А. Ф. КОНИ KAK СУДЕБНЫЙ OPATOP

Судебная реформа 1864 го­да серьезно преобразо­вала русское уголовное судопроизводство. Введенные ею новые процессуальные принципы — устность, гласность, непосредственность, состязательность, равенство сторон в процессе — позволили выдвинуться большой плеяде заме­чательных судебных ораторов, глубоко ПОНЯВШИХ СВОЮ роль, умевших владеть СЛОВОМ И ВНОСИВШИХ в это умение, как отмечал А.

Имена П. А. Александрова, М. Ф. Г ромницкого, Ф.‘ H. Плевако, В. Д. Спасовича, С. Av Андреевского, К. К. Арсеньева, А. И. Урусова, H. П. Карабчевского и других прочно вошли в историю русского судебного крас­норечия. Среди этих выдающихся ораторов особое место по праву занял А. Ф. Кони, талант которого развивался и совершенствовался вполне самобытно, как самобытно раз­вивалось русское судебноекрасноречие.ЛичностьА.Ф.Ко- ни оставила глубокий след в истории общественной, ли­тературной и государственной жизни дореволюционной России. Безупречной, прогрессивной деятельностью завое­вал он имя «доблестного рыцаря», «рыцаря права».

Среди видных дореволюционных юристов существо­вали различные взгляды на роль судебного оратора в про­цессе, на дозволенность тех или иных приемов в ходе прений сторон. Если талантливый дореволюционный адвокат С. А. Андреевский рекомендовал молодым ораторам не особенно заботиться об анализе доказательственного ма­териала в суде, а центр тяжести переносить на исследование психологического состояния подсудимого в момент соверше­ния преступления, то находились такие теоретики и прак­тики судебного красноречия, которые советовали: «Будьте постоянно и неуклонно несправедливы к противнику... Рвите речь противника B КЛОЧКИ, И КЛОЧКИ ЭТИ, C хохотом, бросайте на ветер... Разрушая построение противника, не за­ботьтесь о том, чтобы дать свое собственное построение» [1].

Подобные поучения находили своих последователей и в среде обвинителей и в среде защитников, которые ради достижения цели обвинения или защиты BO что бы TO ни стало не пренебрегали никакими средствами, оправдывая свои неправомерные действия общеизвестной формулой, — в борьбе все средства хороши.

А. Ф. Кони же в своих выступлениях неоднократно подчеркивал значение нравственных начал в судебной дея­тельности, и это не случайно. B течение ряда лет он на­стойчиво разрабатывал курс судебной этики. «Можно и даже должно говорить, — писал он, — об этической под­кладке судебного красноречия, для истинной ценности ко­торого недостаточно одного знания обстоятельств дела, знания родного языка и умения владеть им и, наконец, следования формальным указаниям или ограничениям обе­регающего честь и добрые права закона. Bce главные приемы судоговорения следовало бы подвергнуть своего рода критическому пересмотру с точки зрения нравствен­ной дозволенности их. Мерилом этой дозволенности могло бы служить то соображение, что цель не может оправды­вать средства и что высокие цели правосудия... должны быть достигаемы только нравственными средствами. Кроме того, деятелям судебного состязания не следует забывать, что суд в известном отношении есть школа для народов, из которой, помимо уважения к закону, должны выноситься уроки служения правде и уважения к человеческому до­стоинству» [2].

B многочисленных печатных работах и публичных выступлениях А. Ф. Кони старался привить мысль, что суд, судебное разбирательство, прения сторон должны быть школой нравственного воспитания народа. Этим це­лям он на протяжении многих лет подчинял свою деятель­ность.

