Применение педагогических и психологических знаний в истории отечественного уголовного процесса

Становление педагога и психолога как самостоятельных участников уголовного процесса прошло длительный путь, отражая изменение представлений

0 целях и задачах (назначении) уголовного судопроизводства на конкретном этапе исторического развития и соответствующее изменение процедуры расследования и судебного разбирательства как в целом, так и в отношении несовершеннолетних.

Начало этого процесса относится к середине XIX века, когда к производству по уголовному делу начали привлекать лиц, способных осуществлять воспитательную деятельность в отношении несовершеннолетних, хотя упоминание об использовании знаний воспитателей-педагогов в производстве по делам о преступлениях детей и подростков обнаруживается и в более древние времена.^{[1] [2] [3]} Впервые о возможности применения к малолетним, совершившим общественно - опасные деяния, превентивных воспитательных мер специальными лицами говорится в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. . Эти меры состояли в обучении подростков, которое осуществлялось при церковных школах, а воспитанием малолетних занимались духовники и иные священнослужители. Малолетние правонарушители, таким образом, передавались на перевоспитание лицам, которые фактически осуществляли педагогическую деятельность. Церковь не была отделена от государства, священнослужители

з

занимались воспитанием населения путем их религиозного обучения .

Будучи переломным актом в развитии уголовно-процессуального законодательства, Устав уголовного судопроизводства 1864 года (далее - УУС) не упоминал еще о педагоге как об участнике уголовного процесса. Но в ст. 325 главы 4 УУС «Об исследовании события преступления» указывалось на возможность приглашения к судопроизводству «сведущих людей»: «Сведущие лица приглашаются в тех случаях, когда для точного уразумения встречающегося в деле обстоятельства необходимы специальные сведения или опытность в науке, искусстве, ремесле, промысле или каком-либо занятии».

Таким образом, Устав уголовного судопроизводства 1864 г. впервые упоминает о приглашении в качестве экспертов (в широком смысле слова) лиц, имеющих педагогическое образование либо занимающихся педагогической деятельностью. Отметим как положительный тот момент, что законодатель, не используя термин «педагог», достаточно определенно указал на педагогический характер специальных знаний приглашаемых в качестве сведущих лиц профессора и учителя. Они, как видно из закона, выполняли в ходе судопроизводства не столько педагогическую, сколько экспертную деятельность, т.к. привлекались для проведения обследований лиц в целях, видимо, установления их физического и умственного (то есть психического) состояния.

Позднее упоминание о педагоге нашло отражение в законе от 2 июня 1897 года «Об изменении форм и обрядов судопроизводства по делам о преступных деяниях малолетних и несовершеннолетних»^[5]. Закон предусматривал, что по данной категории уголовных дел сведущие люди могут быть привлечены как по инициативе прокуратуры или суда, так и по ходатайству родителей, а в качестве сведущих людей закон называл врачей, воспитателей, учителей и лиц, занимающихся или занимавшихся воспитанием юношества. Кто понимается под последними, закон не определял, но, учитывая, что воспитатели и учителя были указаны отдельно, под указанную категорию подпадали все иные лица, которые по роду своей профессиональной деятельности имели отношение к воспитанию несовершеннолетних. Сюда можно было отнести попечителей, профессоров, врачей и т.д.

Важным этапом в развитии системы мер по обеспечению прав несовершеннолетних в уголовном процессе стало создание в России особых судов по делам несовершеннолетних. Первый такой суд был создан в Петербурге 22 января 1910 года .

До Октябрьской революции суды по делам несовершеннолетних

о

действовали также в Москве, Саратове, Томске, Киеве, Харькове, Риге и Одессе .

Рассмотрение уголовных дел несовершеннолетних осуществлял специальный мировой судья, в компетенцию которого входили дела не только о преступлениях несовершеннолетних, но также о взрослых подстрекателях. Вопросы гражданского и опекунского производства к юрисдикции «детского суда» не относились. Судья также осуществлял надзор за работой учреждений, принимающих на себя заботу о малолетних преступниках. Суд для несовершеннолетних рассматривался как орган государственного попечения о несовершеннолетнем, действующий в судебном порядке^[9].

