Конец ренессансной демократии?

Демократия, обещающая ограничить деспотизм власти, лжет, поскольку она лишь переносит эту форму властвования на нового субъекта, и пусть первоначальный ее порыв вполне искренен, но в процессе борьбы, победы и установления нового типа господства ее первоначальные идеи перерождаются в свою полную противоположность324.

Но государства основываются не на юридической, а на социальной базе — не политически-парламентарные, а спонтанно возникающие и принципиально действующие социальные образования все увереннее начинают брать на себя задачи по организации власти. Это и есть симптомы новой эпохи — Нового средневековья, встающего над Европой и Россией.

«Эпоху нашу я условно обозначаю, как конец Новой истории и начало Нового средневековья»,— заявил Бердяев в начале 20-х годов. Ее характерными чертами становятся: переход от рационализма к иррационализму, заметное усиление религиозности, синкретизм, универсализм цивилизации, встреча Востока с Западом... Но здесь же присутствует и ощущение конца, заката некоей исторической эпохи и одновременно — воля к всемирному объединению и империализм. О начале Нового средневековья свидетельствуют и процессы начавшегося закрепощения (индивидуума коллективами) и «феодализация» Европы: процесс распада государств совершается параллельно универсализации и объединению, и уже скоро может наступить новый хаос народов, из которого не так скоро образуется новый Космос326.

Всякая культура имеет под собой религиозную основу, и в ней есть священная символика, тогда как цивилизация есть царство от мира сего, торжество «буржуазного духа» независимо от того, какую политическую форму она принимает — демократии или коллективизма. По мнению Бердяева, буржуазная культура уже исчерпала себя на путях Ренессанса и Фауст на путях своих внешних и бесконечных стремлений уже истощил свой религиозный дух, ему остался только один путь — внутрь себя, движение к внутренней бесконечности. Новое средневековье становилось новым пространством утопии. Оно воспринимало романтическую ре- троспективу, включая в себя идеалы и ценности далекого прошлого, и вместе с тем описывало себя на языке символов, включавших многие смыслы одновременно. Тем самым удавалось избежать конкретизации и деталей, столь опасных для утопического сознания, и координаты новой Утопии оставались неопределенными: станет ли эта эпоха новым историческим этапом или она выйдет за пределы истории? Произойдет ли эта тотальная трансформация в материи и бытие или только в душе человеческой? Сама постановка таких вопросов не требовала однозначного ответа, иначе произошло бы новое смешение двух сфер, двух символов и «двух градов».

Теократия и Новое средневековье

Богатство и одновременно несовершенство гуманистической культуры — в ее плюрализме, средневековье же монистично, и в его центре находится только одна господствующая и единая святыня, одна идея. Этот монистический дух и был использован в собственных целях католической теократией, идеал которой был основан на измене христианским заветам.

Теократия впала в искушение, которое было отвергнуто Христом в пустыне, она взяла в руки меч для создания «царства божьего», но не для каких-нибудь внешних, земных и преходящих целей, а «для водворения святости в людях». Теократия провозгласила идею всемирного владычества, создав парадоксальную ситуацию: в силу своей трансцендентной метафизики церковь стремилась уйти^от мира, но в силу своего иерархического принципа постоянно возвращалась к миру и его интересам327.

Новое время выдвинуло национальное государство как важнейший фактор исторического развития, и этим были трансформированы не только внешние условия государственности и пределы ее власти, но изменилась персонификация власти: единственным идеальным ее носителем стало представляться государство. Тем самым произошло возрождение античного апофеоза государственности как ведущего типа социального единства.

Новое время не стало последним словом исторического развития и не раскрыло всей полноты смыслов, и эта эпоха может быть понята только в соответствии с эпохой средних веков: «Гуманитарная эпоха истории человечества инстинктивно чувствует свою главную слабость — непобежденную множественность, неустроенность своего космоса, и ока пытается освободиться от нее, установить тоже нечто вроде гуманистической теократии329.

Отсюда происходит и внешнее сходство с церковным объединением, наиболее полное отражение находящее в современном «социалистическом католицизме», претендующим на всеохват жизни и формирование своей культуры. Через папизм и иудейский хилиазм мечта о «земном граде» возродилась в западном христианстве, и этот яд проник в православное учение о мистическом самодержавии, признававшее приближение «земного града».