K каждому слову, к каждой фразе он относился с чув­ством большой ответственности. Отсюда вытекали и его требования к судебному оратору. Образованный юрист, отмечал А. Ф. Кони, должен бытъ человеком, в котором общее образование идет впереди специального. Эту идею он настойчиво развивал в ряде своих работ. B сохранении душевной чистоты и гуманности он видел важнейшую за­поведь для лиц, вступивших на судебное поприще. Жизнь многогранна. Bce ее проявления не укладываются в пра­вовые регламенты. Поведение человека обусловлено рядом не всегда уловимых причин. Большая и почетная задача возлагается на юриста, который «не должен ограничи­ваться одним знанием права, кассационных решений, не должен закрывать глаза перед жизнью, не должен быть «статистом» в том смысле, как понимал это слово один представитель судебного ведомства семидесятых годов, про­изводя его от слова «статья», — нет, он должен быть ши­роко и глубоко образованным человеком, сведущим в исто­рии, искусстве, литературе.

Взгляд А. Ф. Кони на судебного оратора выражен в следующем утверждении: «Показная и, еслиможнотаквы- разиться, в некоторых случаях спортивная сторона в ра­боте обвинителей и защитников всегда меня от себя от­талкивала, и, несмотря на неизбежные ошибки в моей судебной службе, я со спокойной совестью могу сказать, что в ней не нарушил сознательно одного из основных правил кантовской этики, т. e. не смотрел на человека как на средство для достижения каких-либо, хотя бы и воз­вышенных целей»[3]. B этом утверждении — в недопущении рассматривать человека как средство для достижения даже возвышенных целей — состояло нравственное кредо Кони. Ero девиз — цель не может оправдывать средства в право­судии — высоко гуманен.

А. Ф. Кони требовал от судебных ораторов осмотри­тельности при выборе используемых ими средств. Бле­стяще владея иронией, он неоднократно предупреждал мо­лодых судебных деятелей о необходимости пользоваться ею с большим тактом. Это оружие, говорил он, обоюдо­острое и требующее в обращении с собой большого умения, тонкого вкуса и специального дарования.

Неизменный успех А. Ф. Кони — это не только резуль­тат его большого дарования. Это плод упорного, повседнев­ного труда, всестороннего совершенствования ораторских приемов.

Судебным ораторам Кони рекомендовал безоговорочно выполнять три условия: «Нужно знать предмет, о кото­ром говоришь, в точности и подробности, выяснив себе вполне его положительные и отрицательные свойства; нужно знать свой родной язык и уметь пользоваться его гибкостью, богатством и своеобразными оборотами, при­чем, конечно, к этому знанию относится и знакомство с со­кровищами родной литературы... Наконец, ...нужно не лгатъ... искренность по отношению к чувству и к делае­мому выводу или утверждаемому положению должна со­ставлять необходимую принадлежность хорошей, т.

Предъявляя высокие требования к судебному деятелю, А. Ф. Кони распространял их без каких-либо скидок на всех лиц, участвующих в процессе. Так, рассматривая дея­тельность Ф. H. Плевако, даровитые выступления кото­рого в суде порождали легенды, А. Ф. Кони не оставлял без осуждения поверхностного ознакомления с делом, до­пускаемого этим выдающимся адвокатом.

Выступления А. Ф. Кони в суде не ограничивались узкими рамками дела. Он почти всегда в той или иной мере затрагивал проблемы уголовного или уголовно-про­цессуального права. Поэтому, рассматривая ораторское ма­стерство А. Ф. Кони, нельзя пройти мимо его суждений по различным юридическим вопросам, которые характери­зуют его как прогрессивного юриста.

А. Ф. Кони справедливо называли создателем русской школы судебного красноречия, Ero наставничество не ут­ратило и сегодня своего большого значения. Значительной частью его наследия являются обвинительные речи, про­изнесенные перед судом присяжных заседателей. Именно здесь прежде всего проявилось могучее дарование перво­классного судебного оратора, непревзойденного мастера живого слова, тонкого и умелого аналитика доказатель­ственного материала, глубокого психолога и тонкого зна­тока движений человеческой души.