Нормативной базой для деятельности этих судов служил упомянутый выше закон об ответственности малолетних и несовершеннолетних от 2 июня 1897 г.; отдельного закона о «детских» судах не было. Особенностью судов для малолетних было исключение из судебного разбирательства гласности (кроме публичного оглашения приговора), упрощение форм и обрядов производства, присутствие при разбирательстве поручителей, которые принимали также участие в предварительном следствии.

После октябрьского переворота 1917 г. в России на фоне массового распространения беспризорности возникла необходимость поиска эффективных форм предупреждения преступлений несовершеннолетних. 14 января 1918 г. был принят Декрет Совнаркома РСФСР «О комиссиях для несовершеннолетних»^[11]. Согласно декрету «суды и тюремное заключение для малолетних и несовершеннолетних упраздняются»^{[12] [13] [14]. Дела о преступлениях несовершеннолетних в возрасте до 17 лет передаются в комиссии о несовершеннолетних, которые «находятся в ведении Народного комиссариата общественного призрения и состоят из представителей ведомств: общественного призрения, народного просвещения и юстиции в количестве не менее трех лиц, причем одним из этих лиц должен быть врач» . С позиции функционального предназначения комиссии по делам несовершеннолетних, не являясь судебными органами, с момента их создания были призваны осуществлять меры по профилактике безнадзорности и правонарушений несовершеннолетних, а также содействовать несовершеннолетним в реализации и защите их прав.}

Поскольку производство по делам несовершеннолетних в судах до 1920 г. не осуществлялось, законодатель не предусматривал специальных гарантий для защиты интересов несовершеннолетних свидетелей и потерпевших, которые могли бы осуществляться педагогом в судебной процедуре. Судебная юрисдикция по делам несовершеннолетних была восстановлена Декретом СНК РСФСР от 4 марта 1920 г. «О делах несовершеннолетних, обвиняемых в общественно опасных действиях» и применялась, если комиссия приходила к выводу о невозможности ограничиться медико-педагогическими мерами. Интересно отметить, что председательствовал на заседании комиссии при рассмотрении дела именно педагог, участие которого было обязательно^[15]. Как отмечается в литературе, информацию о личности несовершеннолетнего и условиях его жизни и воспитания собирал и докладывал состоящий при Комиссии обследователь- воспитатель^{[16] [17] [18], то есть лицо, имеющее явное отношение к педагогике. Но в принятых впоследствии УПК РСФСР 1922 и 1923 гг. участие педагога (психолога) предусмотрено не было. В ст. 20 УПК РСФСР 1922 г. и ст. 20 УПК РСФСР 1923 г. было лишь сказано, что лица моложе 14 лет в зал судебного заседания не допускаются , но более о несовершеннолетних в них не упоминалось.}

Законодатель не предусматривал какой-либо специфики проведения следственных действий с участием несовершеннолетних свидетелей и потерпевших. В п. 7 ст. 22 УПК РСФСР 1922 г. и п. 7 ст. 22 УПК РСФСР 1923 г. определялось понятие «законный представитель», каковыми были названы родители, опекуны и представители тех учреждений и организаций, на попечении которых находится данное лицо . Однако законные представители несовершеннолетнего никакими правами этими актами не наделялись.

Анализ последующих нормативных актов, принятых в 30-40-е гг. прошлого века, выявляет отчетливую тенденцию карательной переориентации правосудия в отношении несовершеннолетних, причем без всяких на то объективных оснований, поскольку преступность не претерпела особых изменений, хотя попытки представить ее более опасной были.

использовалась как способ «выявления врагов народа», например, среди

19

родителей подростков .

