеспечить себя CO стороны Бартошевича, но это не удалось; между тем, о расписке уже стало известно, и тогда, делать нечего, он предъявил расписку ко взысканию. Это было в начале марта, а перед тем он делал заявление нотариусу о том, что просит княгиню покончить с ним к 1 марта все сделки и затем всякие претензии считать с его стороны недей­ствительными. Это заявление доставляется княгине, кото­рая отвечает, что никаких претензий на нее у Торчалов­ского нет. Этим Торчаловский обеспечил себя против дальнейших споров княгини или ее наследников. Он мог всегда сказать, что просил княгиню заблаговременно окончить счеты, и только благодаря ей упорству вынужден был обратиться к суду. Ему надо было выждать время, пока княгиня доживает свои последние дни. Он знал, что лишь только ее старческое тел'о будет трупом, со всех сто­рон, как стая воронов, слетится толпа наследников, при­хлебателей и всякого рода близких друзей покойницы; каждый будет стараться получить какой-нибудь кусочек из имущества княгини, и тогда среди ётого всеобщегоспо- pa, в разгар всей этой суматохиу смертного оДра княгини некому будет заняться предъявленной ко взысканию рас­пиской, предъявлять спор о подлоге, вести тяжбу и пр. Притом, если бы кто-нибудь и захотел возражать против этого иска, то есть свидетель, который всегда отличался честностью и который удостоверит действительность рас­писки, и затем есть еще весьма возможная свидетельница, на случай надобности, которую также можно прибрать к рукам; эта женщина бедная, болезненная, за которой можно поухаживать, которую можно приголубить; извест­но, что при болезненном состоянии, в беспомощном стар­ческом возрасте, всякая ласка ценится высоко, да притом она не хорошо и поймет, пожалуй, что от нее потребуется, следовательно, не решится отказать своему благодетелю. C этими двумя свидетельствами, имея в запасе заявление нотариусу, Торчаловский может с успехом рассчитывать, что он выиграет дело, тем более, что сами «касперты», как выразилась Константинова, называя так экспертов, ска­жут, что подпись на расписке подлинная.

Обращаясь к участию в деле Аверьянова, я думаю, — насколько мог познакомиться с личностью подсудимого из дела, — что он не без борьбы согласился участвовать в подписании расписки. Недаром же и, конечно, не сразу ему, простому дворнику, было предложено 500 руб., а за­тем явилась расписка в 700 руб. B показаниях Бондырева существует маленькое разочарование: сначала говорит он о расписке в 500 руб., а когда затем была взята эта рас­писка, то она оказалась в 700 руб. Бондырев добросовест­но удостоверил это обстоятельство, но не мог объяснить его. Я думаю, что обстоятельство это объясняется очень просто. По ходу дела, условие с Аверьяновым должно быть совершено до предъявления иска, т. e. до 3 марта, потому что надо было заранее приобрести это свидетель­ство. Эта расписка была на 500 руб. серебром и ее-то ви­дел Бондырев, которому тоже не совсем осторожно про­болтался Аверьянов. Когда об этом узнал Торчаловский, то он увидел, что необходимо свидетеля этого поставить в противоречие с самим собою. Отсюда желание выдать дру­гую расписку Аверьянову, отличную от той, которую ви­дел Бондырев. Кроме того, и сам Аверьянов, видя, что дело затягивается, что его начинают «таскать» к судебно­му следователю по делу о расписке княгини, что он про­живается, — видя все это, мог потребовать большего воз­награждения, мог пригрозить... Ему выдается расписка в 700 руб. от 20 мая, которая поражает громадною цифрою вознаграждения дворнику «за приезд из деревни».

Какие бы убытки ни понес Аверьянов в своем деревен­ском хозяйстве от вызова к судебному следователю, во всяком случае, они не могли достигнуть до такой суммы, тем более, что когда он жил в городе, то его годовой за­работок равнялся, как известно, 108 руб. Да и странно, что Торчаловский взялся вознаграждать от себя лицо, ко­торое, по требованию судебного следователя, обязано было явиться к допросу. Да и могло это быть иначе. Если Тор­чаловский предполагал, что Аверьянов будет вызван как обвиняемый в соучастии в подлоге, то он не мог не знать, что расписка в руках Аверьянова, и притом на большую сумму, еще увеличит подозрение. Если же он думал, что Аверьянов явится просто как свидетель в деле, то допрос его мог быть произведен следователем даже и на месте его жительства. Вообще, и самый образ действий Аверьянова с распискою подтверждает мое мнение о том, что этому человеку трудно было решиться до конца исполнить роль, возложенную на него Торчаловским; побывав у Бондыре* ва и увидев, что дело неладно, он уехал в деревню, а явив­шись оттуда, постоянно оставался на заднем плане и, оче­видно, не дорожил распискою, приобретенною неправед­ным образом. Недаром же она валялась в грязном белье, на дне незапертого сундука, в доме Цукато. Затем здесь говорилось еще о письме Аверьянова. Я не стою на том, чтобы слово «пишите» не было в действительном сроем смысле словом «отпишите»; во всяком случае разница здесь будет весьма тонкая, грамматическая, но не изме­няющая смысла письма. Аверьянов обещал исполнить свою обязанность, явиться, в случае надобности,, к следователю, и показать будто бы всю правду. Ho зачем же Аверьянову писать об этом Торчаловскому и даже получить за это большие деньги? Ведь и без того судебный следователь мог вызвать его по повестке, когда будет нужно, и он обя­зан был явиться; об этом знал Аверьянов, потому что, как старший дворник большого дома, он не мог не знать безу­словной обязанности являться по повесткам следователей и мировых судей, которые, конечно, не раз бывали в его руках. Поэтому и расписка, и письмо Аверьянова — все это улики против них.

