Речь защитника присяжного поверенного П.А. Александрова

Господа присяжные заседатели! Я выслушал благородную, сдержанную речь товарища прокурора и со многим из того, что сказано им, я совершенно согласен; мы расходимся лишь в весьма немногом, но, тем не менее, задача моя после речи господина про­курора не оказалась облегченной.

Я мог бы теперь начать прямо со случая 13 июля, но нужно прежде исследовать почву, которая обусловила связь между 13 июля и 24 января. Эта связь лежит во всем прошедшем, во всей жизни В. Засулич. Рассмотреть эту жизнь весьма поучительно; по­учительно рассмотреТь ее не только для интересов настоящего де­ла, не только для того, чтобы определить,' в какой степени виновна В. Засулич, но ее прошедшее поучительно и для извлечения из него других материалов, нужных и полезных для разрешения такихвоп- росов, которые выходят из пределов, суда: для изучения той почвы, которая у нас нередко производит преступления и преступников.

Вам сообщены уже о В. Засулич некоторые биографические дан­ные; они не длинны, и мне придется остановиться только на неко­торых из них.

Вы помните, что с семнадцати лет, по окончании образования в одном из московских пансионов, после того, как она выдёржала с отличием экзамен на зваиие домашней учительницы, Засулич вернулась в дом своей матери. Старуха-мать ее живет здесь в Пе­тербурге. B небольшой сравнительно промежуток времени семнадца- тилетняя.девушка имела случай познакомиться с Нечаевым и его сестрой. Познакомилась она с ней совершенно случайно, в учитель­ской школе, куда она ходила изучать звуковой метод преподавания грамоты., Кто такой был Нечаев, какие его замыслы,—она не знала, да тогда еще и никто не знал его в России; он считался простым студентом, который играл некоторую роль в студенческих волнени­ях, нё представлявших ничего политического.

По просьбе Нечаева В. Засулич согласилась оказать ему не­которую, весьма обыкновенную услугу. Она раза три или четыре принимала от него письма и передавала их по адресу, ничего, ко­нечно, не зная о содержании самих писем.

Годы юности, по справедливости, считаются лучшими годами в жизни человека; воспоминания о них, впечатления этих лет оста­ются на всю жизнь. Недавний ребенок готовится стать созревшим человеком. Жизнь представляется пока издали ясною, розовою, обольстительною стороною, без мрачных теней, без темных пятен. Много переживает юноша в эти короткие гсды, и пережитое кладет след на всю жизнь. Для мужчины это пора высшего образования; здесь пробуждаются первые прочные симпатии, здесь завязывают­ся товарищеские связи, отсюда выносится навсегда любовь к месту своего образования, к своей alma mater[67]. Для девицы годы юности представляют пору расцвета, полного развития; перестав быть ди­тятею, свободная еще от обязанностей жены и матери, девица жи­вет полною радостью, полным сердцем. To — пора первой любви, беззаботности, веселых надежд, незабываемых радостей, пора дружбы; то — пора всего того дорогого, нёуловимо-мимолетного, к чему потом любят обращаться воспоминаниями зрелая мать и ста­рая бабушка.

Легко' вообразить, как провела Засулич эти лучшие годы сво­ей жизни, в каких забацах, в каких радостях провела она это до­рогое время, какие розовые мечты волновали ее в стенах Литов­ского замка и казематах Петропавловской крепости. Полное отчуж­дение от всего, что за тюремной стеной. Два года она не видела ни матери, ни родных, ни знакомых. Изредка только через тюрем­ное начальство доходила весть от них, что все, мол, слава богу, здоровы. Ни работы, ни занятий. Кое-когда только книга, прошед­шая через тюремную цензуру. Возможность сделать несколько ша­гов по комнате и полная невозможность увидеть что-либо через тюремное окно.

B эти годы зарождающихся симпатий Засулич, действительно, создала и закрепила в душе своей навеки одну симпатию — безза­ветную любовь ко всякому, кто, подобно ей, принужден влачить несчастную жизнь подозреваемого в политическом преступлении. Политический арестант, кто бы он ни был, стал ей дорогйм дру­гом, товарищем юности, товарищем по воспитанию. Тюрьма была для нее alma mater, которая закрепила эту дружбу, это товари­щество.

Два года кончились. Засулич отпустили, не найдя даже ни­какого основания предать ее суду. Ей сказали: «Иди» — и даже не прибавили: «И более не согрешай»,— потому что прегрешений не нашлось, и до того не находилось их, что в продолжение двух лет она всего только два раза была спрошена, и одно время серьезно думала, в продолжение многих месяцев, что она совершенно забы­та: «Иди». Куда же идти? По счастию, у нее есть куда идти — у нее здесь, в Петербурге, старуха-мать, которая с радостью встре­тит дочь. Мать и дочь были обрадованы свиданием; казалось, два тяжкие года исчезли из памяти. Засулич была еще молода — ей был всего двадцать первый год. Мать утешала ее, говорила: «Попра­

вишься, Верочка, теперь все пройдет, все кончилось благополучно». Действительно, казалось, страдания излечатся, молодая жизнь одо­леет, и не останется следов тяжелых лет заключения.

Была весна, пошли мечты о летней дачной жизни, которая мог­ла казаться земным раем после тюремной жизни; прошло десять дней полных розовых мечтаний.

Мать принуждена отпустить дочь. Дала ей кое-что: легкое

платье, бурнус, говорит: «Завтра мы тебя навестим, мы пойдем к прокурору, этот арест — очевидное недоразумение, дело объяснится, и ты будешь освобождена».

