ДЕЛО ГУЛАК-АРТЕМОВСКОЙ

В 1875 году, в начале января, ко мне в про­курорскую камеру пришла молодая, ко­кетливо одетая (помнится, на ней было нечто вроде мантильи из птичьих перьев, что придавало ей особіую оригиналь­ность) женщина и рассказала мне, что ее горничная, молодая девушка, взятая ею из деревни, была обольщена одиим из очень расплодившихся тогда в Петербурге мел­ких «невских банкиров» и ныне находится в ужасном положении, готовясь быть матерью, причем обольститель не только не желает -войти в ее положение, но даже при­казал своему лакею выгнать ее в шею.

Я объяснил заступнице, что до рождения ребенка я ничего сделать не могу, так как сожитие неженатого с незамужней подсудно светскому суду лишь при рожде­нии ребенка, если мать требует обеспечения себе и дитя­ти. «Ho боже мой!— воскликнула она. — Ведь он может уехать за границу или подкупить свидетелей, и тогда бедная девушка погибла: кто же- станет ее держать с ребенком? Ради бога, помогите! He можете ли вы все- таки принять от нее жалобу и поговорить с ним: может быть, это на него подействует. Она и в деревню уехать не может: у нее очень строгий отец — он и ее и ребенка со света сживет...». Мне стало жаль бедную девушку, и я обещал попробовать облегчить ее горе.

Я распорядился вызвать на другой день ко мне «бан­кира» и получасом раньше его возлюбленную. Рассказ последней, ее слезы и неподдельное отчаяние не остав­ляли никакого сомнения в том, что это не шантажистка и что она действительно послужила лишь предметом бездушной и надоевшей затем забавы для дон-жуана низкой пробы. Она принесла мне жалобу с указанием на свидетелей своей связи. Я просил ее подождать не­сколько времени в одной из свободных камер товарищей прокурора, а через четверть часа ко мне вошел с вели­чавым видом упитанный господин с мясистым лицом, представлявший из себя целый ювелирный магазин: на груди его блестели брильянтовые запонки, руки были унизаны массивными перстнями с драгоценными камня­ми, на толстой часовой цепочке висели в большом коли­честве брелоки и жетоны, осыпанные тоже брильян­тами.

«Батюшка, голубчик!», бросилась к нему и стала цело­вать его руки, говоря прерывающимся голосом: «Доро­гой, милый, желанный!». «Голубчик», очевидно, не ждал такого coup de theatre[102]; он изменился в лице, стал бор­мотать: «Ну, и что, ну, и зачем, ну, для чего?». «Вы ее никогда не видали?» — спросил я. «Позвольте мне пере­говорить наедине с Машей... с нею», — поправляясь, сказал он мне вместо ответа. Я предложил им отпра­виться в тот же пустой кабинет товарища прокурора и занялся своим делом. Через четверть часа они снова вошли ко мне. Мой банкир имел еще более величествен­ный вид, а «Маша» смотрела на него восторженными глазами. «Она не имеет более претензий, — сказал он мне,— я дам ей и моему ребенку достаточное обеспече­ние. Я не ожидал, что она обратится сюда, но теперь она довольна».— «Вы довольны?»— спросил я девушку. «Ах,— воскликнула она,— еще бы! Они такие добрые: обещались мне давать по 10 рублей в месяц, когда ро­дится дитё».

Ha другой день ко мне опять влетела г-жа Гулак-Ар- темовская с выражением благодарности за свою девуш­ку, говоря, что счастью последней нет границ и не столь­ко потому, что великодушный банкир выдал ей обяза­тельство, выторговав при этом 2 рубля в месяц, сколько потому, что он даже позволил ей приходить к себе иног­да по воскресеньям утром. «Ho вы знаете, — продолжа­ла она,— l’appetit vient en mangeant[103], и у меня есть к вам другая просьба — очень большая. Обещайте ее ис­полнить, пожалуйста. Я вдова, у меня прекрасные сред­ства, и я доставляю себе удовольствие собирать у себя кружок хороших знакомых. Вы встретите у меня C., Т., А..», и она назвала несколько громких титулованных фамилий, принадлежащих людям, занимавшим очень

видное официальное и общественное положение. Я отве­тил уклончиво, что постараюсь исполнить ее желание, но обещать наверное не могу, так как очень занят и не имею времени бывать даже у своих старых знакомых. «Я все-таки буду надеяться,— сказала Гулак-Артемов- ская,— и никаких отговорок не принимаю». Ha этом мы расстались. Я, конечно, не поехал к совершенно незна­комой мне даме и думал, что она поймет мой вежливый отказ. Ho через неделю она явилась вновь и, подойдя решительными шагами к моему столу, заявила, что пришла требовать у меня объяснений, по какому праву я ее оскорбляю: не потому ли, что она одинокая жен­щина и что за нее некому заступиться? Она сказала сво­им друзьям, что я у нее буду, и ждала меня целую не- делю, никак не ожидая от меня — человека, как ей каза­лось, воспитанного, такого явного пренебрежения, ставя­щего ее в крайне фальшивое положение перед ее друзь­ями. Ha эту наивную выходку я отвечал указанием на то, что камера прокурора не место для объяснений по поводу светских визитов и что, если я в первый раз не отказал ей категорически, то после настоящего разгово­ра прямо заявляю ей, что быть у нее вовсе не намерен.