Формальным рубежом карательной переориентации уголовной политики в отношении несовершеннолетних стали некоторые законодательные акты того времени. Речь, прежде всего, идет о постановлении ЦИК и СНК СССР от 7 апреля 1935 г. «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних». Постановление это определило на долгие годы отнюдь не демократическую прокурорскую и судебную практику в отношении несовершеннолетних. Возраст уголовной ответственности по ряду преступлений (в том числе по кражам) был снижен до 12 лет; ликвидирована норма о преимущественном применении к несовершеннолетним мер медико-педагогического характера (ст. 8 Основных начал уголовного законодательства СССР); восстановлена возможность применения к несовершеннолетним всех видов уголовного наказания. Соответствующие изменения были внесены в УК РСФСР . Постановлением ЦК ВКП (б) и СНК СССР «О ликвидации детской беспризорности и безнадзорности» от 20 июня 1935 г. комиссии для несовершеннолетних были упразднены. В этом же году в судах были распущены специальные составы судей по делам о несовершеннолетних . Функции Комиссии подменили «чрезвычайные тройки» - несудебные органы, применявшие уголовную репрессию как в отношении взрослых, так и подростков.

Как отмечает С.В. Тетюев, о педагоге вспомнили только в 1940 году, когда был издан совместный приказ НКЮ СССР и Прокуратуры СССР № 67/110 от 11 июня 1940 года, согласно которому суды при рассмотрении дел о преступлениях несовершеннолетних обязаны были вызывать представителей тех школ и детских учреждений, где они обучались и воспитывались^{[19] [20] [21] [22]}.

Однако речь тогда шла не о педагоге как лице, которое осуществляло педагогическую деятельность в отношении конкретного лица, а о представителе учебного учреждения, в качестве которого мог выступить как руководитель школы, так и иное уполномоченное лицо. Роль представителей школы по указанному приказу состояла не в оказании помощи подростку, а сводилась к роли свидетеля, который мог дать характеристику конкретному несовершеннолетнему. Кроме того, участие в судебном заседании представителя учебного учреждения обеспечивало выполнение функции общей превенции.

Постановление ЦИК и СНК СССР «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних» действовало в течение 24 лет и только в 1959 г. было отменено вместе с другими нормативными актами, утратившими силу в связи с введением в действие нового уголовного и уголовно-процессуального законодательства.

Впервые самостоятельный раздел об особенностях производства по делам о преступлениях несовершеннолетних появился в УПК РСФСР 1960 г. В отличие от УПК РСФСР 1923 г. новый УПК предусмотрел возможность участия педагога в допросе несовершеннолетнего обвиняемого по усмотрению следователя или прокурора, а также по ходатайству защитника. В ст. 159 УПК РСФСР было закреплено, что «при допросе свидетелей в возрасте до четырнадцати лет, а по усмотрению следователя и при допросе свидетелей в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет вызывается педагог. ... Указанные лица присутствуют при допросе и могут с разрешения следователя задавать вопросы свидетелю». Став участником следственного действия, педагог, таким образом, стал и участником уголовного процесса.

Можно полагать, что закрепление в законе положения об участии педагога в допросе было обусловлено необходимостью учета в ходе следственного действия возрастных психофизиологических особенностей личности несовершеннолетнего, требующих индивидуального подхода к нему, контроля за допустимостью применяемых в соответствующих ситуациях тактических приемов допроса, что и вызвало к жизни привлечение к уголовному процессу лица, профессионально владеющего специальными знаниями в области педагогики и возрастной психологии. Хотя, надо признать, следственными работниками задача педагога уже тогда в большей степени рассматривалась как помощь в организации наиболее эффективного взаимодействия несовершеннолетнего участника судопроизводства с должностными лицами и государственными органами, ведущими процесс, т.е. фактически отождествлялась с ролью специалиста.

Что касается истории привлечения психолога к участию в уголовном судопроизводстве, то этот процесс оказался более сложным. Поначалу этот субъект привлекался к производству по уголовному делу как сведущее лицо, способное провести экспертизу. Лишь с течением времени выявлялись иные формы использования его профессиональных знаний.

Следует отметить, что использование (донаучных) психологических знаний известно с глубокой древности. Как отмечает М.В. Костицкий, испытания подозреваемого в ордалитическом процессе по предписаниям «Русской правды», хотя и носят порой мистический характер, но, в то же время, опираются на опыт

~ 23

многих поколений, на эмпирические знания о психологии человека .