Тем, чем был папоцезаризм — мечтой о земном граде, в новейшее время становится социалистическая докрина в самых различных ее модификациях. Еще Ф. Достоевский определил эту связь между папизмом и социализмом как порождение иудейского хилиазма: именно здесь проходит грань между царством и «от мира» и «не от мира» сего. Социалистическое государство представлялось ему по аналогии с теократическим имеющим те же теократические притязания, только в нем общество, а не церковь становится неограниченным деспотом. Этатизм социалистической доктрины наиболее понятен консервативному сознанию: социализм более, чем какая-либо иная политическая система, рассчитывает на идею спасительного государственного единения людей и ставит перед этим государством новые и сложные задачи330.

Н. Бердяев был уверен в том, что происшедшая в России революция религиозна в своей сути, однако деятелями в ней являются не люди с их рациональными амбициями, а внешние силы. Революция провиденциальна, она есть искупление вины: «русский народ не может создать срединного гуманистического царства, он не хочет правового государства в европейском смысле слова. Это — апокалиптический народ, по строению своего духа он устремлен к концу истории, к осуществлению Царства Божьего»*12.

Душа средневековья — ночная душа, в ней раскрываются стихии и энергии, неизвестные Новому времени, не случайно поэтому корни нового духа скрыты в романтическом мироощущении интеллектуального течения, медленно, но уверенно поднимающегося из глубин народной жизни через различные поверхностные напластования, рожденные Ренессансом и Новой историей. Драматизм ситуации заключается в том, что поверхность исторической жизни оказалась залитой волнами духовных и интеллектуальных движений, руководят которыми «духовно-отмирающие силы Ренессанса», а в глубинах жизни бездействуют в уединении назревающие истоки нового движения, которому, бьггь может, «суждено сотворить новую культуру, искупить основное грехопадение Ренессанса». Старое Возрождение изжито и умирает, уступая место новому возрождению1

В этой атмосфере ощущается рождение новой религиозной общественности, которая пока еще не может вылиться в конкретные формы и образы: дети Новой истории мыслят старыми категориями. Однако главное устремление уже определилось — оно направлено к синтезу средних веков и Нового времени, т.

В таком проекте налицо все признаки социальной утопии: во временном плане осуществляется синтез прошлого с будущим и исторический процесс останавливается: гармонизированное всеединство (обеспечено всепроникновением церкви) снимает проблемы, связанные с социальной динамикой, конфликтами и плюрализмом. Отталкиваясь от либеральной и социалистической утопий, консервативное сознание формулирует собственную — слова, обращенные в момент кризиса к утопическим прожектерам, представляющим враждебные идейные течения, не могут ли они быть с полным основанием отнесены к самим идеологам «консервативного лагеря»? П. Новгородцев писал в 1917 г.: «Каждая утопия обещает человеку устранение всех общественных противоречий, гармонизацию личности с обществом, обеспечение единства жизни. И каждая утопия предполагает, что только она достоверно знает, как создать это универсальное царство. Каждая утопия представляет собой мечту о всеедином устранении и вместе с тем фактическое упрощение и редукционизм жизни. Предполагается, что можно найти одно-единственное слово, одно средство, одно начало, имеющее некий всемогущий и всеисцеляющий смысл, что вообще можно устроить жизнь по разуму, освободить ее от противоречий и распада, от сложности и свести к единству, согласованности и простоте. Этот опыт всецелого и немедленного искоренения зла и есть самообольщение человеческого ума, на практике оказывающееся злом еще более худшим и приводящее к последствиям более тяжким и невыносимым»11

Градущее Новое средневековье станет концом гуманистической, индивидуалистической, формальной и либеральной культуры Нового времени и началом новой коллективной религиозной эпохи*. Здесь наконец будет сделан выбор, который так и не смогло сделать Новое время.

Симуляция «христианского государства» также не поможет — ведь именно она привела к краху всех опытов демократии: борьба партий, парламент, пресса, программы и платформы, агитация и пропаганда, борьба за власть — все это не является настоящей жизнью, и здесь нельзя дойти до онтологических основ бытия. В мире должна начаться великая революция, революция против господства внешней общественности и «внешней» политики во имя поворота к внутренней духовной жизни, не только личной, но и сверхличной духовной жизни, во имя ее целей и содержания333.