B одном из своих писем к А. Ф. Кони Ф. H. Плевако писал: «Ваши слова — стрсіщный обвинительный акт про­тив тех прокуроров, адвокатрв, которые думают, что прав­да и неправда, вина и невГиновность, словом, все то, что волнует человека на скамье присяжного, — просто услов­ные звуки, традиционные ходы на шахматной доске, не имеющие никакого серьезного значения и отступающие в даль и в тень перед статистической таблицей суди­мости» L

При оценке судебной деятельности А. Ф. Кони в целом и его деятельности как судебного оратора в частности нельзя забывать, что высокое положение могло легко «ока­зенить» и «засушить» этого незаурядного юриста, сде­лать его глухим и слепым к человеческим страданиям.

За свою долгую жизнь А. Ф. Кони прошел все ступени прокурорской и судебной иерархии. Ero деятельность на­чалась в 1867 году в Харькове, где он пробыл более двух лет в должности товарища прокурора окружного суда. 21 марта 1868 г. Кони писал своему другу адвокату

А. И. Урусову: «Новая деятельность совершенно затяну­ла в свои недра и заставила посвятить ей все свои силы» к И это были не просто слова. Судебной деятельности он посвятил всю жизнь, отдавая ей свои силы, знания и не­обычайное дарование.

Участие в качестве обвинителя в крупнейших процес­сах, безупречные по своей форме, глубокие по содержанию судебные речи, независимость суждений, гуманизм и ши­рокая общественная и научная деятельность создали ему невиданное в дореволюционной России признание. «Редкое имя в России, — писал один из его друзей, — в течение более чем полувека — пользовалось такой популярностью, было окружено ореолом такого обаяния, как имя Кони. Ero знали люди всякого «толка», даже такие, которые, ка­залось бы, не имели ни малейшего касательства ни к ка­кой стороне его разнообразной деятельности» [5].

У А. Ф. Кони было все, что необходимо судебному ора­тору: огромный запас знаний, острый, наблюдательный' ум, строгая логика мышления, дар широкого обобщения- фактов, незаурядное литературное мастерство, а главное огромная теплота, задушевность, тонкое понимание дви­жений человеческой души, умение дать правильныйанализ человеческим поступкам. B судебных поединках его могу­чим и верным оружием была справедливость. Она помо­гала ему в борьбе с косностью, беспринципностью, надмен­ностью и лицемерием. Владимир Соловьев так говорил о его ораторском таланте: «Он в редкой степени обладал способностью, отличавшей лучших представителей антич­ного красноречия: он умеет в своем слове увеличивать объем вещей, не извращая отношения, в котором они на­ходились к действительности» [6].

Своей практической деятельностью А. Ф. Кони создал неповторимый образ публично говорящего судьи, на обя­занности которого лежит «сгруппировать и проверить все, изобличающее подсудимого, и, если подведенный им итог с необходимым и обязательным учетом всего, говорящего в пользу обвиняемого, создаст в нем убеждение в винов­ности последнего, заявить о том суду. Сделать это надо

в связном и последовательном изложении, CO спокойным достоинством исполняемого грустного долга, без пафоса, не­годования и преследования какой-либо иной цели, кроме правосудия...»

B публичных выступлениях А. Ф. Кони отмечал, что прокурор в суде должен быть беспристрастным и спокой­ным исследователем виновности подсудимого, он не вправе извлекать из дела только уличающие подсудимого обстоя­тельства, он не должен преувеличивать значения доказа­тельств вины. He требуя осуждения во что бы то ни стало, говорил А. Ф. Кони, закон обязывает прокурора заявлять суду по совести об отказе от обвинения в случае уважи­тельности оправдания подсудимого; одним словом, не ослепленного односторонностью своего положения обвини­теля, а говорящего судью создает закон из прокурора.

Ему чужд распространенный ораторский прием — му­зыкой слова, размеренностью и четкостью формы речи обя­зательно склонить слушателей на свою сторону. Ни к чув­ству, а к здравому смыслу адресуются его речи. Печать глу­бокой ответственности лежит на каждом сказанном им слове. K установлению истины он всегда шел прямой до­рогой.