Перехожу к свидетельнице Константиновой. Думаю, что вы, господа присяжные заседатели, разделяете мое до- вериек показаниям этой свидетельницы; вы, как и я, при­знаете, что а наивном, несколько комичном рассказе ее содержится много душевной теплоты и правдивости. По­вторять это показание излишне: оно слишком памятно по своей оригинальности. Можно только указать на некото­рые части этого показания. Свидетельница говорит, что она была больна и затем была взята из больницы Торча­ловским к нему в дом и что, когда она была еще слаба, он заставил ее подписать известное письмо, с выражением удивления, что он, Торчаловский, подвергается незаслу­женным подозрениям. Письмо помечено 17 марта. Что она была в это время очень слаба, так что не могла пи­сать длинное письмо, это видно из официального доку­мента, а именно из скорбного листа, в котором говорится, что она доставлена в больницу в половине февраля, «вы­несена на руках», как она говорит сама, в состоянии силь­ной чахотки. Только после 11 марта замечено в ее состоя­нии некоторое улучшение, и лишь 5 мая выписана она из больницы по собственному желанию. Затем, больная и слабая, она привезена к Торчаловскому, который за ней ухаживает и дом которого был единственным ее приста­нищем в это время, так как на вопрос, к кому бы она по­шла, выйдя из больницы, если бы ее не взял Торчалов­ский, она отвечала стереотипною фразою, что «свет не без добрых людей». Облагодетельствованная таким образом, завернутая в шубу госпожи Торчаловской, окруженная попечениями подсудимого, больная старушка могла считать себя настолько обязанной Торчаловскому и притом на­столько неясно понимала, чего от нее требуют, что весьма естественно могла исполнить его просьбу. Ee словам о спо­собе писания письма можно вполне верить, и они под­тверждаются двумя обстоятельствами: во-первых, письмо написано на таком же листе бумаги, такого же формата, с таким же гербом на углу листа, на котором написана и расписка княгини Щербатовой, и расписка, выданная Тор­чаловским Аверьянову. Это дает возможность предпола* гать, что бумаги происходили из одного источника. Затем, во-вторых, Торчаловский просил обратить внимание на безграмотность письма Константиновой и отсутствие внем соблюдения правил орфографии, чем, по его мнению, впол­не опровергается ее объяснение. Ho это письмо вовсе не безграмотно; оно написано со смыслом и толком. Притом никто и не думает утверждать, что Торчаловский сам писал его. Нет! Константиноваопределительноговорит,что Торчаловский диктовал ей это письмо. Поэтому орфогра­фия в нем принадлежит Константиновой, а содержание — Торчаловскому. Это последнее обстоятельство видно уже из того, что письмо начинается деловым юридическим язы­ком. Я думаю, что, посмотревши на Константинову, всякий признает, что такого рода обороты речи подобная женщи­на не станет употреблять. Письмо начинается словами: «Я слышала, что против вас предъявлен иск по докумен­ту» и т. д. Эта фраза так и отзывается тем языком, кото­рым пишутся исковые прошения. Затем здесь старались поколебать заявления Константиновой тем, Что она несвое­временно заявила о всех обстоятельствах дела на предва­рительном следствии. Ho она заявила об этом немедленно опекунам над имением княгини Щербатовой, заявила князю Сергею Щербатову и господину Мысловскому. У следо­вателя же ее заявление явилось запоздавшим потому, что судебный следователь мог вызвать ее только через четыре месяца, после ее разыскания. Надо заметить, что письмо, будто бы писанное ею, вызывает еще следующие сообра­жения: 17 марта княгиня была еще жива; из ее дома была вынесена Константинова, и k ней одной, после восьми лет совместного житья, должна она была вернуться. Почему же эта Константинова, которая теперь, забытая и оста­вленная княгинею, так настойчиво защищает на суде ин­тересы и память покойной, почему же она тогда, когда княгиня была для нее «всё», вдруг так ополчилась за ин­тересы чуждого ей Торчаловского, зная, что этим отрезы­вает себе возможность возврата в дом княгини Щербато­вой? Bce это не в порядке вещей, потому что не было B действительности, а измышлено Торчаловским. Затем остается еще третьяссылкаподсудимогоТорчаловского, ко­торый, видя, что свидетельница Константинованеоправды- вает его ожиданий, ссылается еще на свидетельницу Koxa- нееву, которая упорно стояла на своем показании, утвер* ждая, что, приходя к княгине с просьбою о пОмощи, она слышала, что княгиня называла Торчаловского негодяем и мерзавцем за то, что он расписку предъявил при ее жиз­ни, а не после смерти, как она того хотела. Я полагаю, что этот рассказ Коханеевой представляется крайне неправдо­подобным. Ee никто из близкйх княгини не виДал B доме, никогда и нигде с нею не встречался. Кроме того, если бы княгиня действительно говорила приписываемые ей слова, то выдача Торчаловскому расписки, по которой уплата должна быть совершена немедленно по предъявлении, представляется крайнею нелепостью, и, имея это в виду, княгиня, конечно, скорей всего отказала бы Торчаловско? му 35 тыс. руб. по завещанию, не отдавая себя, таким об­разом, в руки человека, которого она характеризовала, по словам Коханеевой, в таких кратких, но сильных выраже­ниях. Таким образом, Коханеева является свидетельницею далеко не достоверною, хотя нельзя не признать, что вви­ду сделанного ею заявления об отзыве княгини Щербато? вой указание со стороны Торчаловского на подобную сви­детельницу требует немалого самоотвержения. Наконец, для полноты характеристики следует упомянуть еще о сокры­тии следов преступления. Когда подсудимый был аресто­ван и когда ему нужно было спеться, согласиться с Аверь­яновым, когда он находил необходимым напомнить ему о том, что он должен показывать, он написал записку, ко­торая была здесь предъявлена. Содержание этой записки достаточно ясно и не нуждается ни в каких объяснениях. Это обстоятельное наставление Аверьянову о том, что го? ворить при следствии, чтобы спастись самому и вместе с тем спасти и Торчаловского. Вот те данные, которые пред­ставляются к обвинению подсудимых.

