§ 12. O ДОМАХ «ДЛЯ ИСПРАВЛЕНИЯ ЗЛОНРАВНЫХ И ДЛЯ ПРИЗРЕНИЯ БЕЗУМНЫХ»

Законодательные акты, которыми были введены в последней четверти XVIII века в России смирительные и работные дома, были составлены под несомненным влиянием материалов, собран­ных за границей и обработанных еще в 1771 году.

Особенно ясно сходство той части архивного дела с положе­нием о смирительных домах, которая дает перечень групп лиц, направляемых в дома «для исправления злонравных». Архивное дело намечает восемь таких групп, а именно: 1) приговоренные к смертной казни, замененной заключением, 2) обвиняемые в пре­ступлениях, влекущих за собой смертную казнь, 3) приговорен­ные за воровство и другие преступления на разные сроки, 4) до­машние воры, присланные их господами, 5) люди «развращен­ного жития» и пьяницы, 6) «дети, родителям своим непослуш­ные и им досаждающие», 7) банкроты и 8) расточители своего имения.

Группы заключенных в этом перечне совпадают с группами, установленными в положении о смирительных домах и в неопуб­ликованном проекте этого положения, хранящемся в архиве.

Ввиду несомненного интереса этих неопубликованных мате­риалов остановимся на их содержании.

Повидимому, первые четыре листа названного нами архив­ного дела представляют собой попытку приспособления к усло­виям русской жизни материалов, изложенных на пяти-десяти ли­стах и собранных за границей. B обеих этих частях речь идет «о домах наказания и поправления преступников и превращен­ного жития людей». Эти дома каменные, в три этажа, из кото­рых каждый этаж предназначался для особой категории заклю­ченных. B первом, или нижнем, этаже, который «с землей наро- вень», заключены более тяжкие преступники.

B среднем этаже — небольшие покои, а между ними коридор. Имелись комнаты для работы и для еды. Именно этот этаж был предназначен для тех групп, которые перечислены в ст. 391 «Уч­реждения об управлении губерниями», — для небольших воров домашних, детей непослушных, слуг непокорных, игроков, пья­ниц, ленивцев, мотов, банкротов и др. Здесь были менее суро­вый режим, менее тяжелые работы, более удовлетворительное пи­тание, которое могло быть постепенно улучшаемо. Здесь же допу­скались свидания.

Третий этаж был предназначен для тех из заключенных по просьбе родителей и хозяев, оплата содержания которых взята на себя пославшими их сюда. Режим здесь наименее суровый. Надо отметить, что та часть материала, которая представляет собою набросок проекта о домах заключения в России, не вклю­чала упоминания различных способов отягощения положения за­ключенных, упомянутых в описании иностранных тюрем. Так, например, не перешла статья, говорящая о наказании заключен­ных нижнего этажа палками и кошками по утрам и вечерам и особо при их принятии в тюрьму. Такая встреча новоприбывшего палками и кошками носила название «добро пожаловать».

Знаменательно, что в названных нами архивных материалах в перечне тех работ, которыми были заняты заключенные, ука­заны, между прочим, работы, проектированные как для смири­тельных, так и для работных домов. Таковы прядильные работы и размельчение сандалового дерева (в самом начале XIX века при Московском тюремном замке существовала такая работа) для добывания ароматного порошка.

Отметим и некоторую разницу в проектировании тюремного устройства в России сравнительно с собранными зарубежными материалами.

Складывались ли приведенные нами выше узаконения об организации смирительных и работных домов под влиянием ино­странных образцов или без такого влияния, закон о наказании за различные виды воровства, повидимому, не дал того увели­чения тюремного населения в этих домах, какого можно было бы ожидать. Есть основание думать, что этот закон о наказании за три вида воровства не встречал в практике судов должного приема, точно так же как выходили из употребления и соответ­ствующие статьи Уложения царя Алексея Михайловича. Эти статьи грозили уже за первую кражу отрезанием левого уха, на­казанием кнутом и двухлетним тюремным заключением с работой в кандалах. Для точного соблюдения предписаний этого Уложе­ния в последней четверти XVIII века не было у правительства ни возможности, ни даже и желания. Ho не было возможности и для исполнения указа 1781 года, так как для этого не было со­ответствующих домов заключения. Поэтому практика, повиди­мому, шла своим собственным путем. Доказательством этого мо­жет служить очень яркий пример — наказание одного рециди­виста. B 1788 году по распоряжению «кабинета ее величества» высланы из колыванских заводов в нерчинские четыре преступ­ника, бывшие горные рабочие, и в числе их Василий Брагин, 32 лет от роду, со следующей отметкою: «штрафован был в 1774 г.