Проходят пять дней, В. Засулич сидит в пересыльной тюрьме с полной уверенностью скорого освобождения.

Возможно ли, чтобы после того, как дело было прекращено су­дебною властью, не нашедшей никакого основания в чем бы то ни было обвинять Засулич, она, едва двадцатилетняя девица, живу­щая у матери, могла быть выслана и выслана только что освобож­денная после двухлетнего тюремного заключения.

B пересыльной тюрьме навещают ее мать, сестра; ей приносят конфеты, книжки; никто не воображает, чтоб она могла быть выс­лана, и никто не озабочен приготовлениями к предстоящей высылке.

Ha пятый день задержания ей говорят: «Пожалуйте, вас сей­час отправляют в город Крестцы».— «Как отправляют? Да у меия кет ничего для дороги. Подождите, по крайней мере, дайте мне воз­можность дать знать родственникам, предупредить их. Я уверена, что тут какое-то недоразумение. Окажите мне снисхождение, подо­ждите, отложите мою отправку хоть на день, на два, я дам знать родным».— «Нельзя,— говорят,— не можем по закону, требуют вас немедленно отправить».

Рассуждать было нечего. Засулич понимала, что надо поко­риться закону, не знала только, о каком законе тут речь. Поехала она в одном платье, в легком бурнусе; пока ехала по железной до­роге было сносно, потом поехала на почтовых, в кибитке, между двух жандармов. Был апрель месяц, стало в легком бурнусе невы­носимо холодно: жандарм снял свою шинель и одел барышню. Привёзли ее в Крестцы. B Крестцах сдали ее исправнику, исправник выдал квитанцию в принятии клади и говорит Засулич: «Идите, я вас не держу, вы не арестованы. Идите и по субботам являйтесь в полицейское управление, так как вы состоите у нас под надзором».

Рассматривает Засулич свои ресурсы, с которыми ей приходит­ся начать новую жизнь в неизвестном городе. У нее оказывается рубль денег, французская книжка да коробка шоколадных конфет.

Нашелся добрый человек, дьячок, который поместил ее в своем семействе. Найти занятие в Крестцах ей не представилось возмож­ности, тем более, что нельзя было скрыть, что она — высланная административным порядком. Я не буду затем повторять другие подробности, которые рассказала сама В. Засулич.

Из Крестцов ей пришлось ехать в Тверь, в Солигалич, в Харь­ков. Таким образом началась ее бродячая жизнь,— жизнь женщи­ны, находящейся под надзором полиции. У нее делали обыски?при- зывали для разных опросов, подвергали иногда задержкам не в виде арестов и, наконец, о ней совсем забыли.

Когда от нее перестали требовать, чтобы она еженедельно яв­лялась на просмотр к местным полицейским властям, тогда ей улыбнулась возможность контрабандой поехать в Петербург и затем 'c детьми ’ своей сестры отправиться в Пензенскую губернию. Здесь она летом 1877 года прочитывает в первый раз в газете «Голос» известие о наказании Боголюбова.

Да позволено мне будет, прежде чем перейти к этому изве­стию, сделать еще маленькую экскурсию в область розги.

Я не имею намерения, господа присяжные заседатели, пред­ставлять вашему вниманию историю розги,— это завело бы меня в область слишком отдаленную, к весьма далеким страницам нашей истории, ибо история русской розги весьма продолжительна. Нет, не историю розги хочу я повествовать перед вами, я хочу привести лишь несколько воспоминаний о последних днях ее жизни.

Bepa Ивановна Засулич принадлежит к молодому поколению. Она стала себя помнить тогда уже, когда наступили новые поряд­ки, когда розги отошли в область преданий. Ho мы, люди предше­ствовавшего поколения, мы еще помним то полное господство розг, которое существовало до 17 апреля 1863 г. Розга царила везде: в школе, на мирском сходе, она была непременной принадлежно­стью на конюшне помещика, потом в казармах, в полицейском уп­равлении... • Существовало сказание — апокрифического, впрочем, свойства,— что где-то русская розга была приведена в союз с английским механизмом, и русское сечение совершалось по всем правилам самой утонченной европейской вежливости. Впрочем, до­стоверность этого сказания никто не подтверждал собственным опытом. B книгах наших уголовных, гражданских и военных зако­нов розга испещряла все страницы. Она составляла какой-то лег­кий мелодический перезвон в общем громогласном гуле плети, кну­та и шпицрутенов. Ho наступил великий день, который чтит вся Россия,—17 апреля 1863 г.,— и розга перешла в область истории. Розга, правда, не совсем, но все другие телесные наказания мино­вали совершенно. Розга не была совершенно1 уничтожена, но край­не ограничена. B то время было много опасений за полное уничто­жение розги, опасений, которых не разделяло правительство, но ко­торые волновали некоторых представителей интеллигенции. Им ка­залось вдруг как-то неудобным и опасным оставить без розг Рос­сию, которая так долго вела свою историю рядом с розгой,— Рос­сию, которая, по их глубокому убеждению, сложилась в обширную державу и достигла своего величия едва ли не благодаря розгам. Как, казалось, вдруг остаться без этого цемента, связующего обще­ственные устои? Как будто в утешение этих мыслителей розга осталась в очень ограниченных размерах и утратила свою публич­ность.