«...Более рыцарского противника, чем А. Ф. Кони, — отмечал К. К. Арсеньев, — нельзя было встретить и во время судебного следствия. Он всегда соглашался на все предложения защиты, направленные к разъяснению дела, всегда готов был признать правильность ее фактических указаний. Состязаться с А. Ф. Кони, значило иметь воз­можность сосредоточиться на исключительно главных пунк­тах дела, отбросив в сторону все мелкое и неважное, все наносные элементы, так часто затрудняющие расследова­ние и раскрытие истины» [7].

А. Ф. Кони старался облегчить слушателям восприятие основного содержания своих речей. Делал он это не сухо, формально, а образно, художественно. А. Ф. Кони умело пользовался народными поговорками, афоризмами, лите­ратурными образами. Bce это делалось с большим тактом и всегда кстати. Он щедро использовал сравнения, ко- торыё помогали глубже уяснить суть дела, осмыслить те или иные эпизоды и содействовали правильной оценке имеющихся в деле доказательств. По делу о подлоге завещания Седкова он говорил: «Каждое преступление, совершенное несколькими лицами по предварительному соглашению, представляет целый живой организм, имею­щий и руки, и сердце, и голову. Вам предстоит опре­делить, KTO в этом деле играл роль послушных рук, KTO представлял алчное сердце и все замыслившую и рассчи­тавшую голову».

Безупречной форме его судебных речей соответствовало всегда глубокое содержание, в котором отражалось чело­веколюбие и огромное уважение к личности.

Нередко присяжные заседатели выносили оправдатель­ные приговоры лицам, совершившим преступления, осо­бенно по делам, в которых не было конкретных потерпев­ших от преступления. Это учитывал А. Ф. Кони. B своем выступлении по делу Станислава и Эмиля Янсен и Акар, обвиняемых в распространении фальшивых денег, он ска­зал: «Фальшивые ассигнации похожи на сказочный клу­бок змей. Бросил его кто-либо в одном месте, а поползли змейки повсюду. Одна заползет в карман вернувшегося с базара крестьянина и вытащит оттуда последние трудо­вые копейки, другая отнимет 50 руб. из суммы, назначен­ной на покупку рекрутской квитанции, и заставит пойти обиженного неизвестною, но преступною рукою парня в солдаты, третья вырвет 10 руб. из последних 13 руб., по­лученных молодою и красивою швеею-иностранкой, выгнан­ною на улицы чуждого и полного соблазна города, и т. д., и т. д. — ужели мы должны проследить путь каждой та­кой змейки и иначе не можем обвинить тех, кто их рас­пустил?»

Рисуя обстановку преступления, он придерживалсятого взгляда, что слово должно быть сильным, убедительным, HO не грубым.

Выступая обвинителем по несомненно сложному делу, связанному с привлечением к уголовной ответственности лжесвидетелей, А. Ф. Кони показал присяжным заседате­лям несостоятельность утверждений большой группы лиц, оговаривавших ни в чем не повинную женщину. Ирони­зируя по поводу ложных показаний одного из свидетелей, Кони говорил: «Он обладает удивительным свойством дальнозоркости, и для него до такой степени не существует непроницаемости,что из второго ряда кресел Мариинского 12 театра он видйт, кто сидйт во втором ярусе Большого театра».

Важная особенность обвинительных речей А. Ф. Ко­ни— последовательное и глубокое рассмотрение доказа­тельств по делу. Для изложения их Кони выработал опре­деленную методику — в первую очередь подвергать анализу и обстоятельному рассмотрению наиболее слабые доказа­тельства, смело отбрасывать сомнительные, не дожидаясь, когда это сделает адвокат. Такой подход выбивал почву из-под ног его процессуальных противников. А. Ф. Кони сам отмечал имевшиеся в деле неполноценные доказатель­ства. Анализируя их, он давал им свою оценку, укрепляя выводы обвинения, переходя от слабых к более убедитель­ным, тесно увязывая их друг с другом. Ему чужды по­пытки перекладывать бремя доказательств на плечи защит­ников. B тех случаях, когда обвинение не находило под­тверждения, он считал своей обязанностью смело и ре­шительно отказаться от него.

