3 Набег и его участники

Какие же социальные институты лежат в основе профессионального разбоя на российском и советском Кавказе? На мой взгляд, это военные дружины молодежи и сельские ополчения, культ воина- джигита, обычаи кровной мести и гостеприимства.

Вплоть до включения Северного Кавказа в состав Российского государства в XIX в. военные силы мелких политических образований—сельских общин, их союзов и ханств — формировались по принципу всенародного ополчения. Интересно отметить, что в ара- боязычных письмах, записях норм адата и прочих историко-правовых

Басхан-кала: дом-крепость мужского союза в с. Кванала

текстах дореформенного времени горское общество каждого такого образования чаше всего называлось «войском» (джайш). По справедливому замечанию А.Р.Шихсаидова, привыкшие думать на родном языке авторы этих текстов так передавали местное понятие, обозначавшее одновременно и «общество» и «ополчение». У аварцев это слово бо, у даргинцев — хуребо, у разных андийских народов — игьа [иха], у ближайших соседей дагестанских горцев из горной Грузии — эри (Шихсаидов, Гаджиев, Давудов: 1996, 324; Хашаев: 1956, 70; Магомедова, Халипова: 2001, 154). Смысл этого термина, кажется, в том, что в любую минуту средневековое горское общество, община, могло превратиться в военный отряд, способный сокрушить любого врага. Основу таких военных отрядов составляли союзы неженатой молодежи горцев (дарг. ихтилат от араб, ихтила — «отдых за беседой, чаем, едой», кубач. батирте, рут. сехбат, цез. сидар бахіру и проч.), детально изученные отечественными этнографами.

Юноши проводили зиму и раннюю весну в большом «общем доме- крепости» (авар, гъоркьо рукь, кубач.

В некоторых горных селениях Северного и Южного Дагестана такие большие дома состояли из одной залы, которая поражала своей величиной (до 100 м5 и более при высоте часто более 4 м). По мнению архитектора Г.Я.Мовчана, изучавшего большие дома у аварцев, это были «тухумные фаланстеры», в которых прежде жили большие семьи горцев (Мовчан: 1972, 131). Однако его концепция не находит подтверждения ни в архитектурном, ни в этнографическом материале. По верному замечанию М.А.Агларова, не засвидетельствовано ни одного случая, чтобы в этих домах жили большие семьи (Агларов: 1988, 106; см. также: Хан-Магомедов: 1998, 33-36). Такие здания в прошлом служили не только местом собраний юношей, но и помещением, где всем тухумом справляли свадьбы и иные общественные и фамильно-родовые празднества.

Юноши и мужчины, входившие как в союзы молодежи, так и в сельские ополчения (араб, джайш, Іаскар, риджал; авар, бо, дарг. хуребо, багв. кьокьаби, груз, эри и проч.), не были ни профессиональными воинами, ни тем более разбойниками.

Когда в апреле-мае сходили снега, ополчение одной или нескольких общин могло совершать набеги на соседей. Раз в год члены мужского союза главного селения горской конфедерации или ханства объезжали подвластные им селения. Те обязаны были беспрекослов- но принимать их как почетных гостей и подолгу содержать у себя. Этот обычай, носивший в Дагестане название пахты и удивительно напоминающий древнерусское «полюдье» (подробнее о нем см.: Ко- бишанов: 1989, 42-54; Карпов: 1996а, 105-118), не раз приводил к серьезным межобщинным столкновениям и даже к распаду союзов общин Нагорного Дагестана. В свою очередь, ополченцы должны были защищать общину от внешнего вторжения. По местным преданиям, кубачинские батирте обороняли селение от полчищ иранского завоевателя XVIII в. Надир-шаха, а хевсурское ополчение с. Шаитли, засев в башнях, отбилось от осаждавших Шаитли войск Шамиля {Шиллинг: 1949, 174-175). Ополченцы выполняли также некоторые сельскохозяйственные (очистка полей от камней, косьба и проч.) и строительные работы (см.: Шаманов: 1972, 86-87; Мафедзев: 1979, 37-52).

Подробное описание сборов ополчения тухума Дайитилал с. Хунзах на битву с Надир-шахом приведено в аварской балладе:

Как только узнали о беде из письма,

Хунзахские Дайитилал выступили в поход.

Взяв винтовки в чехлах из волчьих [шкур],

Зажав в руках крымские ружья (хъирмал, ед.ч.

что и птице выбьют глаз, Заткнув за пояс пистолеты,

Опоясавшись саблями, разрубающими всадника вместе с конем, В стальных панцирях и шлемах, Взяв прочные шиты для [зашиты от] ружей, [Пристегнув] пороховницы, бьюшиеся о спину [при езде], Надев на руки налокотники,

Вскочив на грызущих железные удила неудержимых коней,

Догоняющих [дикого] зверя [одним] прыжком,

Покрыв коней черкесскими седлами,

Приторочив к [седлам] андийские бурки,

[Пристегнув сумки] с общественной казной (байтулмал),

бьющиеся о спину [при езде], Подняв значки [на копьях], достающие до луны в небесах, [Так] одним отрядом (къокъа) они поднялись на газават.

(Надиршагь виххизавиялъул кечі: 1942, 11-12;

пер. с авар. мой. — В.Б.)

В диалоге пленного казикумухского хана Сурхая и Надир-шаха, приведенном в песне, победитель, вида доблесть вновь подошедшего отряда противника, спрашивает у Сурхая:

— Долгой тебе жизни, безрукий Сурхай, Чей сын там вот — скачет на черном коне? Радостной тебе жизни, безрукий Сурхай, Из чьих краев отряд, что подошел?