По каким соображениям решились сохранить ее, я не знаю, но думаю, что она осталась как бы в виде сувенира после умерше­го или удалившегося навсегда лица. Такие сувениры обыкновенно приобретаются и сохраняются в малых размерах. Тут не нужноце- лого шиньона, достаточно одного локона; сувенир, обыкновенно, не выставляется наружу, а хранится в тайнике медальона, в дальнем ящике. Такиё сувениры не переживают более одного поколения.

Когда в исторической жизни народа нарождается какое-либо преобразование, которое способно поднять дух народа, возвысить его человеческое достоинство, тогда подобное преобразование при­вивается и приносит свои плоды. Таким образом, и отмена телесно­го, наказания оказала громадное’ влияние на поднятие в русском народе чувства человеческого достоинства. Теперь стал, позорен тот солдат, который довел себя до наказания розгами, теперь сме­шон и считается бесчестным тот крестьянин, который допустит се­бя наказать розгами.

Вот в эту-то пору, через пятнадцать лет'после отмены розг, которые, впрочем, давно уже были отменены для лиц привилегиро­ванного сословия, над политическим осужденным арестантом было совершено позорное сечение. Обстоятельство это не могло укрыться от внимания общества: о нем заговорили в Петербурге, о нем вско­ре появляются газетные известия. И вот эти-то газетные известия дали первый толчок мыслям В. Засулич. Короткое газетное изве­стие о наказании Боголюбова розгами не могло не произвести на Засулич подавляющего впечатления. Оно производило такое впе­чатление на всякого, кому знакомо чувство чести и человеческого достоинства.

Человек, по своему рождению, воспитанию и образованию чуж­дый розги; человек, глубоко чувствующий и понимающий все ее йозорное и унизительное значение; человек, который по овоему обра­зу мыслей, по своим убеждениям и чувствам не мог бы без сердеч­ного содрогания видеть и слышать исполнение позорной экзекуции над другими,— этот человек сам должен был перенести на собст­венной коже всеподавляющее действие унизительного наказания.

Какое, думала Засулич, мучительное истязание, какое презри­тельное поругание над всем, что составляет самое существенное достояние развитого человека, и не только развитого, но и всякого, кому не чуждо чувство чести и человеческого достоинства!

He с точки зрения формальностей закона могла обсуждать

В. Засулич наказание, произведенное над Боголюбовым, но. и для нее не могло быть ясным из самих газетных известий, что Боголю­бов, хотя и был осужден в каторжные работы, но еще не поступил в разряд ссыльно-каторжных, что над ним не было еще исполнено все то, что, по фикции закона^ отнимает от человека честь, разры­вает всякую связь его с прошедшим и низводит его на положение лишенного всех прав. Боголюбов содержался еще в доме предвари­тельного заключения, он жил среди прежней обстановки, среди лю­дей, которые напоминали ему его прежнее положение.

Нет, не с формальной точки зрения обсуждала В. Засулич на­казание Боголюбова; была другая точка зрения, менее специаль­ная, более сердечная, более человеческая, которая никак не позво­ляла примириться с разумностью и справедливостью произведенно­го над Боголюбовым наказания.

Боголюбов был осужден за государственное преступление. Он принадлежал к группе молодых, очень молодых людей, судившихся за преступную манифестацию на площади Казанского собора. Весь Петербург знает об этой манифестации, и все с сожалением отнес­лись тогда к этим молодым людям, так опрометчиво заявившим себя политическими преступниками, к этим так непроизводительно по­губленным молодым силам. Суд строго отнесся к судимому дея­нию. Покушение явилось в глазах суда весьма опасным посягатель­ством на государственный порядок, и закон был применен с подо­бающей строгостью. Ho строгость приговора за преступление не исключала возможности видеть, что покушение молодых людей бы­ло прискорбным заблуждением и не имело в своем основании таких расчетов, своекорыстных побуждений, преступных намерений, что, напротив, в основании его лежало доброе увлечение, с которым не совладал молодой разум, живой характер и дал им направиться на ложный путь, приведший к прискорбным последствиям.

Характерные особенности нравственной стороны государствен­ных преступлений не могут не обращать на себя внимания. Физио­номия государственных преступлений нередко весьма изменчива. To, что вчера считалось государственным преступлением, сегодня или завтра становится высокочтимым подвигом гражданской добле­сти. Государственное преступление нередко — только разновременно высказанное учение преждевременного преобразования, проповедь того, что еще недостаточно созрело и для чего еще не наступило

Вр/ЇМЯ.

Bce это, несмотря на тяжкую кару закона, постигающую госу­дарственного преступника, не позволяет видеть в нем презренного, отвергнутого члена общества, не позволяет заглушить симпатий ко всему тому высокому, честному, доброму, разумному, что остается в нем вне сферы его преступного деяния.

Мы, в настоящее славное царствование, тогда еще с восторгом юности, приветствовали старцев, возвращенных монаршим милосер­дием из снегов Сибири, этих государственных преступников, явив­шихся энергическими деятелями по различным отраслям великих преобразований, тех преобразований, несвоевременная мечта о ко­торых стоила им годов каторги.

Боголюбов судебным приговором был лишен всех прав состоя­ния и присужден к каторге. Лишение всех прав и каторга — одно из самых тяжелых наказаний нашего законодательства. Лишение всех прав и каторга одинаково могут постигнуть самые разнообраз­ные тяжкие преступления, несмотря на все различие их нравствен­ной подкладки. B этом еще нет ничего несправедливого. Наказа­ние, насколько оно касается сферы права, изменения общественного положения, лишения свободы, принудительных работ, может, без особенно вопиющей неравномерности постигать преступника самого разнообразного характера. Разбойник, поджигатель, расдространи- тель ереси, наконец, государственный преступник, могут быть, без явной несправедливости, уравнены постигающим их наказанием.