B своей речи, советует А. Ф. Кони, прокурор не дол­жен ни представлять дела в одностороннем виде, извлекая из него только обстоятельства, уличающие подсудимого, ни преувеличивать значения доказательств и улик для важности преступления. B силу этих этических требова­ний прокурор обязан сказать свое слово даже в опро­вержение обстоятельств, казавшихся при предании суду сложившимися против подсудимого, причем в оценке и взвешивании доказательств он вовсе не стеснен целями обвинения.

B этом утверждении Кони заключается его понимание осуществления такой ответственной функции уголовного процесса, как поддержание обвинения в суде.

Вдумчивое и гуманное отношение к судьбе человека — непреложное требование Кони-прокурора.

Поддерживая обвинение по делу А. Штрама, Кони об­разно рисует внутреннее состояние человека, представшего перед судом. «Подсудимый — человек молодой, у которого, несомненно, еще не заглохли человеческие чувства; показа­ния свидетеля Бремера именно указывают на эту сторону его характера. Хотя он и слушал это показание с усмеш­кой, ио я не придаю этому никакого значения; эта ус­мешка— наследие грязного кружка, где вращался под­судимый, но не выражение его душевного настроения. B его лета ему думается, конечно, что в этом выражается изве- £тная молодцеватость; мне, моЛ, «все нипочем», а в то Же время, быть может, сердце его и дрожит, когда добрый старик и пред скамьею подсудимых говорит свое теплое о нем слово».

Обвиняя E. Емельянова в убийстве жены, А. Ф. Кони говорил освидетельнице Суриной: «Было бы странноскры- вать от себя и недостойно умалчивать перед вами, что лич­ность ее не производит симпатичного впечатления и что даже взятая вне обстоятельств этого дела, сама по себе, она едва ли привлекла бы к себе наше сочувствие. Ho я ду­маю, что это свойство ее личности нисколько не изменяет существа ее показания. Если мы на время забудем о том, как она показывает, не договаривая, умалчивая, труся, или скороговоркою, в неопределенных выражениях высказы­вая то, что она считает необходимым рассказать, то мы найдем, что из показания ее можно извлечь нечто суще­ственное, в чем должна заключаться своя доля истины».

Раскрывая далее значение свидетельского показания в уголовном процессе, он пояснил: «Надо оценивать показа­ние по его внутреннему достоинству. Если оно дано непри­нужденно, без постороннего давления, если оно дано без всякого стремления к нанесению вреда другому и если за­тем оно подкрепляется обстоятельствами дела и бытовою житейскою обстановкою тех лиц, о которых идет речь, TO оно должно быть признано показанием справедливым. Мо­гут быть неверны детали, архитектурные украшения, мы их отбросим, но тем не менее останется основная масса, тот камень, фундамент, на котором зиждутся эти ненуж­ные, неправильные подробности».

B ходе рассмотрения уголовных дел нередко возникают сомнения в виновности подсудимого. Судебный оратор не может их обойти. Они нуждаются в умелом обстоятельном обсуждении. Как подходит А. Ф. Кони к оценке такого рода сомнений?

«Мне могут сказать, — отвечает он, — что сомнение слу­жит в пользу подсудимого. Да, это счастливое и хорошее правило! Ho, спрашивается, какое сомнение? Сомнение, ко­торое возникает после оценки всех многочисленных и раз­нообразных доказательств, которое вытекает из оценки нравственной личности подсудимого. Если из всей этой оценки, долгой и точной, внимательной и серьезной, все- таки вытекает такое сомнение, что оно не дает возмож- гіости заключить о виновности подсудимого, тогда это со­мнение спасительно и должно влечь оправдание. Ho если сомнение явилось только от того, что не употреблено всех усилий ума и внимания, совести и воли, чтобы, сгруппиро­вав все впечатления, вывести один общий вывод, тогда это сомнение фальшивое, тогда это плод умственной расслаб­ленности, которую нужно побороть».

