Потрясение

I

Алешин папа умер.

За день до того, как стало известно о его смерти, Алешу встретил около учительской Петр Петрович. Он молча подошел к Алеше, крепко прижал его к себе и потом быстро, не говоря ни слова, ушел в учительскую.

Нет, не случайно, выходит, мама еще два дня назад уехала в Москву. И вот страшное известие, которое не укладывается в сознание.

И папы нет во всем мире. И не будет никогда. есть только, как говорят, «останки».

Вернулась мама. С «останками» (причем в каком-то особом металлическом ящике). И предполагается еще какое-то «прощание». «Предание земле». «Поминальный обед». И что-то еще, в том же духе. Говорят, что это – «дань усопшему», давние традиции. И что это будто бы смягчает боль и страдания близких.

Да нет же. Нет никакой «дани», «смягчения боли». есть другое. Нет больше отца, папы. И это значит – разверзается весь мир и оказывается, что за нашей повседневной жизнью есть небытие, когда исчезает, исчезает безвозвратно, навсегда – то, без чего, казалось, сама жизнь не бывает, невозможна. Исчезает в сущности – часть самого тебя. И надо научиться продолжать жизнь в этой бездне небытия, в прямом соприкосновении с ней. И не впасть в отчаяние. И не потеряться. И сделать все возможное, чтобы (ни секунды не теряя ощущения пустоты и потерянности, чего просто быть не может) возвыситься как существу разумному. Не на этом ли построена религия?

Вечером того дня, когда проходили всякие похоронные церемонии (на них Алеша отсутствовал – «болел»), к ним домой, без какого-либо приглашения пришел Петр Петрович. Оказывается, он чуть ли не сразу после похода на реку, к Таинственному Дому съездил в Москву, к отцу Алеши. Но его, как и несколько позже маму, не допустили к больному. Полагали, что он поражен какой-то необычной радиацией, небезопасной для окружающих.

188

У тайн Вселенной

Теперь Петр Петрович долго, один на один, говорил с мамой. К счастью, после этого разговора мама как-то пришла в себя, немного успокоилась. А в разговоре с Алешей Петр Петрович рассказал, что он все сведения и впечатления от путешествия к Таинственному Дому передал папе. У них выработалось одно мнение насчет всего. Передал он Алеше и коротенькую записку от папы. В ней было написано только: «Сынок! П.П. рассказал мне все. Дело тут крупное. его надо продолжить. Держись П.П. И доведите работу до конца. Крепко целую и люблю. Твой папа».

Петр Петрович сказал еще, что папа передал пакет с научными записками, набросками и просил его в первую очередь поподробнее ознакомиться с ними. Проверить некоторые данные, особенно – гипотезы (странные и диковатые, в духе Вик-Вика).

– Я кое-что поизучаю, детальней, поразмыслю кое над чем, а потом передам записки тебе, – сказал Петр Петрович.

После разговора с учителем Алеша тоже отчасти внутренне успокоился. В основном по состоянию души хотя бы. Проводил Петра Петровича до остановки троллейбуса. Вынес из кухни ведро с мусором. Спросил маму, не надо ли сходить в магазин, купить чего («Не надо. Пока все есть»).

II

Как-то мама очень долго не приходила с работы. Пришла без привычного шума, молчком. Глаза красные, опухшие, вся заплаканная. В чем дело?

Мама сначала упорно молчала. Потом разговорилась. Оказывается, Годовец по каким-то причинам очень крепко на-

строился против своего бывшего сотрудника В.В. Самарина – ВикВика. И почему-то все более ожесточался. И может быть, хорошо, что этот «гений» ушел из Института, сгинул. Нечего противопоставлять себя другим.

И вот на тебе – человек, который, как говорят, верил во все бредни непризнанного гения, пал жертвой губительного излучения.

Так что болезнь и смерть папы, как теперь узнал Алеша, Годовец каким-то образом связывал с работами и деятельностью Вик-Вика. Узнав об этом, мама и расстроилась. Очень. Долго плакала на работе. И сейчас по-настоящему не могла успокоиться.