Ho есть сфера, которая не поддается праву, куда бессилен про­никнуть нивелирующий закон, где всякая законная уравнительность была бы величайшей несправедливостью. Я разумею сферу умствен­ного и нравственного развития, сферу убеждений, чувствований, вкусов, сферу всего того, что составляет умственное и нравствен­ное достояние.человека.

Высокоразвитый, полный честных нравственных принципов, го­сударственный преступник и безнравственный, презренный разбой­ник или вор могут одинаково, стена об стену, тянуть долгие годы заключения, могут одинаково нести тяжкий труд рудниковых ра­бот, но никакой закон, никакое положение, созданное для них на­казанием, не в состоянии уравнять их во всем том, что составляет умственную и нравственную сферу человека. Что, потому, для од­ного составляет ничтожное лишение, легкое взыскание, то для дру­гого может составить тяжелую нравственную пытку, невыносимое, бесчеловечное истязание.

Закон карающий может отнять внешнюю* честь, все внешние отличия, с ней сопряженные, но истребить в человеке чувство Мо­ральной чести, нравственного достоинства судебным приговором, изменить нравственное содержание человека, лишить его всего то­го, что составляет неотъемлемое достояние его развития, никакой закой не может. И если закон не может предусмотреть все нравст­венные, индивидуальные различйя преступника, которые обусловли­ваются их прошедшим,, то является на помОщь общая, присущая человеку,, нравственная справедливость, которая должна подска­зать, что применимо- к одному и чтб было бы высшею несправедли­востью в применении к другому.

Если с этой точки зрения общей справедливости смотреть на наказание, примененное к Боголюбову, то понятным станет то воз­буждающее, тяжелое чувство негодования, которое овладевало всяким неспособным безучастно относиться к нравственному истя­занию над ближним.

C чувством глубокого, непримиримого оскорбления за нравст­венное достоинство человека отнеслась Засулич к известию о по­зорном наказании Боголюбова.

Что был для нее Боголюбов? Он не был для неё родственни­ком, другом, он не был ее знакомым, она никогда не видала и не знала его. Ho разве для того, чтобы возмутиться видом нравствен­но раздавленного человека, чтобы прийти в негодование от позоры- його глумления над беззащитным,, нужно быть сестрой, женой, лю­бовницей? Для Засулич Боголюбов, был политический арестант, и в эт'ом слове было для нее все: политический арестант не был для Засулич отвлеченное представление, вычитываемое из книг, знако­мое по слухам, по судебным процессам,—представление, возбужда­ющее в честной душе чувство сожаления, сострадания, сердечной симпатии. Политический арестант был для Засулич — она сама, ее горькое прошедшее, ее собственная история — история безвозвратио погубленных лет, лучших и дорогих в жизни каждого человека* которого не nocfwraeT тяжкйя ДОля, перенёсенная Засулич. Полити­ческий а*рестант был для Засулич — горькое воспоминание ее соб­ственных страданий, ее тяжкогѳ нервного возбуждения, постоянной тревоги, томительной неизвестности, вечной думы над вопросами: Что я сделала? Что будет со мной? Когда же наступит конец? По­литический арестант был ее собственное сердце, и всякое грубое прикосновение к этому сердцу болезненно отзывалось на ее воз­бужденной натуре.

B провинциальной глуши газетное известие действовало на За­сулич еще сильнее, чем оно- могло бы действовать здесь, в столи­це. Там она была одна. Ей не с кем было разделить свои сомнения, ей не от кого было услышать слово участия по занимавшему ее вопросу. Нет, думала Засулич, вероятно, известие неверно, по мень­шей мёре оно преувеличено. Неужели теперь, и именно теперь, ду­мала она, возможна такое явление? Неужели 29 лет прогресса, смягчение нравов, человеколюбивое отношение к арестованному, улучшение судебных и тюремных порядков, ограничение личного произвола, неужели 20 лет поднятия личности и достоинства чело­века вычеркнуты и забыты бесследна? Неужели к тяжкому приго­вору, постигшему Боголюбова, можно было прибавлять еще более тяжкое презрение к его человеческой личности, забвение в нем все­го прошлого, всего, что дали ему воспитание и развитие? Неужели нужно было еще наложить несмываемый позор на эту, положим, преступную, но, во всяком случае, не презренную личность? Нет ничего удивительного, продолжала думать Засулич, что Боголюбов в состоянии нервного возбуждения, столь понятного в одиночно заключенном арестанте, мог, не владея собой, позволить себе то или другое нарушение тюремных правил, но на случай таких нару­шений, если и признавать их вменяемыми человеку в исключитель­ном состоянии его духа, существуют у тюремного начальства дру­гие меры, ничего общего не имеющие с наказанием розгами. Да и какой же поступок приписывает Боголюбову газетное известие? Неснятие шапки при вторичной встрече с почетным посетителем. Нет, это невероятно, успокаивалась Засулич; подождем, будет опровержение, будет разъяснение происшествия; по всей вероятно­сти, оно окажется не таким, как представлено.

Ho не было ни разъяснений, ни опровержений, ни гласа, ни по­слушания. Тишина молчания не располагала к тишине взволнован­ных чувств. И снова возникал в женской экзальтированной голове образ Боголюбова, подвергнутого позорному наказанию, и распа­ленное воображение старалось угадать, перечувствовать все то, что мог перечувствовать несчастный. Рисовалась возмущающая ду­шу картина, но то была еще только картина собственного вообра­жения, не проверенная никакими данными, не пополненная слуха­ми, рассказами очевидцев, свидетелей наказания; скоро явилось и то и другое.

