Как мыслитель П.Е. Астафьев не получил надлежащей оценки в литературе

Характеристика его мировоззрения, данная в журнальных заметках и статьях энциклопедий, в очень малой степени отражает подлинное содержание его творческого наследия, зачастую она просто неверна.

Так, взгляды П.Е. Астафьева на общество определяются как сугубо "консервативные". Он действительно выступал в своих произведениях против теории прогресса, но это не значит, что он был консерватором. Петр Евгеньевич не принимал лишь того понимания истории, которое вытекало из данной теории. "Космополитизм, рационализм, господство равенства и автоматический строй жизни - вот главные общие признаки всех разнообразных идеалов теории прогресса!"*(1355) - писал он. С точки зрения "прогрессистов", смысл и оправдание истории в ее конечных результатах. По мнению же Астафьева, этот смысл и оправдание - в самом историческом процессе. Для сторонников теории прогресса история есть постепенное накопление и воплощение в общественной жизни элементов различных отвлеченных принципов - свободы, законности, равенства и т.п. Для Астафьева же история - это процесс дальнейшего развертывания (проявления) человеческой сущности, разнообразных форм общественной жизни и государственности, различных типов культур и т.п.

В статье о П.Е. Астафьеве, помещенной в "Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона", говорится, что для него было характерно "усиленно подчеркиваемое отрицание бессознательных элементов нашей душевной деятельности". На самом деле Петр Евгеньевич не отрицал бессознательного, но лишь выступал против того, чтобы оно принималось в качестве источника и критерия человеческой жизни. "Когда источником и критерием всего принимается бессознательное, стихийное стремление, то и жизнь не может иметь иных норм, кроме фактически господствующей силы и эгоистического самоутверждения личности (эмпирической), противополагающей всякой объективной законности и в практике жизни и в научном мышлении, ибо за мышлением признается значение простого произведения бессознательного, стихийного стремления, предназначенного только служить целям последнего.

Сам П.Е. Астафьев свои философские воззрения определял как спиритуализм, но все содержание высказанных им идей не укладывалось в рамки данного философского направления. Он действительно считал стержнем человеческой жизни духовную деятельность и отдавал предпочтение в процессе познания интуиции, "внутреннему опыту". Но в то же время он утверждал, что "в действительной жизни признание одной руководящей силы, признание безусловной логики (данного), как и - безусловности воли (стремления), приводит к таким враждебным жизни явлениям, как отрицание личности, человечества, истории, искусства, религии, права и т.п., - к нигилизму, индифферентизму и квиэтизму; поэтому, с точки зрения житейской мудрости, желательно совмещение в ней двух начал - теоретического, условного, реалистического, с этическим, безусловным, идеалистическим, - желателен - дуализм"*(1357). При этом Петр Евгеньевич считал, что "дуализм теоретического и этического начал есть и необходимое условие, под которым только и возможны этика и философия права, как науки: что признание безусловного примата логики над этикой, и обратно, приводит к невозможности установить закон единый, всеобщий и сам по себе обязательный, - т.е. к теории или анархической, или же признающей за единственный закон - закон голой силы"*(1358). С другой стороны, П.Е. Астафьев придавал большое значение в жизни человека не только внутренним движениям его души, но и тому, что он называл "воплощением его душевных состояний во вне, во внешнем строе его жизни". По его словам, "пока в этом строе ясны и крепки положительные выражения идеализма и человечности, т.е.

П.Е. Астафьев ясно видел угрозы, которые несла духовному началу в человеке эволюция современного ему общества, но тем не менее верил в неистребимость данного начала. Так, он писал, что "если бы даже и внешний строй жизни, учреждения, обычаи и нравы ее недостаточно ясно и сильно выражали бы и блюли в самой душе человека начала ее идеализма или человечности, - почему-либо подверглись бы даже полному смешению и разложению, - то сама душа эта никогда не может вполне и навсегда разделаться с этим своим, присущим ей, а не выдуманным или выученным ею идеализмом"*(1360).