Таким образом, рецидивист Брагин испытал на себе четы­режды плети, трижды — батоги, дважды — шпицрутены в огром­ном количестве, по одному разу — кошки и кнут, был приговорен к вырезанию ноздрей, несколько раз к лишению свободы на разные сроки и дважды к вечной каторге. Этот человек (и не один он) был живой и ходячей рекламой всех мер карательной системы екатерининской эпохи, а вместе с тем и живым доказательством, как практика борьбы с воровством расходилась с провозглашен­ными требованиями человеколюбия.

Из указов, имеющих особое значение для всех мест заклю­чения второй половины XVIII века, отметим мероприятия пра­вительства, клонившиеся к ускорению рассмотрения дел о «ко­лодниках» (таково наиболее часто встречающееся наименование заключенных в разных местах лишения свободы).

(Полное собрание законов, № 14718) они переданы в первый департамент.

B пределах каждой области и губернии места заключения были подчинены наместникам, губернаторам и губернским канце­ляриям. Они должны были представлять свои отчеты и ведо­мости о колодниках в Сенат. Полномочия наместников и других высших представителей административной власти в губерниях были безмерно расширены известным законом 7 ноября 1775 г., когда наместникам и генерал-губернаторам было предоставлено даже право утверждения смертных приговоров, приостановки ис­полнения судебных решений и пр. Отдавая обычную для тех го­дов дань фразеологии и моде на лицемерные, лживые требования гуманности, этот закон предлагал генерал-губернаторам быть «заступниками утесненных и побудителями дел безгласных», пре­секать «всякие явные злоупотребления, в особенности же безмер­ную и разорительную роскошь, обуздывать излишества, беспут­ства, мотовство, тиранство и жестокость» и показывать «добро­хотство, любовь и соболезнование к народу». Мы уже знаем из «Устава благочиния», какой простор открывал этот закон произ­волу администрации в деле лишения свободы. Вся бюрократи­ческая машина могла существовать лишь в условиях безгласно­сти, а потому для нее было неисполнимо «раскрытие дел без­гласных». Вся эта машина, начиная от полицейского и кончая генерал-губернатором, держалась устрашением, и потому так про­тивно звучат слова о любви к народу.

Один из историков тюрьмы, уделивший особое внимание на­чинаниям правительства 1762—1796 гг., склонен придавать этой эпохе огромное значение.

Приведенные меры не могли иметь большого значения, во- первых, потому, что они касались только Петербурга, во-вторых, потому, что ассигнованные суммы были слишком ничтожны для оказания действительной помощи арестантской массе.

He большее значение имели и те указы, которые делали по­пытки принять на счет казны предоставление колодникам пищи и одежды, в частности, при их ссылке в Сибирь и в каторжные тюрьмы. K числу таких указов, например, относится указ от 2 марта 1775 г. (Полное собрание законов) о нормах пищевого довольствия и об одежде для колодников Таганрога, Ревеля и Риги, а также указ того же года № 17362 «О прибавке Полоц­кой казенной палате на содержание и отправление колодников», № 18808 «О производстве ссылочным одежды, обуви, провианта и кормовых денег», № 20354 «О порядке отправления колодни­ков и довольствия их платьем и обувью» и др. Из распоряжений, относящихся к вопросам управления местами заключения, отме­тим передачу в ведение губернского правления в Петербурге всех арестантов, независимо от того, при каком учреждении или присутственном месте они содержались под стражей, и поручение прокурору столицы надзора за правильностью содержания этих арестантов (Полное собрание законов 1781 года, № 15256). Ка­залось бы, такое распоряжение должно было распространяться не только на Петербург, но и на все другие города, но Петербургу правительство всегда уделяло больше внимания.

Об учете колодников последовал указ от 30 июля 1775 г. «О присылке ежемесячно от всех военных команд в генерал- аудиториат статейных об арестантах списков» (Полное собрание законов, № 18067).

Наше рассмотрение тюремного законодательства второй по­ловины XVIII века приводит к выводам, что за эти десятилетия no вопросу о тюрьме было больше говорено, чем сделано, а то, что было говорено, не было серьезно, так как не шло дальше неопределенных фраз, лишенных практического значения.