B сентябре Засулич была в Петербурге; здесь уже она могла проверить занимавшее ее мысль происшествие по рассказам очевид­цев или лиц, слышавших непосредственно от-очевидцев. Рассказы по содержанию своему не способны были усмирить возмущенное чувство. Газетное известие оказывалось непреувеличенным; напро­тив, оно дополнялось такими подробностями, которые заставляли содрогаться, которые приводили в негодование. Рассказывалось и подтверждалось, что Боголюбов не имел намерения оказать неува­жение, неповиновение, что естественное уклонение от внушения, ко­торое ему угрожало, что попытка сбить с Боголюбова шапку вызва­ла крики со стороны смотревших на происшествие арестантов не­зависимо от какого-либо возмущения их к тому Боголюбовым. Рас­сказывались дальше возмутительные подробности приготовления и исполнения наказания. Bo двор, на который из окон камер неслись крики арестантов, взволнованных происшествием с Боголюбовым, является смотритель тюрьмы и, чтобы «успокоить» волнение, воз­вещает о предстоящем наказании Боголюбова розгами, не успокоив никого этим в действительности, но несомненно доказав, что он, смотритель, обладает и практическим тактом и пониманием челове­ческого сердца. Перед окнами женских арестантских камер, в виду испуганных чем-то необычайным, происходящим в тюрьме, женщин, вяжутся пуки розог, как будто бы драть предстояло целую роту; разминаются руки, делаются репетиции предстоящей экзекуции, и, в конце концов, нервное волнение арестантов возбуждается до та­кой степени, что ликторы in spe[68] считают нужным убраться в са­рай и отТуда выносят пуки розог уже спрятанными под шинелями.

Теперь, по отрывочным рассказам, по догадкам, по намекам нетрудно было вообразить и настоящую картину экзекуции. Вос­ставала эта бледная, испуганная фигура Боголюбова, не ведающая, что он сделал^ что с ним хотят творить; восставал в мыслях болез­ненный его обіраз.Вот он, приведенный на место экзекуции и пора­женный известием о том позоре, который ему готовится; BOT он, полный негодования и думающий, что эта сила негодования даст ему силы Самсона, чтоб устоять в борьбе с массой ликторов, ис­полнителей наказания; вот он, падающий под массою пудов челове­ческих тел, насевших ему на плечи, распростертый на полу, позор­но обнаженный несколькими парами рук, как железом, прикован­ный, лишенный всякой возможности сопротивляться, и над всей этой картиной мерный свист березовых прутьев, да также мерное счисление ударов благородным распорядителем экзекуции. Bce за­мерло в тревожном ожидании стона; этот стон раздался,— то не был стон физической боли — не на нее рассчитывали; то был мучи­тельный стон удушенного, униженного, поруганного, раздавленного человека. Священнодействие совершилось, позорная жертва была принесена!..

...Сведения, полученные Засулич, были подробны, обстоятель­ны, достоверны. Теперь тяжелые сомнения сменились еще более тяжелою известностью. Роковой вопрос восстал со всей его беспо­койною настойчивостью. Кто же вступится за поруганную честь беспомощного каторжника? Кто смоет, кто и как искупит тот по­зор, который навсегда неутишимою болью будет напоминать о себе несчастному? C твердостью перенесет осужденный суровость ка­торги и примирится с этим возмездием за его преступление, быть может, сознает его справедливость, быть может, наступит минута, когда милосердие с высоты трона и для него откроется, когда ска­жут ему: «Ты искупил свою вину, войди опять в то общество, из которого ты удален,— войди и будь снова гражданином». Ho кто и как изгладит в егѳ сердце воспоминание о позоре, о поруганном достоинстве; кто и как смоет то пятно, которое на всю жизнь оста­нется неизгладимым в его воспоминании? Наконец, где же гаран­тия против повторения подобного случая? Много товарищей по не- счастию у Боголюбова,— неужели и они должны существовать под страхом всегдашней возможности испытать то, что пришлось перене­сти Боголюбову? Если юристы могли создать лишение прав, то от­чего психологи, моралисты не явятся со средствами отнять у ли­шенного прав его нравственную физиономию, его человеческую на­туру, его душевное состояние; отчего же они не укажут средств низвести каторжника на степень скота, чувствующего физическую боль и чуждого душевных страданий?

Так думала, так не столько думала, как инстинктивно чувство­вала В. Засулич. Я говорю«ее мыслями, я говорю почти ее словами. Быть может, найдется много экзальтированного, болезненно-преуве­личенного в ее думах, волновавших ее вопросах, в ее недоумении.

Быть может, законник нашелся бы в этих недоумениях, подведя приличную статью закона, прямо оправдывающую случай с Боголю­бовым: у нас ли не найти статьи закона, коли нужно ее найти? Быть может, опытный блюститель порядка доказал бы, что иначе поступить, как было поступлено с Боголюбовым, и невозможно, что иначе и порядка существовать не может. Быть может, не блюсти­тель порядка, а просто практический человек сказал бы, с полной уверенностью в разумности своего совета: «Ь'росьте вы, Bepa Ива­новна, это самое дело: не вас ведь выпороли».