Духовное начало в общественной жизни П.Е. Астафьев тесно связывал с началом национальным, которое, с его точки зрения, всегда играет огромную роль в истории, политике и праве. В частности, Петр Евгеньевич видел глубокую зависимость между распространением концепции общественного договора и разрушением национальных устоев общества на Западе, космополитизацией западной общественной жизни. Каждый из членов космополитического общества и вся совокупность их, писал он, "руководясь лишь настоящим интересом и не будучи связаны ни преданием, ни традиционною верою, ни национальностью, не руководится в своих решениях ни требованиями прошедшего, ни требованиями будущего, стоит вне того или другого, то понятно, что ничто, кроме соглашения наличной совокупности членов общества не может здесь определять организации их формы общежития. Не так в национальных или культурных государствах, преследующих задачи исторические, связанные поэтому и своим прошедшим и продолжением и развитием его в будущем, и в которых поэтому одно соглашение или один общий интерес хотя бы и всей наличной совокупности граждан ничего сами по себе ни установить, ни упразднить не могут.

Различия в праве тех или иных обществ П.Е. Астафьев также увязывал с национально-культурным фактором. "Человек латинской - романской культуры стремится и всегда готов организовать, кристаллизовать в твердых, точно определенных внешних формах всякое движение, всякое стремление своей души: не только мотивы сословных и экономических различий, но и человеческое братство, и любовь, и уважение. Для него понятен и почти привлекателен даже вопрос о регламентации, кодификации нравственности в тесном смысле, так, чтобы нравственные мотивы действовали в душе по общим правилам, в точно определенных формах и т.д. Русский человек ужаснется предложениям такой организации и кодификации; они ему представляются смертью самой нравственной жизни, ибо любовь, уважение или великодушие "по такому-то параграфу" положительного устава нравственности уже перестают быть согревающими душу и священными проявлениями ее свободной и прекрасной сущности, любовью, уважением или великодушием. Они переходят в не имеющее само по себе моральной ценности, но предписанное, вынужденное исполнение юридической обязанности. Обращая мораль в подобие положительного права с его внешнею организацией и принуждением, мы отреклись бы от своей моральности в пользу легальности. А русский человек... гораздо легче поступится именно юридическим началом, легальностью, чем моральностью. В этом отношении он составляет, как человек "совести", крайнюю противоположность с не знающим вовсе понятия совести ветхозаветным "человеком закона" евреем и с более близким к последнему, всегда стремящимся личную совесть заменить общим формальным законом, организацией, гарантией, сыном романо-германской культуры"*(1363).

Характеризуя собственные правовые взгляды, П.Е. Астафьев писал: мы спорим "против системы, завершающейся положением: право - сила"*(1364). По его мнению, право, так же как и государство, играет положительную роль в общественной жизни и имеет социальную ценность лишь в той мере, в какой покоится на нравственном основании.

П.Е. Астафьев жил в эпоху бурного развития капитализма, под воздействием которого в европейских странах распадались традиционные социальные связи, рушились основы национального государства. Этот катастрофический процесс он попытался осмыслить в работе "Из итогов века", опубликованной им в 1891 году.

Под национальным государством Астафьев понимал государство, в основе существования которого лежит "не частный интерес и воля договорившихся сойтись между собой в форме такого-то союза лиц, только условиями этого договора и связанных, но исторический, этнографический и т.п. факт"*(1365). Жизнь национального государства, так же как и народа, его составляющего, определяется, считал русский мыслитель, "не задачей и потребностью настоящего только, подобно жизни общества, но в такой же и в еще большей мере задачей прошедшего и будущего. Непрерывная преемственность в осуществлении своей жизненной задачи составляет условие, с нарушением которого перестают существовать и народы, и государства"*(1366).

Астафьев отмечал, что в национальном государстве "связь, приковывающая отдельное лицо к его народу и государству, не есть и та специальная, односторонняя связь определенного интереса, как приковывающая его к обществу. Эта связь всеохватывающая, простирающаяся на все стороны его бытия, всеми этими сторонами сплачивающая его жизнь с жизнью целого народа и государства - и языком, и мировоззрением, и всем бытом, и всей культурой. Такую всеохватывающую связь порвать ни отдельное лицо, ни вся их наличная совокупность не властны и не могут, пока живут еще полной жизнью, пока для их жизни еще сохраняют ценность и язык, и мировоззрение, и быт, и культура. Только перестав придавать значение всему этому, только порвав органическую связь и со своей землей, и со своей историей, получает человек возможность освободиться от налагаемых на него и тем, и другим задач и обязанностей и автономно устроить свою жизнь на чисто утилитарном начале личного интереса, начале общества, но не народа и не государства.