189

Книга вторая. О любви

Она еще больше расстроилась, когда спустя несколько дней узнала, что Годовец направил в Академию и в Правительство официальные письма, в которых смерть одного из сотрудников Института, то есть

«нашего папы» (происшедшая, на самом деле – насколько известно – из-за атомного поражения на производстве в предшествующие годы, а сейчас был, возможно, только толчок, «последняя капля»), прямо связывал с «безответственными выдумками» В. В. Самарина. Поэтому Годовец предлагал наложить строжайший запрет на какие-либо исследовательские работы и деятельность, связанные с известными минералами. Они, хотя «науке и практике известны уже давно», но из-за таящихся в них опасностей и бесполезности для производства намеренно не вводятся даже в опытные работы (вот ведь какой неправдивый аргумент придумал!). И значит, предлагал он, впредь допустимо проводить такого рода работы только с разрешения «директората нашего Института».

Видимо, эта реляция одного из известных молодых руководителей перспективного Института возымела ожидаемое действие. По ведомственной линии Академии были спущены какие-то строжайшие указания. На их основе Годовец издал приказ, запрещающий любое сотрудничество с «кем бы то ни было» по указанной теме, все имеющиеся материалы на этот счет должны быть переданы в спецотделы «по принадлежности» и на основе предоставляемых дополнительных ассигнований в месячный срок проводятся «на месте» оградительные работы, исключающие возможность «безответственных опытов».

Вскоре Алешу и маму вызвали в Центральный медицинский институт города. Целый день их мурыжили, брали какие-то пробы – кровь для анализа, исследовали на каких-то страшных приборах.

В этот же день, вечером, к ним, Алеше и маме, пришел Петр Петрович. Долго пили чай. Мама рассказала о своих переживаниях, о медицинских мытарствах. Петр Петрович сказал:

– Не обращайте внимания. Как говорят немцы: «Из всякого свинства можно вырезать кусочек ветчины». рассматривайте свои медицинские мытарства как годовую диспансеризацию. А дело, к которому был причастен твой отец (к Алеше), мы продолжим. Для нас ведомственные циркуляры не указ. Продолжим в школе. На днях я объявлю набор

190

У тайн Вселенной

в кружок любителей физики под странным названием «Солнышко». А летом – «Поиск». Поход по реке по прежней программе.

Алеша заметил, что мама вдруг выпрямилась. У нее даже блеснули глаза. Она сказала:

– если потребуется, собирайтесь у нас. Места хватит.

III

В школе все обратили внимание на то, что «физик» Петр Петрович развил бурную деятельность. Он, кроме уже имеющегося особого кабинета физики, выхлопотал у директора еще какое-то полуподвальное помещение. Затем через одного из своих давних кружковцев связался с его отцом – директором крупного «ящика» и договорился с ним о передаче школе за какую-то символическую цену довольно сложного оборудования. Для школы. Это – нормально. Даже поощряется. То, что заново реформируемый кружок назван «Солнышко», оказалось незамеченным (известное дело – «физики шутят», народ неисправимый). Но вот отбор в кружок – это уже было круто, уж очень серьезно. Петр Петрович из многих претендентов, действительно, отбирал не просто «отличников», а каких-то заумных чудаков и, конечно же, старшеклассников, уже настроившихся на физмат. Впрочем,

Алеша и его друзья – вне конкурса.

ребята-кружковцы допоздна торчали в кабинете физики и в полуподвальном помещении, названном «рабочая лаборатория». (Вот так! Завидуйте!) Что-то там делали – устанавливали и опробовали оборудование, приборы, ремонтировали кабинет и лабораторию. Днем и под вечер часть кружковцев помогали Петру Петровичу проводить какие-то исследования. Сам же Петр Петрович порой оставался в лаборатории один, допоздна.

В эти же дни Алеша с Петром Петровичем съездили на электричке на дачу. Сразу же, не заходя на дачу, Алеша привел учителя на то место, где был укрыт папин контейнер. Даже через щипцы, которыми орудовал Алеша, разламывая плитку на две части (да так, чтобы в каждой оставались красно-желтые наплывы), ощущалось мягкое тепло, идущее от плитки. Петр Петрович положил часть плитки в свой небольшой ящичек, приставил к ящичку какой-то прибор, удовлетворенно хмыкнул и спрятал все в сумку с длинным заплечным ремнем. Не задерживаясь, они тут же вернулись в город. Петр Петрович сра-

зу же – в школу, в лабораторию. С тех пор Петр Петрович задерживался в школе еще дольше («Ночует он там, что ли?» – думал Алеша).