Ho и законник, и блюститель порядка, и практический человек не разрешил бы волновавшего Засулич сомнения, не успокоил бы ее душевной тревоги. He надо забывать, что Засулич натура экзальтированная, нервная, болезненная, впечатлительная; не надо забывать, что павшее на нее, чуть не ребенка в то время, подозре­ние в политическом преступлении, подозрение не оправдавшееся, но стоившее ей двухлетнего одиночного заключения, и затем бес­приютное скитание надломили ее натуру, навсегда оставив воспо­минание о страданиях политического арестанта, толкнули ее жизнь на тот путь и в ту среду, где много поводов к страданию, душевно­му волнению, но где мало места для успокоения на соображениях практической пошлости.

B беседах с друзьями и знакомыми, наедине, днем и ночыо, среди занятий и без дела, Засулич не могла оторваться от мысли о Боголюбове, и ниоткуда сочувственной помощи, ниоткуда удов­летворения души, взволнованной вопросами: кто вступится за опо­зоренного Боголюбова, кто вступится за судьбу других несчастных, находящихся в положении Боголюбова? Засулич ждала этого за­ступничества от печати, она ждала оттуда поднятия, возбуждения так волновавшего ее вопроса. Памятуя о пределах, молчала пе­чать. Ждала Засулич помощи от силы общественного мнения. Из тиши кабинета, из интимного круга приятельских бесед не выпол­зало общественное мнение. Она ждала, наконец, слова от правосу­дия. Правосудие... Ho о нем ничего не было слышно.

И ожидания оставались ожиданиями. A мысли тяжелые и тре­воги душевные не унимались. И снова и снова и опять и опять возникал образ Боголюбова и вся его обстановка.

He звуки цепей смущали душу, но мрачные своды мертвого до­ма леденили воображение; рубцы — лозорные рубцы — резалисерд- це, и замогильный голос заживо погребенного звучал:

Что ж молчит в вас, братья, злоба,

Что ж любовь молчит?

И вдруг внезапная мысль, как молния, сверкнувшая в уме За­сулич: «О, я сама! Затихло, замолкло все о Боголюбове, нужен крик, в моей груди достанет воздуха издать этот крик, я издам его и заставлю его услышать!» Решимость была ответом на эту мысль в ту же минуту. Теперь можно было рассуждать о времени, о спо­собах исполнения, но само дело, выполненное 24 января, было бес- ROBOpOTHO решено.

Между блеснувшею и зародившеюся мыслью и исполнением ее протекли дни и даже недели; это дало обвинению право признать вмененное Засулич намерение и действие заранее обдуманным.

Если эту обдуманность относить к приготовлению средств, K выбору способов и времени исполнения, то, конечно, взгляд обви­нения нельзя не признать справедливым, но в существе своем, в своей основе, намерение Засулич не было и не могло быть намере­нием хладнокровно обдуманным, как ни велико по времени рассто­яние между решимостью и исполнением. Решимость была и оста­лась внезапною, вследствие внезапной мысли, павшей на благопри­ятную, для нее подготовленную, почву, овладевшей всецело и все­властно экзальтированной натурой. Намерения, подобные намере­нию Засулич, возникающие в душе возбужденной, аффектирован­ной, не могут быть обдумываемы, обсуждаемы. Мысль сразу овла­девает человеком, не его обсуждению она подчиняется, а подчиня­ет его себе и влечет за собою. Как бы далеко ни отстояло исполне­ние мысли, овладевшей душой, аффект не переходит в холодное размышление и остается аффектом. Мысль не проверяется, не об­суждается, ей служат, ей рабски повинуются, за ней следуют. Нет критического отношения, имеет место только безусловное поклоне­ние. Тут обсуждаются и обдумываются только подробности испол­нения, но это не касается сущности решенйя. Следует ли или не следует выполнить мысль,^об этом не рассуждают, как бы долго ни думали над средствами и способами исгіблнёния. Страстное со­стояние духа, в котором зароЖдается и воспринимается мысль, не допускает подобного обсуждения; так вдохновейная мысль поэта остается вдохновенною, не выдуманною, хотя она и может заду­мываться над выбором слов и рифм для ее воплощения.

Мысль о преступлении, которое стало бы ярким и громким указанием на расправу с Боголюбовым, всецело завладела возбуж­денным умом Засулич. Иначе и быть не могло: эта мысль как нель­зя более соответствовйЛа тем потребностям, отвечала на те задачи, которые волновали ее.

Руководящим побуждением для Засулич обвинение ставит месть. Местью и сама Засулич объяснила свой поступок, но для меня представляется невозможным объяснить вполне дело Зас.улйч побуждением мести, по крайней мере мести, понимаемой в ограни­ченном смысле этого слова. Мне кажется, что слово месть употреб­лено в показании Засулич, а затем и в обвинительном акте как термин наиболее простой, короткий и несколько подходящий к обоз­начению побуждения, импульса, руководившего Засулич.

Ho месть, одна «месть» была бы неверным мерилом для об­суждения внутренней стороны поступка Засулич. Месть обыкновен­но руководится личными счетами с отомщаемым за себя или близ­ких. Ho Никаких личных, исключительно ее, интересов не только не было для Засулич в происшествии с Боголюбовым, но и сам Боголюбов не был ей близким, знакомым человеком.