Представляют большой интерес высказывания А. Ф. Ко­ни о роли личного признания вины подсудимого для пра­вильного разрешения дела.

Обвиняемый в совершении убийства А. Штрам давал разноречивые показания, признавая, а затем отрицая свою вину. He желая связывать себя таким сомнительным дока­зательством, А. Ф. Кони как бы отодвигает его в сторону, сосредоточивая свое внимание на рассмотрении показаний свидетелей, вещественных доказательств, анализе заклю­чений экспертов. Присяжные заседатели неоднократно предостерегались им от слишком доверчивого отношения K признанию вины подсудимым. По делу об убийстве иеромо­наха Иллариона он буквально с первых слов насторажи­вает присяжных: «Вы, представители суда в настоящем

деле, не можете быть орудием ни в чьих руках; не можете поэтому быть им и в руках подсудимого и решить дело согласно одним только его показаниям, идя по тому пути, по которому он вас желает вести. Вы не должны безу­словно доверять его показанию, хотя бы оно даже было собственным сознанием, сознанием чистым, как заявляет здесь подсудимый, без строгой поверки этого показания. Сознания бывают различных видов, и из числа этих раз­личных видов мы знаем только один, к которому можно отнестись совершенно спокойно и с полным доверием. Это такое сознание, когда следы преступления тщательно скрыты, когда личность совершившего преступление не оставила после себя никаких указаний и когда виновный сам, по собственному побуждению, вследствие угрызений совести является к суду, заявляет о том, что сделал, и требует, просит себе наказания, чтоб помириться с самим собою».

B обвинительных речах А. Ф. Кони не раз обращал внимание присяжных на необходимость смягчения подсу­димому наказания.

Большой гуманист, он умел находить теплые проникно­венные слова, яркие запоминающиеся краски для объясне-

Ний глубоких человеческих чувств. Образно, тонко рисуеТ он душевное состояние матери, ставшей соучастницей тяж­кого преступления, совершенного сыном: «Невольная сви­детельница злодеяния своего сына, забитая нуждою и жизнью, она сделалась укрывательницею его действий потому, что не могла найти в себе силы изобличать его... Трепещущие, бессильные руки матери вынуждены были скрывать следы преступления сына потому, что сердце ма­тери, по праву, данному ему природою, укрывало самого преступника. Поэтому вы, господа присяжные, поступите не только милостиво, но и справедливо, если скажете, что она заслуживает снисхождения».

Однако гуманность А. Ф. Кони не означала сентимен­тальности, мягкотелости. Гневно звучали его слова, когда речь шла о событиях большой общественной значимости.

C негодованием клеймит он преступление земского на­чальника Харьковского уезда кандидата прав В. Протопо­пова, устроившего самосуд над крестьянами. Именно об­винительная речь А. Ф. Кони обратила внимание обще­ственного мнения на вопиющий произвол, творимый на местах земскими начальниками.

Судебная деятельность А. Ф. Кони не исчерпывалась ролью обвинителя в уголовных процессах. B качестве пред­седательствующего по делам он произносил руководящие напутствия присяжным заседателям.

До вступления А. Ф. Кони на должность председателя Петербургского окружного суда, да и после ухода его с этого поста, русская судебная практика не имела достой­ных образцов председательских напутствий и надлежащих рекомендаций по их произнесению.

А. Ф. Кони принадлежит заслуга разработки форм и содержания председательских резюме. Малочисленность их объясняется сравнительно небогатой председательской: практикой Кони.

Поразительны обстоятельность и глубина, с которыми подходил он к произнесению таких напутствий. Свою за­дачу он видел в объективном, обстоятельном анализе до­казательств, приведенных сторонами. Онсчиталсвоимдоѵ гом обратить внимание присяжных на наиболее ценные данные судебного следствия, избегая какого-либо давления на внутреннее убеждение присяжных заседателей, способ­ствуя установлению истины по делу. Ero ораторской ма-

А. Ф. Кони Харьков, 1870 год

нере несвойственно как заигрывание с присяжными, так и стремление при помощи громкой фразы воздействовать на их чувства, что любили делать многие судебные деятели.