По мнению Астафьева, именно такая революция совершалась весь девятнадцатый век, в течение которого продолжалось движение, выразившееся в Великой французской революции 1789-1794 годов, - "дело разрушения неутилитарных, неавтономных, но исторических народности и государства во имя торжества чисто утилитарного и автономного, космополитического общества"*(1368).

Главными орудиями победоносной борьбы "социального начала против национальности и государства", проходившей через всю историю девятнадцатого века на Западе, Астафьев считал, с одной стороны, "парламентаризм, отдавший государственную власть в услужение частному интересу и частному праву", а с другой - "отрицание всякого идеала (и исторически-национального, и религиозного, и научного, и эстетического) в современном позитивизме и утилитаризме". По его словам, "чем больше укреплялись и распространялись парламентаризм и отрицание идеалов в позитивизме и утилитаризме, тем решительнее социальная идея одерживала верх над национально-государственной. И наоборот, чем более силы и значения приобретала в жизни социальная идея, тем глубже пускали корни и шире разрастались и парламентаризм, и позитивизм, и утилитаризм нашего века. Полная круговая порука"*(1369).

Общественной силой, которая воспользовалась парламентаризмом, позитивизмом и утилитаризмом для достижения своих целей, стала, как отмечал Астафьев, западная буржуазия. Именно с победой буржуазии он связывал победу "социального идеала личного права, интереса и их гарантий"*(1370). Овладев государственной властью, буржуазия поставила ее "служению задачам развития частного права и интереса"*(1371). Их гарантией сделались отныне и высшие государственные учреждения. В обеспечении личных прав и интересов стала заключаться теперь задача государства, "ничего общего с исторически-национальной задачей не имеющая"*(1372). По словам Астафьева, "возник и повсюду воцарился парламентаризм, в котором выразились именно эти требования социального, утилитарного и космополитического идеала. На почве этого идеала буржуазии создавшись, только ему и может служить парламентаризм; буржуазный по своему происхождению, он должен быть буржуазным, то есть утилитарно космополитичным и в своих влияниях на дальнейшее течение всей жизни"*(1373).

Вред парламентаризма для народной жизни Астафьев видел в том, что он уничтожает ее идеальную, духовную сторону. Парламентаризм является в этой жизни, отмечал Петр Евгеньевич, "естественным и неизбежно побеждающим противником не только исторического, государственного и национального идеализма, но и всего, что с ним связано, всякого идеализма вообще, требующего от жизни большего, берущего от нее и созидающего в ней больше, чем осуществление и обеспечение личных прав и интересов, благополучие особи и особей"*(1374).

Этот строй, "не знающий истории, не знающий ни национальности, ни государственности, не знающий и никакого другого идеала, кроме мирно благополучной, сытой и посредственной особи, живущей только собой и для себя", русский мыслитель называл "дичанием"*(1375).

В опубликованной в 1891 году работе "Из итогов века" имелось небольшое - в 30 страниц - приложение, которое автор озаглавил как "Еврейство и Россия". К сожалению, в современном издании текста этой книги Астафьева издательством "Москва" (М., 2000. С. 133-177) в сборнике "Философия нации и единство мировоззрения" данное приложение не было напечатано. При этом составитель сборника вообще умолчал о нем, как будто его и не было вовсе. Между тем приложение "Еврейство и Россия" является совершенно логичным продолжением основного текста книги.

Наиболее последовательным носителем и выразителем исключительно утилитарных и позитивистских начал, разрушительно действовавших на идеалы национально-государственной жизни, Астафьев считал еврейство. В этом качестве оно выступало в Западной Европе, такую же роль еврейство играло, по мнению русского мыслителя, и в России. Однако разрушительное воздействие еврейства на национальное самосознание русского народа и на русскую национальную государственность само по себе было бы минимальным, если бы в России не появилась буржуазия. Только в соединении с буржуазией, являющейся по самой своей природе антинациональной, антигосударственной силой, еврейство приобрело, утверждал Астафьев, значение разрушительной силы.