Месть стремится нанести возможно больше зла противнику; Засулич, стрелявшая в генерал-адъютанта Трепова, сознается, что для нее безразличны были те или другие последствия выстрела. На­конец, месть старается достигнуть удовлетворения возможно деше­вою ценой, месть действует скрытно, с возможно меньшими пожерт­вованиями. B поступке Засулич, как бы ни обсуждать его, нельзя не видеть самого беззаветного, но и самого нерасчетливого самѳпо- жертвования. Так не жертвуют собой из-за одной узкой, эгоистиче­ской мести. Конечно, не чувство доброго расположения к генерал- адъютанту .Трепову питала Засулич: конечно, у нее было известно­го рода недовольство против него, и это недовольство имело место в .побуждениях Засулич, но ее месть всего менее интересовалась лицом отомщаемым; ее месть окрашивалась, видоизменялась, ос­ложнялась другими побуждениями.

Вопрос справедливости и легальности наказания Боголюбова казался Засулич не разрешенным, а погребенным навсегда,— надо было воскресить его и поставить твердо и громко. Униженное и оскорбленное человеческое достоинство Боголюбова казалось не­восстановленным, несмытым, неоправданным, чувство мести — не­удовлетворенным. Возможность повторения в будущем случаев по­зорного наказания над политическими преступниками и арестанта­ми казалась непредупрежденной.

Всем этим необходимостям, казалось Засулич, должно было удовлетворить такое преступление, которое с полной достоверно­стью можно было бы поставить в связь с случаем наказания Бо­голюбова и показать, что это преступление явилось как последствие случая 13 июля, как протест против поругания над человеческим достоинством политического преступника. Вступиться за идею нравственной чести и достоинства политического осужденного, про­возгласить эту идею достаточно громко и призвать к ее признанию и уверению,— вот те побуждения, которые руководили Засулич, и мысль о преступлении, которое было бы поставлено в связь с нака­занием Боголюбова казалось может дать удовлетворение всем этим побуждениям. Засулич решилась искать суда над ее собст­венным преступлением, чтоб поднять и вызвать обсуждение забы­того случая о наказании Боголюбова.

Когда я совершу преступление, думала Засулич, тогда замолк­нувший вопрос о наказании Боголюбова восстанет; мое преступле­ние вызовет гласный процесс, и Россия, в лице своих представите­лей, будет поставлена в необходимость произнести приговор не обо мне одной, а произнести его, по важности случая, в виду Европы, той Европы, которая до сих пор любит называть нас варварским государством, в котором атрибутом правительства служит кнут.

Этими обсуждениями и определились намерения Засулич. Со­вершенно достоверным поэтому представляется то объяснение Засу­лич, которое притом же дано было ею при самом первоначальном ее допросе и было затем неизменно поддерживаемо, что для нее бы­ло безразлично: будет ли последствием произведенного ею выстрела смерть или только нанесение раны. Прибавлю от себя, что для ее целей было бы одинаково безразлично и то, если б выстрел, оче­видно направленный в известное лицо, и совсем не произвел ника­кого вредного действия, если б последовала осечка или промах. He жизнь, не физические страдания генерал-адъютанта Трепова нужны были для Засулич, а появление ее самой на скамье подсудимых и вместе с нею появление вопроса о случае с Боголюбовым.

Было безразлично, совместно существовало намерение убить или ранить; намерению убить не отдавала Засулич никакого осо­бенного преимущества. B этом направлении она и действовала. Ею не было предпринято ничего для того, чтобы выстрел имел неиз­бежным следствием смерть. G более опасном направлении выстрела она не заботилась. A конечно, находясь в том расстоянии от гене­рал-адъютанта Трепова, в каком она находилась, она, действитель­но, могла бы выстрелить совершенно в упор и выбрать самое опас­ное направление. Вынув из кармана револьвер, она направила его так, как пришлось: не выбирая, не рассчитывая, не поднимая даже руки. Она стреляла, правда, в очень близком расстоянии, но иначе она и не могла действовать. Генерал-адъютант Трепов был окру­жен своею свитою, и выстрел на более далеком расстоянии мог грозить другим, которым Засулич не желала вредить. Стрелять сов­сем в сторону было совсем дело не подходящее: это сводило бы драму, которая нужна была Засулич, на степень комедии.

Ha вопрос о том, имела ли Засулич намерение причинить смерть или имела намерение причинить только рану, прокурор оста­новился с особенной подробностью. Я внимательно выслушал те до­воды, которые он высказал, но я согласиться с ними не могу, и они все падают перед соображением о той цели, которую имела В. За­сулич. Ведь не отвергают же того, что именно оглашение дела с Боголюбовым было для В. Засулич побудительною причиною пре­ступления. При такой точке зрения мы можем довольно безразлич­но относиться к тем обстоятельствам, которые обратили внимание господина прокурора, например, то, что револьвер был выбран из самых опасных. Я не думаю, чтобы тут имелась в виду наибольшая юпасность; выбирался такой револьвер, какой мог удобнее войти в карман: большой нельзя было бы взять, потомѵ что он высовывал­ся бы из кармана,— необходимо было взять ревяльвер меньшей ве­личины. Как он действовал — более опасно или менее опасно, ка­кие последствия от выстрела могли произойти,— это для Засулич было совершенно безразлично. Мена револьвера произведена была без ведения Засулич. Ho если даже и предполагать, как признает возможным предполагать прокурор, что первый револьвер принадле­жит В. Засулич, то опять-таки перемена револьвера объясняется очень просто: прежний револьвер был таких размеров, что не мог поместиться в кармане.

Я не могу согласиться и с тем весьма остроумным предположе­нием, что Засулич не стреляла в грудь и в голову генерал-адъютан­та Трепова, находясь к нему en face, потому только, что чувствова­ла некоторое смущение, и что только после того как несколько оправилась, она нашла в себе достаточно силы, чтобы произвести выстрел. Я думаю, что она просто не стреляла в грудь генерал- адъютанта Трепова потому, что она не заботилась о более опасном выстреле; она стреляет тогда, когда ей уже приходится уходить, когда ждать более нельзя.