Предлагаемое преобразование мира могло стать только сверхреальным, поскольку ни плюралистические, ни символические его изменения не затрагивают его существа. Власть не может ограничиваться только демонстрацией внешней атрибутики или выступать как фактическое, но поверхностное, отношение: она должна пронизать весь социальный космос в его материальной и духовной ипостасях, а сами ее методы и масштабы должны быть космическими. Это будет тотальность высшего порядка, и в ней не будет места гипертрофированным представлениям о значимости какой-либо отдельной части социума, например государства или политических институтов.

Не может быть возврата и к политическим моделям старой теократии, порождавшей гетерономные отношения между церковью и всеми сферами жизни и творчества и ограничивающейся лишь символизацией царства божьего в знаках и формах, но не в реальных достижениях.

Цивилизация XIX и XX вв. вообще отрицает священную символику культуры и стремится к преображению жизни, но там, где централизованный государственный механизм устанавливает для всего свои предел и меру, всюду проникает и все улавливает, управляет настоящим и стремится предопределить будущее,— там современная техника обеспечивает всевластие аппарата власти334. Централизация действительно является сущностью государственности, но духовным ее центром может стать только церковь, что и подтверждается опытом средних веков. )

В новых условиях церковь должна будет перейти от храмового периода своего развития к космическому периоду и преображению всей полноты жизни. Для решения этой проблемы необходима строгая и четкая иерархия и в ходе ее формирования исчезнут реликты демократических форм: политические партии потеряют вли- янне, отомрут парламенты с их фиктивной жизнью. В социальной жизни произойдет упрощение и возврат к более элементарным формам организации: люди будут группироваться и объединяться не по политическим признакам, всегда вторичным и чаще всего фиктивным, а по «хозяйственным, непосредственным, жизненным, профессиональным признакам. Будущее принадлежит синдикалистскому типу общества и успех может иметь только политика, в которой решительный социальный радикализм будет сочетаться с иерархическими началами власти»335.

Социальные структуры и институты ближе стоят к истинным и онтологическим формам жизни, чем структуры политические: они реалистичнее и действеннее, более адекватно отражают жизненные потребности и, наконец, они содержат в себе большую долю сакральности и одухотворенности. Законы, создаваемые людьми в высшей степени искусственны, законы социального развития все же ближе к природным законам. В нормах положительного права и парламентарных установлениях выражаются те же амбиции, что и в попытках теократии внешним и символистским образом сформировать искусственный социально-политический космос, поэтому вместе со старой теократией умрет и старый легализм. Бердяев восклицает: «Не утопичны ли, не бессмысленны ли были мечты, что Россия вдруг может превратиться в правовое демократическое государство, что русский народ можно гуманным образом заставить признать права и свободы человека и гражданина, что можно либеральными мерами исправить инстинкты насилия у управляющих й управляемых?» По мнению философа, в революционной утопичности этих надежд выявилась слабость иерархического чувства, свойственная русским, и одновременно их определенная и сильная склонность к авторитарной власти: это и привело к падению всех старых форм властвования336. Неожиданно для себя революция превратилась в реакцию против всех политических начал и тенденций, питаемых Новым временем, и стала поворотом к Новому средневековью.

Революция открыла дорогу спонтанному и стихийному рождению новых форм властвования, более глубоких и иррациональных, чем те, что порождались предшествующими эпохами, их внешние черты неартикулированы и расплывчаты, и в этом выражается пренебрежение средневековья к внешним формам политической жизни. Но за этим скрывается не ослабление, а, напротив, колоссальное усиление власти, ее настоящие и действенные центры смещаются и уходят за пределы формализованных политических и бюрократических структур.