— Хунзахские Дайитилал — полошедший отряд, — /Дымом ружей своих они сожгли весь свет, — Разве ты не слышал про лучших храбрецов? На черном коне — сын мой Муртазали.

(Героические песни: 1971, 186, 202.)

По справедливому замечанию современного дагестанского этнографа М.А.Агларова, тухум как воинское подразделение выступал только в экстраординарных ополчениях «вольных обществ». Обычно же для набега или отражения нападения неприятеля набирались ополченцы со всей сельской обшины (Агларов: 1988, 128; ср.: Шиллинг: 1993, 158-159).

Любопытно отметить, что как эпитеты, так и структура только что приведенных песен об отражении нашествия Надир-шаха ополчением горцев удивительно напоминают песни о набегах. На это обстоятельство уже обращали внимание дагестанские фольклористы (см., например: Ахлаков: 1968, 180). В справедливости этого замечания читатель может убедиться сам, сравнив процитированные выше отрывки с переводами аварских песен о набегах, которые разбираются в следующем параграфе данной книги, посвященном культу горца-джигита.

Во главе военных отрядов независимых сельских общин Дагестана и Чечни стояли выборные предводители (тюрк, хан, иран. шах, авар. цевехьан [цевекхан], кубач. бикг-халел). У адыгов до середины XVIII в. их роль играли князья-лши, реже дворяне-уздени. Важнейшей традиционной прерогативой предводителя (или князя) было право объявления войны и мира и созыва дворянского ополчения; он же занимался организацией военных походов. Причем уже упоминавшиеся выше набеги-зекве носили в основном не захватнический, а оборонительный характер (АВПР, ф. 115. Кабардинские дела, on. 1 (1754 г.), д. 6, 243об., 246об., 248об., 251; Кабардино-русские отношения: 1957, т. 2, 263, 274). Должность князя отнюдь не являлась синекурой. Адыгские пши не только предводительствовали войсками, но и первыми шли в бой, показывая на личном примере образцы доблести и рыцарского отношения к своему долгу.

Важно отметить, что у большинства кавказских горцев — народов Дагестана, вайнахов, части адыгов и осетин — не существовало жестких сословных рамок. «Быть удальцом в горах, — отмечал Н.Берзе- нов,—значит быть аристократом» (Берзенов: 1851). Это утверждение, пожалуй, слишком категорично. На самом деле у горцев Северного Кавказа была и родовая аристократия. Чтобы войти в ее состав, мало было прославиться как лихой «наездник». Нужно было еще иметь

Мавзолей рутульского бека

знатных предков: на Северо-Западном Кавказе — из сословия кня- зей-шпи или высшего горского дворянства (кабард. л1акьуэлъэш [тлекотлеш], дыжьыныгъуэ [дыжиниго], известных в русских документах XVIII в. как «лутшие» или «старшие уздени»), в Дагестане — беков и ханов, некоторые из них возводили свой род к первым исламским миссионерам Кавказа из числа потомков сподвижников и родственников самого пророка Мухаммеда.

2*

35

В то же время участие в войне, тем более руководство походом, давало возможность достичь почета и власти. Примером для подражания каждому мужчине-горцу служил вырабатывавшийся веками образ удальца-джигита (чеч., ингуш, кіанг [кант]). Некоторые из отличившихся на поле брани джигитов сосредоточивали в своих руках огромную, хотя и временную власть. Известны случаи, когда они подчиняли себе свои сельские общины, становясь их наследственными правителями (бек, хан). По полевым материалам, собранным Л.Б.Панек, рутульские беки Южного Дагестана вели свой род от «бывших предводителей набегов» (Панек: РФ ИИАЭ, ф. 3, оп. 36, д. 2, л. 59). Существует одно любопытное аварское предание, записанное со слов Казанбия, внука знаменитого шамилевского наиба Хаджи-Мурата. В нем говорится, что после убийства имама Гамзат-бека (1834), незадолго перед тем истребившего род ханов Хунзаха, власть над селением перешла в руки «организованной из молодежи партии (шайки), именовавшейся „абурикзаби" (искаж. авар, апарагзаби, здесь: абреки. — В.Б.). Партия эта не составляла соединения членов какого-либо рода. „Абурики" своевольничали, производили насилия, у кого хотели отбирали быков, лошадей и скот». Сам Хаджи-Мурат не принадлежал к этой «партии», но в нее входил его двоюродный брат Хедарас Гасан-оглы (Дагестанский сборник: 1927, 15, 16). Эта история, возможно, засвидетельствовала начавшееся в то время превращение военных дружин молодежи в профессиональных пореформенных разбойников — абреков.

Х.Стевен, наблюдавший в начале XIX в. одно из чеченских обществ, отмечал, что «предводителей своих выбирают они из семейства, которое в течение веков давало им всегда отличных военачальников и потому у них в большом почтении» (Стевен: 1824, 260). Нередко случалось, <-гго община расправлялась со слишком возвысившимся военным предводителем (Карпов: 1996а, 132). Дагестанские «вольные общества» то призывали, то изгоняли беков и потомков от брачных союзов беков с дочерьми свободных общинников — чанков. Обычай постоянной смены воинов в отрядах ополчения, по мнению Р.М.Магомедова, мешал появлению здесь военного сословия, способного захватить впасть (Магомедов: 1979, 25).