А. Ф. Кони обращал свою речь к здравому смыслу присяжных. Ему были чужды действия, не только не со­гласующиеся с законом, но и нелояльные к подсудимому, свидетелям, защитникам и присяжным.

B руководящих напутствиях и других речах Кони со­держится обобщение многолетнего опыта, которым он щедро делится с присяжными заседателями.Так, Кони не­однократно предупреждал, что при решении дела они не должны учитывать неблагоприятное впечатление, которое может быть вызвано поведением подсудимого на суде. Необходимо обращать внимание на конкретные обстоятель­ства дела, только они являются предметом судебного рас­смотрения. По делу Маргариты Жюжан он говорил: «Ду­шевное настроение обвиняемого... — это скользкая почва, на которой возможны весьма ошибочные выводы... Лучше не ступать на эту- почву, ибо на ней нет ничего бесспор­ного...»

B своих выступлениях в суде А. Ф. Кони стремился раскрыть внутренний смыслприменяемого закона, егосущ- ность. Именно поэтому так несвойствен ему догматизм, узость понимания закона, казуистичность. Он за то, чтобы правда житейская «выступала наружу, пробивая кору фор­мальной и условной истины».

B настоящий том включен ряд кассационных заклю­чений А. Ф. Кони, которые в его творчестве занимают осо­бое место. B течение почти десяти лет (с 1885 по 1895 г.) с небольшим перерывом служебная деятельность Кони протекала в Сенате. Здесь им было произнесено более 600 заключений по самым разнообразным делам. Борясь с закостенело-консервативной практикой судов, А. Ф. Кони в кассационных заключениях выражал свои научные взгляды по злободневным проблемам того времени. Разъ­яснения Сената по многим делам неразрывно связаны с именем этого выдающегося юриста. Ero кассационные за­ключения отличались глубиной научных исследований и служили пособием для правильного уяснения уголовнопра­вовых и уголовно-процессуальных законов.

Выступления А. Ф. Кони в Сенате всегда были значи­тельным событием в правовой жизни дореволюционной Рос­сии. Диапазон его заключений отличался широтой обще­ственно-правовых взглядов, именно этим и объясняется, что они всегда были предметом обсуждения юристов и часто выносились на страницы периодических изданий. Почти в каждом заключении его поднимались большие общественно-правовые проблемы.

B одном из своих писем В. Г. Короленко, обращаясь к А. Ф. Кони, отмечал: «В истории русского суда до выс* шей его ступени — Сената Вы твердо заняли определенное место и устояли на нем до конца. Когда сумерки нашей пе­чальной современности все гуще заволакивали поверх­ность судебной России, — последние лучи великой реформы еще горели на вершинах, гДе стояла группа ее прозели­тов и последних защитников. Вы были одним из ее вид­нейших представителей» L

Выступая с заключениями в Сенате, А. Ф. Кони об­стоятельно и непреклонно критиковал неправосудные при­говоры, давал научное толкование действовавших законов. Это не просто судебные речи, это серьезные исследования тех или иных принципиальных вопросов уголовного права и уголовного процесса. Как по форме, так и по содержа­нию они существенно отличались от тех, которые он про­износил в суде присяжных. Они суховаты, предельно логичны, в них почти полностью отсутствуют те художе­ственные украшения, которыми он умеренно пользовался. Обусловлено это тем, что кассационные заключения адре­совались совершенно другой категории слушателей — опыт­ным юристам высшего судебного учреждения дореволю­ционной России.