Делая общий свод этих данных, я нахожу, что подсу? димый Торчаловский, задумав воспользоваться своим пре? быванием у княгини Щербатовой и ее доверием и зная, что она не умеет грамоте, подсунул ей расписку в 35 тыс. под видом доверенности, а затем, обставив себя заявлением у нотариуса и одним из свидетелей, предъявил эту распис­ку ко взысканию. Неумеренная болтливость его в камере мирового судьи сделала то, что одновременно с начатием гражданского дела обвинительная власть привлекла Тор? чаловского к уголовному суду; тогда он решился обезопа­сить себя и заручился свидетельницею Константиновой и, на всякий случай, еще одною свидетельницею — Коханее? вой. Главным подспорьѳм для Торчаловского явились, ко? нечно, показание и подпись Аверьянова.

Остается сказать несколько слов о распределении ро­лей между подсудимыми. Нет сомнения, Аверьянов играет в этом деле роль второстепенную; он является орудием другого, более сильного и хитрого лица, потому что в та­ком спорном деле, как подлог, очень часто необходимораз* деление труда, необходимо, кроме лица, управляющего всем, так сказать, одухотворяющего преступление, и лицо пассивное, которое помогает, которое действует по указа­ниям главного распорядителя преступного дела. Совершив свое дело — подложное засвидетельствование документа — Аверьянов сам, по-видимому, вполне сознавал, что дело это нечистое, дурное, и все его действия по этому предмету представляются крайне осторожными, так сказать, недея­тельными. Даже здесь не старается он оправдаться и не отрицает обстоятельств, благодаря которым он сидит на скамье подсудимых. Он только старается дать иное объ­яснение своим действиям, и хотя объяснения его участия в подписке документа представляются не лишенными некото­рой правдоподобности, но объяснения эти, тем не менее, противоречат тому, что обнаружено по делу относительно расписок, полученных им от Торчаловского, и всех даль­нейших между ними сношений. Нельзя, однако, отрицать, что его прежняя деятельность представляется честною и безупречною, и это предыдущее честное поведение пред­ставляется настолько смягчающим обстоятельством, осо­бенно ввиду долговременного содержания его под стражею, что если вы признаете его виновным, то, вероятно, не от­кажете ему в снисхождении. Я обвиняю Аверьянова B том, чтоонзасвидетельствовал подложныйдокумент; Торчалов­ского обвиняю в том, что он совершил подлог, т. e. такое действие, которое закон относит к одним из самых опасных и злонамеренных обманов, совершил один из видов того об­мана, который с ндкоторыми видоизменениями предусмот­рен в 1693 статье Уложенияонаказаниях,говорящейопод- несении к подписанию слепому другой, а не той, которую он желал подписать, бумаги. Я применяю эту статью потому, что княгиня Щербатова, не умевшая читать писаного, без­грамотная, конечно, ничем не отличалась от слепой, так как не отличается в глазах безграмотного человека своим со­держанием лист белой бумаги от листа бумаги, исписанной неведомыми ему знаками. Обвинение мое кончено; оно было несколько длинно, но и обстоятельства дела слишком сложны. Заключая его, я не могу не припомнить, что пе­ред нами читалось письмо Торчаловского к княгине Щер­батовой, в котором он говорит, что может «гордиться в своей сфере и может быть полезен в сфере высшей». Я по­лагаю, что ваш приговор, г. присяжные заседатели, по­кажет, что такое высокое мнение подсудимого о самом себе было, по меньшей мере, преждевременно и неосновательно.