Осенью 1878 года мне пришлось, уже в качестве председателя окружного суда, заседать по двум выдаю­щимся делам: француженки-гувернантки Маргариты

Жюжан и этой самой Гулак-Артемовской. Оказалось, что моя изящная посетительница осенью 1875 года по­знакомилась через одного писателя с богатым купцом, Николаем Пастуховым, и, пользуясь его слабохарак­терностью и влюбленностью, выиграла у него, как это доказывали наследники его записями в его денежных книгах, свыше 160 тысяч рублей в дурачки, а затем, ког­да он умер, составила от его имени на свое подложных векселей на 58 тысяч, утверждая, что будто бы эти век­селя были ей выданы еще Пастуховым по расчетам с нею, что, однако, опровергалось точно установленным балансом его состояния. Гулак-Артемовская в подтвер­ждение своей порядочности ссылалась при следствии на разных высокопоставленных лиц, которые ее посещали и дали самые лестные о ней отзывы в своих письменных заявлениях судебному следователю. Одно из них даже взяло ее на поруки во время предварительного следст­вия. Когда дело поступило в суд, этот самый сановиик пришел ко мне выражать свое негодование на судебного следователя Русинова, доказывая, что все это дело есть гнуоная интрига против беззащитной и ни в чем не по­винной женщины.

Дня через два ко мне в служебный кабинет влетела в состоянии крайнего раздражения Гулак-Артемовская, заявившая, негодуя и плача, что ее притесняют, требуя второго поручителя. «He второго, а единственного,— сказал я, — потому что ваш поручитель отказался».— «Как? — удивленно воскликнула она,— отказался! Да как он мог меня поставить в такое положение?! Я не ся­ду под стражу, я найду другого поручителя, но он мне дорого заплатит! Отказался! Ну, погоди же!» И она угрожающе подымала палец, а ее красивое лицо дыша­ло неутолимым желанием мщения.

Судебное следствие длилось четыре дня — C 20 по 23 октября — и обвинение было доказано вполне. Под­судимая защищалась очень энергично и искусно. Всегда изящно одетая, то чрезвычайно скромная, то патетиче­ская в своих объяснениях, она производила довольно сильное впечатление на присяжных и в особенности на разных почетных посетителей, сидевших в местах за судь­ями. Ho подавляющаясовокупность уликисильнаярука товарища прокурора киязя Урусова, начатая великолеп­ной картиной раззолоченного притона, где под шумок обделываются дела, где на смену дневных высокопостав­ленных гостей по вечерам собираются темные личности и где обыгрывают в дурачки на сотни тысяч, произ­вели тоже свое впечатление. Одно время, впрочем, мож­но было думать, что подсудимую оправдают благодаря самому сильному из ее обличителей — тому самому пи­сателю, который познакомил ее с Пастуховым. По-види­мому, сводя с нею какие-то старые интимные счеты, он давал свое показание с такой нескрываемой ненавистью к подсудимой, что, казалось, с уст его каплет дымящаяся пена и прожигает пол.

показание произвело, очевидно, самое тягостное впе­чатление, и в некоторых вопросах, ко?орые они про­сили меня предложить свидетелю, звучала нота раз­дражения и недоверия. Ho подсудимая сама разру­шила ту невольную симпатию, которую вызвало к ней это ожесточенное и безжалостное показание. B конце третьего дня заседания, вечером, старшина присяж­ных Василий Аполлонович Полетика, издатель газеты «Молва», встав со своего места, заявил мне, что при­сяжные желали бы знать, откуда имела средства подсудимая, чтобы давать взаймы десятки тысяч? «Угодно вам отвечать на этот вопрос?» — спросил я Fy- лак-Артем’овскую. «Угодно, — отвечала она вызываю­щим тоном, — мне нечего скрывать: я проводила де­ла».— «Присяжные желают знать, что значит проводить дела?» — сказал Полетика.— «Подсудимая, напоминаю вам, что по закону вы можете не отвечать на предло­женные вам вопросы. Вы слышали, что желают знать господа присяжные?» — «Как же, — отвечала она тем же тоном, — слышала и желаю объяснить, что прово­дить дела — значит, пользуясь знакомством с влиятель­ными лицами, устраивать, чтобы дела, в исходе которых кто-либо заинтересован, решались в их пользу, а также доставать места, выхлопатывать концессии и т п. Ко­нечно, за это получается известное вознаграждение. Так вот этим я и занималась, пользуясь своими зна­комствами...» Bce в зале затаили дыхание. Наступила такая тишина, что можно было применить немецкое вы­ражение: «Мап horte, wie die Wolken ziehen»[104]. Полетика пошептался с соседями и снова встал: «Присяжные

желают знать, может ли представить подсудимая ка­кие-либо доказательства своих слов?» — «Охотно,— живо сказала Гулак-Артемовская, не дожидаясь моего вопроса,— вот портфель,— и она подняла его со скамейки и показала суду,— в нем все мои документы о проведении дел. Прошу вас их рассмотреть!»