Ho и в кассационных заключениях А. Ф. Кони не оста­навливался только на формально-догматическом рассмот­рении ошибок, которые приводились в протесте прокурора или жалобах подсудимого, защитника или гражданского истца. B этих границах ему всегда тесно. Дар выдающе­гося ученого-юриста и талантливого практика отличал все его заключения. Он добивался от Сената таких разъясне­ний, которые способствовали более правильному и демокра­тичному пониманию закона. Сталкиваясь с грубыми нару­шениями, с неосновательным ущемлением прав сторон, свидетелей или экспертов в суде, он непременно ставил вопрос о привлечении виновных к ответственности.

А. Ф. Кони категорически возражал против неосно­вательного копания в частной жизни обвиняемого и потер­певшего и в обстоятельствах, отдаленно стоящих от собы­тий рассматриваемого дела. «Чрезмерное расширение об­ласти судебного исследования, — говорил он, — внося в дело массу сведений, быть может, иногда и очень занима­тельных в бытовом отношении, создает, однако, пред при­сяжными пеструю и нестройную картину, в которой суще­ственное перемешано со случайным, нужное с только интересным, серьезное со щекочущим праздное или болез­ненное любопытство. Этим путем невольно и неизбежно создается извращение уголовной перспективы, благодаря которому на первый план вместо печального общественного явления, называемого преступлением, выступают сокро­венные подробности частной жизни людей, к этому пре­ступлению не прикосновенных».

Давая заключение по делу Назарова, А. Ф. Кони обос­новывает очень важное процессуальное положение, не по­лучившее законодательного разрешения, — о правах граж­данского истца.

Потерпевшая Черемнова до разрешения дела судом по­кончила жизнь самоубийством. Защитник подсудимого воз­ражал против участия в деле в качестве гражданского истца отца потерпевшей и его представителя. Ha это воз­ражение Кони ответил: «Честь и доброе имя безвременно сошедшей в могилу дочери, которая не может сама встать на свою защиту, есть достояние ее отца и матери, и они должны быть допущены к охранению этого достояния от, ущерба путем живого участия в деле, которое возможно лишь в роли гражданского истца. Я вовсе не желал бы чрезмерного расширения гражданского иска на суде уго­ловном, но полагаю, что есть случаи, редкие и исклю­чительные, в которых узко-формальные требования по отношению к гражданскому иску не должны быть приме­няемы. Если наряду с прокурором по каждому делу о пу­стой краже пускают гражданского истца, имеющего право доказывать факт преступления дажеиприотказепрокурора от обвинения, то ужели можно безусловно устранить от этого потерпевшего, детище которого, грубо опозоренное, покинуло жизнь в горьком сознании невозможности до­биться правды и защиты?»

Это утверждение Конй восторжествовало в Сенате.

B своих трудах и практической деятельности прокурора и судьи А. Ф. Кони неизменно настаивал на неукоснитель­ном уважении закона, который был для него основой дея­тельности.

Судебные речи А. Ф. Кони — самостоятельный вид его богатого и разнообразного творчества. Неповторимая их сила, филигранная отделка, изящный стиль, высокие худо­жественные качества — все это получило высокую оценку русской Академии наук, которая избрала егосвоим почет­ным членом.

Известный в дореволюционное время адвокат О. О. Гpy- зенберг в одном из писем, адресованных А. Ф. Кони, пи­сал 30 декабря 1923 г.: «Вы создатель русского судебного слова и в то же время творец таких форм его, что не многим удалось не то что сравниться, но даже близко по­дойти к ним»1. Это не преувеличение. А. Ф. Кони

мастер публичной речи, яркой, красивой, теплой и простой. Ero речи — образец гармонического сочетания глубокого содержания и безупречной художественной формы. Тон­кий психологизм сочетается в них с умением тщательного исследования судебных доказательств. Еще при жизни А. Ф. Кони отмечали, что подражать этим речам невоз­можно, но учиться можно и нужно. Наследие А. Ф. Кони полностью сохраняет свою непроходящую ценность, войдя в разряд классического,

М. Выдря

1 PO ИРЛИ, ф. 134, оп. 3, ед. xp. 490.