Принятый в 1864 г., Устав уголовного судопроизводства (ст. 356, 692) предусматривает освидетельствование состояния «умственных способностей обвиняемых, обнаруживших признаки безумия или сумасшествия, или болезненных припадков, приводящих к умоисступлению или совершенному беспамятству». По нынешним меркам речь в указанных нормах закона идет о применении знаний в области психиатрии, но, как отмечают исследователи, на основании решений общего собрания уголовного кассационного департамента правительствующего Сената № 571 от 1867 г. и № 727 от 1864 г. и др. считалось, что, кроме безумия, сумасшествия, припадков, исключающих вменяемость, сведущие лица могут устанавливать также и особенности личности, которые служили обстоятельствами, уменьшающими вину и тяжесть наказания: слабоумие, глупость, легкомыслие, крайнее невежество, сильную ^[23]

раздражительность. Иными словами, сведущие лица обязывались разрешать не

24

только психиатрические, но и психологические вопросы .

Серьезным этапом развития представлений о роли психолога в уголовном процессе стало теоретическое обоснование необходимости привлечения психолога для проверки достоверности свидетельских показаний. Такой подход обосновал в 1898 г. известный криминалист Ганс Гросс, указавший на необходимость исследования свидетелей на предмет достоверности показаний^{[24] [25]}.

В практике германских судов, как отмечал проф. Н.Н. Полянский, такая экспертиза практиковалась еще раньше - в 1896 г. в мюнхенском процессе по делу об убийстве по ходатайству защиты были приглашены два эксперта, которые дали заключение по вопросу о том, в какой мере свидетели в своих показаниях находились под влиянием ежедневной прессы, уделявшей этому событию очень много внимания^{[26] [27]. Этому способствовали лабораторные исследования В. Штерна, который в своих научных исследованиях выделил так называемую добросовестную ложь, или нормальное - бессознательное и невольное извращение истины. Он утверждал, что известный процент ошибок приходится иметь в виду даже там, где нравственная добросовестность показаний стоит выше всякого подозрения. Показания различных свидетелей по поводу одного и того же предмета, даже очевидного, находящегося в поле зрения, могут разительно отличаться. Это может быть связано с неправильным восприятием, индивидуальными особенностями памяти, сложностью произвольного}

27

воспроизведения .

Сторонники использования специальных психологических знаний в уголовном процессе считали, что психолог, участвуя в качестве эксперта в

конкретном деле, сможет вынести свое окончательное суждение о достоверности или неправдивости данных показаний. Но, как отмечает А.Р. Ратинов, с позиций сегодняшнего дня такое суждение явно выходит за пределы компетенции

эксперта, так как оценка доказательств, в том числе и показаний, - это

28

прерогатива не эксперта, а суда или следствия .

Хотя дореволюционное процессуальное законодательство не содержало прямых указаний о производстве судебно-психологической экспертизы, но, когда на практике возникала необходимость исследовать психику обвиняемого, свидетеля, следствием или судом такие исследования назначались. По словам В.Л. Сербского, они проводились не только специалистами в области психологии и психиатрии, но и судейскими чиновниками, военными и морскими офицерами^{[28] [29]}, что говорило о научной незрелости психологической экспертизы того времени.

В послеоктябрьский период история использования специальных психологических знаний тесно связана с историей правосудия. Согласно ст. 5 Декрета о суде № 1 от 24 ноября 1917 г., местные суды получали право руководствоваться действовавшим до революции положением УУС о привлечении сведущих лиц. В ст. 14 Декрета о суде № 2 заключения судебных экспертиз были официально допущены в качестве доказательств по уголовным делам. Имелись указания на необходимость привлечения экспертизы и в Положении о народном суде от 30 ноября 1918 г.