Судебный пристав подал мне портфель, и в нем оказался ряд домашних условий, проектов договоров, справок из дел, просительных писем и ответов на них и т. п. Первым лежало условие между Гулак-Артемов- ской и видным железнодорожным подрядчиком Ю., B силу которого первая должна была получить весьма крупную сумму в случае,- если в одном из высших уста­новлений состоится по «чреватому последствиями» спорному вопросу постановление в пользу этого под­рядчика. Остальные документы и письма были несколь­ко меньшего значения как по размерам условленного вознаграждения, так и по характеру ожидавшихся при содействии подсудимой услуг.

«Господа присяжные,— сказал я,— в портфеле, ко­торый представлен мне подсудимой, действительно со­держится ряд документов, подтверждающих справед­ливость ее заявления о получении ею вознаграждения за хлопоты по успешному окончанию некоторых дел в различных правительственных местах. Вы удовлетворе­ны?» — спросил я Полетику. Он молча поклонился, и я закрыл заседание.

Ha другой день, рано утром, у меня настойчиво по­требовал свидания «на одну минутку» один из сановни­ков, считавший себя активным деятелем либерального кружка, окружавшего влиятельного поборника почти всех великих реформ императора Александра II. C встревоженным видом он объяснил мне, что вчера, поздно вечером, в Английский клуб пришла весть о таинственном портфеле подсудимой, сопровождаемая толкованием, что содержащиеся в нем бумаги потому не были оглашены в подробности, что первая же из них будто бы указывала на участие в проведении дел имен­но этого лица, чему его злобные и многочисленные враги тотчас же поверили с ликованием. Я рассказал моему посетителю о содержании портфеля. «Ho это не­обходимо огласить во всеуслышание,— сказал он мне,— иначе гнусное подозрение останется и укрепится». — «Стороны и присяжные не просили об оглашении,— ска­зал я, — а запутывать дело подробностями побочных обстоятельств не следует, тем более, что я привык K тому, что присяжные относятся к моим удостоверениям с полным доверием».— «А если стороны или присяжные попросят,— спросил, продолжая волноваться, мой по­сетитель,— тогда будет оглашено?» — и, получив утвер­дительный ответ, торопливо удалился. Очевидно, OH спешил повидаться со сторонами. И действительно, лишь только в 11 часов утра я открыл заседание, как встал поверенный гражданского истца В. П. Гаевский и заявил просьбу об оглашении главнейших из доку­ментов, содержащихся в роковом портфеле. Ero просьбу поддержал товарищ прокурора князь Урусов, и к ним, наконец, присоединился и Полетика. Тогда я прочел вслух главнейшие из документов. Вслед затем сидев­ший на местах за судьями мой утренний гость немед­ленно вышел из залы заседания. A вечером в тот же день был подписан указ сената об увольнении бывшего сановного поручителя за Гулак-Артемовскую от долго­летней службы без прошения. Оказалось, по справкам, что несчастный старик, личная честность которого была вне всяких сомнений, поддавшись чарам ловкой жен­щины и ничего не подозревая с ее стороны корыстного, вероятно, пообещал ей заступиться в коллегиальном со­вещании за «бедного» подрядчика и на свою гибель сдержал свое обещание, забывая, что «1а femme de Ce­sar ne doit pas etre s0up50nnee[105]. Всё, из которых многие, быть может, сознательно участвовали и не в таких де­лах, отвернулись от него. Опозоренный, разбитый физи­чески и нравственно, он уехал за границу и там вскоре умер. Мстительное торжество Гулак-Артемовской не послужило ей, однако, в пользу, и вечером на четвертый день, весь занятый прениями сторон и моим руководя­щим напутствием, присяжные вынесли ей обвинитель­ный приговор. Она выслушала его спокойно, поклони­лась суду и потом, гордо выпрямившись и презрительно взглянув на вышеупомянутого свидетеля-обвинителя, ждавшего исхода процесса, громко на всю залу спро­сила его: «Вы довольны?!».

Обаяние этой женщины было, ѳчевидно, очень силь­но. Достаточно сказать, что один свидетель, молодой человек, имевший хорошее место в Петербурге и дав­ший столь явно лживое показание в пользу подсудимой на суде, что Урусов потребовал занесения такового в протокол для возбуждения уголовного против него пре­следования, бросил службу и Петербург и отправился за осужденной в Сибирь.

Вспоминая это дело во всей его совокупности, я не раз с удовольствием останавливался на моем нелюбез­ном упорстве относительно визита к Гулак-Артемовской и дачи ей портрета или даже простой карточки. Присут­ствие прокурора окружного суда в ее гостиной, авто­граф на портрете или даже простое нахождение визит­ной карточки на столике у любезной хозяйки могли бы ей оказывать немалые услуги, влияя на доверчивость лиц, имевших надобность в ее помощи по проведению дел или могших иметь к ней претензии уголовного характера.