В приведенном вместо вступления к приложению письме П.Е. Астафьева к А.А. Пороховщикову говорилось, что еврейство есть часть, "чуждая всякого идеала, религиозного, политического и народного, не признающая ничего, кроме себялюбивых стремлений особи к благополучию, исключительно социальная буржуазия. Везде она была силою только разрушительной: везде она была средой, в которой выросли и окрепли стремления, расшатавшие понемногу и старую государственность, и религиозность, и национальное сознание. Выступив на историческое поприще на западе в XVII веке, узаконенная и облечённая всякими правами первою французскою революцией, захватившая в XIX веке в свои руки, путём распространившегося повсюду парламентского режима и представительства и государственную власть, - она теперь, в конце века, расшатала конституционное государство, сделав его "правительством партий", убила в западном обществе всякую веру, всякий бескорыстный идеализм, обесцветила и опошлила характеры, очистила почву для всемертвящего пессимизма. Тем же является эта представительница отрицающей всякие идеалы себялюбивой особи, космополитическая и чисто социальная сила буржуазии и у нас, в России. В нашей истории она всегда, как вы не раз указывали, была ничем только паразитным и ничтожным наростом. Не она принимала участие в работе сложения и укрепления русской государственности; не она участвовала и в спасении этой погибающей государственности и народности в тяжёлые моменты исторических испытаний; не она произвела что-нибудь и в нашей церковной жизни и в нашей науке и искусстве. Всё это создавал и выносил на себе богатырь-идеалист - русский народ земледелец и землевладелец, всего менее буржуазный по своим стремлениям и силам, и буржуазии, как силы, в истории нашей за всю прожитую тысячу лет вовсе не было. Появилась она у нас лишь при первых попытках самоупразднения государства, в подражание "просвещённому западу", со второй половины XIX века, на наших глазах. Её безыдейные и себялюбивые, антигосударственные и космополитические инстинкты и в России остаются те же, какими они окончательно выяснились на западе, т.е. не созидающей творческой силой, но поедающей лучшие соки народа, разрушающей и его духовную и его политическую жизнь, на что вы так прямо и так упорно указываете вашими сильными и, главное, верными доказательствами".

Но кто же является носителем антигосударственных и космополитических инстинктов, вопрошал далее Астафьев? Одно ли еврейство? Отнюдь нет, отвечал он. По его мнению, в России носителем таких инстинктом - силой, берущей верх над силами государственно-национальными, является сила буржуазии. "Естественное духовное соседство с нею еврейства, природного носителя тех же начал, и столь же естественный союз его с этой новою завоевательницею всего современного мира и дают ныне еврейству то значение мировой силы, какого оно ранее никогда не имело". Отсюда Астафьев делал вывод: "Борьба против еврейства, таким образом, есть прежде всего борьба против буржуазии и ее современного господства".

При этом он считал совершенно неэффективными в этой борьбе "всякие искусственные, хотя бы и очень сильные меры, направленные к ограничению сферы естественного утилитарного призвания еврейства. "Ведь и в жизни обществ, - отмечал Астафьев, - проявляется тот же закон, как и господствующий в механической природе, - закон, по которому "действие равно противодействию", и без последнего невозможны ни проявление силы, ни её сосредоточение и рост. Развитие исключительно в направлении наименьшего сопротивления и в органической, и в общественной жизни характеризует собою всегда разложение, смерть. И почти двухтысячелетняя история еврейства в христианских обществах, не только сохранившего, но и доведшего за это время до крайнего развития свои типические особенности среди борьбы со всякими искусственными преградами и ограничениями, должна была бы служить достаточным этому доказательством. Сосредоточивая силы еврейства в более тесном круге действия, все теснее сплачивая эти силы и организуя их, все эти преграды и ограничения не могут ни заменить эти силы другими, в еврейском характере отсутствующими, ни дать им нового, неестественного для них направления. Положительный, утилитарный, умиренный и не творческий, а лишь рассудочно эксплуатирующий окружающее, еврей становится только ещё положительнее, утилитарнее, сдержаннее и т.п. - только ещё более евреем. Отсутствие же иных внутренних сдерживающих начал, кроме положительных форм и законов, при стеснении - только изощряет его в изобретении новых способов, согласуясь с их точною буквой, обходить их смысл, нарушать со спокойной совестью их принцип".

"Не специальные стеснения еврейства необходимы здесь для государственной и национальной России, - утверждал русский мыслитель, объявляя их только "паллиативами", - но общие преграды грозящему широко и разрушительно разлиться по всей страна потоку денежной буржуазии и голодного, хищного, на всё ради рубля готового разночинства".