В более четкой форме признание необходимости использования специальных психологических знаний в уголовном процессе провозглашено много лет спустя путем внесения 21 марта 1968 г. дополнений в Постановление Пленума Верховного Суда от 3 июля 1963 г. «О судебной практике по делам о преступлениях несовершеннолетних». Пунктом 4 а Постановления предусматривалось, что при наличии данных, свидетельствующих об умственной отсталости несовершеннолетнего подсудимого, суды должны выяснять уровень его умственной отсталости, мог ли он полностью сознавать значение своих действий и в какой мере руководить ими. В необходимых случаях для установления этих обстоятельств в силу ст. 78 УПК РСФСР и соответствующих статей УПК других союзных республик по делу должна быть проведена судебно - психологическая экспертиза.

В полной мере указанное положение было сохранено и в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 3 декабря 1976 г. «О практике применения судами законодательства по делам о преступлениях несовершеннолетних и о вовлечении их в преступную и иную антиобщественную деятельность». И хотя здесь еще не говорилось о привлечении психологов к допросу несовершеннолетних, сама идея о способности психолога анализировать поведение несовершеннолетнего и его показания представляется, несомненно, правильной.

Заметным этапом становления статуса педагога (психолога) в уголовнопроцессуальном законодательстве РФ стало принятие УПК 2001 г., который предоставил данным субъектам не только право давать экспертное заключение и содействовать органам расследования и суду в получении и закреплении информации, но и осуществлять профессиональную деятельность, участвуя в допросе несовершеннолетних. В то же время в части регламентации деятельности педагога (психолога) в уголовном процессе новое законодательство содержало существенные пробелы, о которых речь пойдет далее (глава 3 диссертации).

УПК РФ предусмотрел обязательное привлечение педагога к допросу несовершеннолетнего свидетеля и потерпевшего в возрасте до 14 лет, а по усмотрению следователя - в возрасте от 14 до 18 лет (ст. 191). Аналогичная обязанность возложена и на суд (ст. 280). К допросу несовершеннолетнего обвиняемого и подозреваемого, не достигшего 16 лет, допускается не только педагог, но и психолог (ст. 425 УПК РФ). Однако, закрепив возможность, а в ряде случаев необходимость привлечения этих лиц к допросу, закон оставил нерешенными вопросы об осуществляемой ими функции и месте в системе участников судопроизводства.

Следует отметить, что с принятием УПК РФ не завершился и процесс развития форм использования при производстве по уголовному делу специальных педагогических и психологических знаний. 28 декабря 2013 года отечественным законодательством были предприняты дополнительные меры по укреплению правовых гарантий несовершеннолетних путем расширения и усиления роли педагога (психолога) в следственных действиях. Так, законодатель включил в круг обязательных участников при допросе несовершеннолетних свидетелей (потерпевших) психолога в качестве альтернативы педагогу, а также расширил возрастную границу, требующую обязательного привлечения педагога или психолога (ч. 1 ст. 191 УПК РФ).

Однако норма, регламентирующая допрос несовершеннолетних свидетелей (потерпевших) в судебном разбирательстве, по-прежнему предусматривает только участие педагога (ст. 280 УПК РФ). Таким образом, расширение процессуальных гарантий для несовершеннолетних за счет участия в допросе этих лиц педагога и психолога нельзя назвать в полной мере последовательным. Тем не менее меры эти, бесспорно, заслуживают поддержки и будут рассмотрены более подробно в соответствующих разделах работы.

Подводя итог анализу исторического процесса использования в отечественном судопроизводстве профессиональных знаний педагога (психолога), отметим сложность и противоречивость этого пути, постепенное усложнение представлений о формах применения этих знаний для повышения качества процессуальной деятельности, отражающее развитие представлений о сущности правосудия и способах его осуществления. К середине XX века этот процесс завершился дифференциацией форм привлечения лица, обладающего специальными педагогическими и психологическими знаниями, к производству по уголовному делу в отношении несовершеннолетнего: производство экспертизы и участие педагога (психолога) в допросе. Однако процесс совершенствования ^[30] законодательства, регулирующего деятельность педагога (психолога) в уголовном процессе, отнюдь не закончен.

1.2.