С падением демократических форм может произойти поворот к монархизму нового типа: монархии Нового средневековья уже не будут формально-легислативными монархиями и принцип социаль- ного реализма в них будет превалировать над принципом юридического формализма. Базой для этих монархий станут не сословные, а социальные и культурно-профессиональные слои, сложившиеся в иерархию. Власть при этом останется очень сильной и чисто диктаторской. Народная стихия надеуіит избранную ею личность священными атрибутами власти...^Аристократия сохранится навеки, но приобретет более одухотворенный характер и станет скорее психологической, чем социологической категорией. Появится особое «монашество в миру», особый тип монашеского ордена и Новое средневековье породит новую теократию337. Эта теократия не будет свободной — как предсказывал Соловьев, телургические силы, силы земли, дремавшие в подсознании и темных уголках души, вырвавшись наружу, начнут по-своему устраивать жизнь, и ее земная дионисическая сторона будет вечным антагонистом глубоким и духовным устремлениям. Бердяев уже видит в современном ему мире то, что только интуитивно мог подозревать Соловьев: тоталитаристские режимы (не обязательно азиатские), машинизированная цивилизация, массовая утрата духовности — все эти факторы наметили новые черты грядущей теократии.

Новое средневековье станет новым цивилизованным варварством, варварством среди машин, а не лесов и полей. В этой ситуации многие великие и священные традиции культуры уйдут вглубь, спустятся в катакомбы. Исчерпав свой гуманистический пафос, дух культуры вернется к некоторым началам средневековья, но средневековья культурного, а не варварского338. К. Леонтьев предвидел возможность такого поворота событий: неверие в «прогресс», убеждение в господстве темных, загадочных и непреодолимых сил будет питать эти настроения. Романтик по духу, Леонтьев мысленно стремился к тем эпохам, когда личность была стеснена деспотизмом и произволом, но не подпала под иной, более страшный вид порабощения — пошлости и посредственности, уничтожающих личность уже до конца339.

В символике «Нового средневековья» консервативная утопия находит свой предел: сознанию начинает представляться вполне достижимым слияние прошлого с настоящим и открытие на этой основе перспективы будущего. Такой симбиоз кажется вполне органическим и реальным, а не выводимым только из рационалистического комбинирования или позитивистского анализа внешней действительности: такие выводы имели под собой достаточно устойчивую интеллектуальную традицию и новое возрождение (Новое средневековье) могло быть понято как возрождение старой идеи славянофилов об органическом развитии духовной и общественной культуры из глубин народного общественно-религиозного жизнепонимания, из мечты, которая была определена Достоевским как «почвенничество».

«Вся наша жизнь и мысль должны быть продолжением духовной истории, высшего реализма — того реализма, который сознает духовные основы общественного бытия и потому включает в себяч а не противопоставляет себе творческий идеализм внутреннего совершенства. Для этого реализма общественным идеалом может быть не оторванная от жизни отвлеченная идея, извне вторгающаяся в существующий порядок вещей и коверкающая его, а лишь живые силы, вырастающие органически из самой жизни и движущие народным сознанием. Эти силы только потому способны творить новое, что они укреплены в старом и неразрывно связаны с жизнью»340. Для того чтобы началось новое возрождение, должен был наступить конец всей предыдущей истории, и его стремительно приближали все высвободившиеся силы зла: преображение мира предварялось пришествием Антихриста. Но в варварстве, однако, виделось уже не только возмездие за грехи и излишества прошлого, но и симптом очищения; стремительное развитие земных сил подталкивало историю к ее последнему пределу, за которым открывалось пространство небесного града или Новой Утопии.

Утопизм «Нового средневековья» сформировался как реакция на социальные и политические катаклизмы, сотрясавшие Европу и Россию в первой четверти XX в. Консервативное мышление стремилось сформировать образ социума, в котором были бы преодолены (фактически и идейно) все те новые феномены, которые породила современная эпоха. Утопическими средствами такое преодоление можно осуществить двояко: во временной перспективе идеальной утопической моделью стало «Новое средневековье», в пределах которого историческое время заканчивалось и прошлое смыкалось с будущим, преодолевалась идея прогресса, а социальный идеал, как бы сходил с неба на землю, тем самым останавливая ход времени. Однако совсем неисследованными и неиспользованными оставались пространственные координаты новой Утопии и неизвестным территориальные пределы грядущего «Нового средневековья», невыясненным оставался вопрос о его географических, точнее, геополитических границах и сферах. Консервативная утопическая мысль не могла оставить этой проблемы без внимания.