191

Книга вторая. О любви

Однажды, когда никаких сборов и заседаний кружковцев не намечалось, Петр Петрович на перемене сказал Алеше:

– После уроков зайди в лабораторию.

В лаборатории, несмотря на дневное время, было полутемно. На письменном столе, за которым работал Петр Петрович, горела настольная лампа. рядом со столом стояли два мягких кресла. На них и сели Петр Петрович и Алеша.

Петр Петрович начал разговор так:

– В названиях нашего кружка – «Солнышко» – действительно, есть, как многие и считают, что-то от романтической красивости, даже чуть ли не от позерства. Но никто не знает (кроме, пожалуй, ВикВика да твоего папы, еще двух-трех человек), что тут – строгая научная реальность. Пусть пока еще далеко не во всем разгаданная, не понятая по всем характеристикам. Предположение.

Сами по себе матово-серые пластинчатые минералы с рыжеватым оттенком, – продолжал Петр Петрович, – замечены, особенно уральскими рудознатцами, уже давно, хотя и не получили общепринятого наименования. Они издревле рассматривались как сопутствующие породы к месторождениям изумрудов. А на всякие оттенки и на желто-красные наплывы, встречающиеся в этих породах, вообще никто внимания не обращал. Кое-где только, в отдельных описаниях, они зафиксированы. рассматривались вроде «рудных меток» драгоценных камней.

Даже на то обстоятельство, что они «теплые», – особо заметил Петр Петрович, – никто внимания не обратил. Хотя некоторые из плотогонов подметили, что от отдельных камней на левом берегу реки идет какое-то тепло. А то, что подобное тепло связано с упомянутыми породами, – это никому и в голову не приходило. Да прийти, наверное, и не могло. Потому что, как становится ясно теперь, особые свойства

«наших минералов», в том числе тепловые, в полной мере проявляются лишь при известных условиях (главным образом – наличия света определенной интенсивности). Таких же условий долгие века, точнее даже тысячелетия, не было, так как камни на реке были покрыты густым лесом.

И вот во время страшной войны, которая произошла в середине ХХ века (ее называют «Великой Отечественной»), лес на камнях и вокруг них был вырублен. И тогда «теплые камни» на левом берегу довольно быстро, за 2–3 года, разрушились. Сохранились только их разрушенные остатки с обнажившимися косыми слоями пород. В некоторых слоях этих пород и обнаружились «наши минералы»

192

У тайн Вселенной

с красно-желтыми наплывами, которые при известных условиях излучают свет и теплоту.

А теперь, – продолжил Петр Петрович, – самое главное.

еще в Доме в овраге на берегу реки, когда мы в этот Дом весьма самовольно (чего уж там!) проникли, я подметил, что при свете карбидовой лампы – более интенсивной по накалу, чем лампы керосиновые, – вспыхивает в месте красно-желтого наплыва холодный огонек. Этот же огонек, если в него вглядеться, оказывается бездонным. И при более тщательном исследовании в лабораторных условиях на образце, который ты мне дал, притом при многократных повторах, я убедился, что это именно так. При околопредельных по возможностям аппаратуры увеличениях через этот огонек открывается вещь изумительная и загадочная – бесконечность. Не некий предел, не темнота, не мрак, а именно бесконечность, которая оказывается видимой. Ощущения и понимание непередаваемые, но очень точно и именно так воспринимаемые.

Надо думать, что это как раз то, что поразило Викентия Викторовича. Как все это понять? Не знаю. В наше сегодняшнее сознание, даже строго научного уровня, такого рода факт и его восприятие не укладываются. Одна из гипотез сугубо фантастического порядка заключается в том, что перед нами раритет Вселенной – расплескавшиеся капельки протовещества, из которого «сложилась» вся Вселенная. если это верно, то характеристики и свойства подобного феномена должны

быть тоже фантастическими, необыкновенными.