§ 30. ИМПЕРАТОР ИОАНН АНТОНОВИЧ

Через два года, после смерти героя национальной борьбы баш­кир был убит в той же крепости и второй узник — Иоанн Анто­нович. Он был заточен сюда щестнадцатилетним тоношей в 1756 году, т.

Заключению Иоанна в Шлиссельбург предшествовало двена­дцатилетнее его заточение совершенно секретно в особом здании в Холмогорах, где отдельно от него, тогда еще маленькогоре- бенка, содержались его отец, мать, братья и сестры. Одна из эт.чх сестер^зарисовала обнесенную высоким заборомсВоротаМи; за-

1 E. Д у б -pi о в и н, Пугачев н его - сообщники, т. 4, СПБ, 1884т 'crp словам одного из участников этого посещения, а именно Корфгь,

в комнате узника было одно окно, хотя комната и была большая. За окном лежали дрова, а потому, при больших размерах ком­наты, в ней было «несколько темно». Этот автор воспоминаний рассказывал о жалобах арестанта на грубое обращение с ним офицеров. Если принять во внимание, что об этих грубостях не один раз сообщалось рапортом, то характер отношения стражи к узнику не возбуждает сомнения: офицеры были грубы и забав­лялись тем, что дразнили узника. Раздражить же его было, оче­видно, нетрудно, так как старший офицер доносил в своих рапор­тах, что арестант сердится и жалуется ему, если кто-либо «в по­стели лежа, повернется или ногу переложит». Ero также раздра­жали кашель и стук часовых «на галлерее» и в сенях. Эти слова рапорта дают основание предполагать, что Иоанн Антонович был заточен, по крайней мере, в то время, когда писались эти рапор­ты, не в башне, а в каком-то другом помещении.

Рапорты офицера позволяют предполагать, что узник нахо­дился в постоянном состоянии раздражения, а его стража устраи­вала себе забаву из того, что дразнила узника, разгоняя тем ca- fabiM тюремную скуку. Старший офицер Овцын в своем рапорте от июня 1759 года высказывал свои сомнения о нормальности узника, но добавлял, что арестант «подкрепляет свою правоту ссылками на евангелие, апостол, минеи, пролог и на прочие книги, сказывает, в котором месте и в житии которого святого пишется». Это дает основание предполагать, что узник не был безграмот­ным, как об этом объявила в своем манифесте о его смерти Ека­терина. Может быть, кто-то научил узника грамоте, — едва ли он мог изучить эти священные книги с чьих-либо слов так, что оказывался в состоянии ссылаться на определенные места в них.

Екатерина имела свои основания скрыть правду в своем мани­фесте о смерти узника, убитого ее офицерами так же, как ими же был убит и ее муж император Петр III. Ей было выгодно пове­дать народу, что Иоанн Антонович был «лишен разума и смысла человеческого», что он был косноязычен. B этом же манифесте Екатерина сообщала народу такие сведения об установленном ею режиме для узника, которые совершенно расходятся с донесения­ми караульного офицера более ранних годов.

Настоящей иронией звучат эти слова манифеста о природном человеколюбии и о помощи узнику оставлением его в прежнем заточении, где он должен был получать «возможное удоволь­ствие». Никакой смены в личном составе караула не последовало, и, вероятно, офицеры попрежнему доставляли себе развлечение тем, что дразнили узника. Эти же офицеры и убили Иоанна Анто­новича при попытке Мировича освободить его. Мирович был казнен, а убийцы-офицеры награждены. Кроме Мировича, были жестоко наказаны его соучастники: 48 солдат были прогнаны сквозь строй, в том числе один двенадцать раз и шестеро десять раз через тысячу человек, с последующей ссылкой навечно на ка­торжные работы.

Таков был приговор суда, образованного из представителей высшего духовенства, Сената и высших чинов администрации, Интересно, что представители духовенства требовали примененид к Мировичу пытки, а при составлении приговора заявили, что они согласны на казнь, но не могут подписать приговора как духовные лица *, — их двуличие сказалось здесь во всем своем блеске. Ука­занное требование пытки мотивировалось бароном Черкасовым целями полного выявления виновных, так как по столице ходили слухи, что суд является машиной, действующей под посторонним влиянием, а судьи — «комедианты». Для 1764 года такая харак­теристика верховного суда по процессу первостепенной важности очень знаменательна. Она говорит, что и к верховному суду до^ верия не было. От применения пытки, если бы она и последовала, это доверие к суду нисколько бы не возросло.