Раздался выстрел... He продолжая более дела, которое совер­шала, довольствуясь вполне тем, что достигнуто, Засулич сама бро­сила револьвер, прежде чем успели схватить ее, и, отойдя в сторо­ну, без борьбы и сопротивления отдалась во власть набросившегося на нее майора Курнеева и осталась не задушенной им только бла­годаря помощи других окружающих. Ee песня была теперь спета* ее мысль исполнена, ее дело совершено.

Я должен остановиться на прочтенном здесь показании генерал- адъютанта Трепова. B этом показании сказано, что после первого выстрела Засулнч, как заметил генерал Трепов, хотела произвести второй выстрел, и что началась борьба: у нее отнимали револьвер. Это совершенно ошибочное показание генерал-адъютанта Трепова объясняется тем весьма понятным взволнованным состоянием, в ко­тором он находился. Bce свидетели, хотя также взволнованные происшествием, но не до такой степени, как генерал-адъютант Тре­пов, показали, что Засулич совершенно добровольно, без всякой борьбы, бросила сама револьвер и не показывала намерения про­должать выстрелы. Если же и представилось генерал-адъютанту Трепову что-лнбо похожее на борьбу, то это была та борьба, кото­рую вел с Засулич Курнеев и вели прочие свидетели, которые дол­жны были отрывать Курнеева, вцепившегося в Засулич.

Я думаю, что ввиду двойственности намерения Засулич, ввиду того, что для ее намерений было безразлично последствие большей или меньшей важности, что ею ничего не было предпринято для достижения именно большего результата, что смерть только допу­скалась, а не была исключительным стремлением В. Засулич,— нет Оснований произведенный ею выстрел определять покушением на убийство. Ee поступок должен быть определен по тому послед­ствию, которое произведено в связи с тем особым намерением, ко­торое имело в виду это последствие.

Намерение было: или причинить смерть, или нанести рану; не последовало смерти, но нанесена рана. Нет основания в этой нане­сенной ране видеть осуществление намерения причинить смерть, уравнивать это нанесение раны покушению на убийство, а вполне было бы справедливо считать не более как действительным нанесе­нием раны н осуществлением намерения нанести такую рану. Таким образом, отбрасывая покушение на убийство какне осуществившее­ся, следовало бы остановиться на действительно доказанном ре­зультате, соответствовавшем особому условному намерению — нане­сению раны.

Если Засулич должна понести ответственность за свой посту­пок, то эта ответственность была бы справедливее за зло, действи­тельно последовавшее, а не такое, которое не было предположено как необходимый и исключительный результат, как прямое и безус­ловное стремление, а только допускалось.

Впрочем, все'это — только мое желание представить вам сооб­ражения и посильную помощь к разрешению предстоящих вам воп­росов; для личных же чувств и желаний Засулич безразлично, как бы ни разрешился вопрос о юридическом характере ее действии, для нее безразлично быть похороненной по той или другой статье закона. Когда она переступила порог дома градоначальника с ре­шительным намерением разрешить мучившую ее мысль, она знала и понимала, что она несет в жертву все — свою свободу, остатки своей разбитой жизни, все то немногое, чтО дала ей на долю ма­чеха-судьба.

И не торговаться с представителями общественной совести за то или другое уменьшение своей вины явилась она сегодня перед вами, господа присяжные заседатели. •

Она была и осталась беззаветною рабой той идеи, во имя ко­торой подняла она кровавое оружие.

Она пришла сложить перед нами все бремя наболевшей души, открыть скорбный лист своей жизни, честно и откровенно изложить все то, что она пережила, передумала, перечувствовала, что двину­ло ее на преступление, чего ждала она от него.

Господа присяжные заседатели! He в первый раз на этой ска­мье преступлений и тяжелых душевных страданий является перед судом общественной совести женщина по обвинению в кровавом преступлении.

Были здесь женщины, смертью мстившие своим соблазнителям; были женщины, обагрявшие руки в крови изменивших им любимых людей или своих более счастливых соперниц. Эти женщины выходи­ли отсюда оправданными. To был суд правый, отклик суда божест­венного, который взирает не на внешнюю только сторону деяний, но и на внутренний их смысл, на действительную преступность че­ловека. Te женщины, совершая кровавую расправу, боролись и мстили за себя.

B первый раз является здесь женщина, для которой в преступ­лении не было личных интересов, личной мести,— женщина, кото­рая со своим преступлением связала борьбу за идею, во имя того, кто был ей только собратом по несчастью всей ее молодой жизни. Если этот мотив проступка окажется менее тяжелым на весах об­щественной правды, если для блага общего, для торжества закона, для общественной безопасности нужно призвать кару законную, тогда — да совершится ваше карающее правосудие! He задумы­вайтесь!

He много страданий может прибавить ваш приговор для этой надломленной, разбитой жизни. Ь'ез упрека, без горькой жалобы, без обиды примет она от вас решение ваше и утешится тем, что, может быть, ее страдания, ее жертва предотвратила возможность повторения случая, вызвавшего ее поступок. Как бы мрачно ни смотреть на этот поступок, в самых мотивах его нельзя не видеть честного и благородного порыва.

Да, она может выйти отсюда осужденной, но она не выйдет опозоренною, и остается только пожелать, чтобы не повторялись причины, производящие подобные преступления, порождающие по­добных преступников.