Речь обвинителя товарища прокурора ?. М. Бобрищева-Пушкина 61

Настоящее дело слушается во второй раз, и невольно, разумеется, останавливаешься — хотя это совершенно для дела значения иметь не должно — на том или другом отношении материала, который разбирается теперь, к материалу, имевшемуся в виду при первом разбирательстве.

Обращаясь к предыдущей судьбе этого дела, которая весьма разнообразна, обвинитель счел нужным вспомнить решение правительствующего Сената по этому делу.

Нет никакого сомнения, что, как бы то ни было, влияния общественного мнения на решении Сената отразиться не могли, потому что, во-первых, Сенат в существо дела не входит, а во-вторых, его положение, как высшего судебного места, совершенно гарантирует его от таких влияний. Следовательно, если посмотреть на дело прямо, то невольно придет в голову вопрос: каковы были те поводы, которые послужили к отмене первого решения? Поводов было три: именование экспертизы блестящей, невы- зов свидетеля Езерского и непрочтение протокола об утрате волос. Так как Сенат в существо дела не входит, то не будет неловким сказать, что эти поводы представляются несущественными. Действительно, при настоящем рассмотрении дела можно было убедиться, что протокол об утрате волос явился повторением целого ряда свидетельских показаний, потому что из них было ясно видно, что волосы потеряны или унесены.

Заседание Петербургского окружного суда по делу об убийстве С. Беккер. Вверху слева — Семенова, вверху справа — Миронович.

выкинуть за борт, потому что всевозможные посторонние влияния не могут отражаться на решении присяжных. Закон прямо устанавливает, что даже свидетель, вызванный в суд, должен показывать правду, говорить только о том, что действительно знает, догадок не высказывать, скороспелых заключений не делать и не повторять слухов, неизвестно от кого исходящих. Если стать на эту точку зрения и, взглянув на большинство нашей периодической печати, обратить внимание на то, что значительная часть печатных сведений носит на себе характер слухов, неизвестно откуда исходящих, то понятно, что такие сведения в счет, при здравом и осторожном обсуждении дела, идти не могут. Если откинуть тот характер, который имеют всякие газетные сведения, выставляемые на продажу за 17 рублей в год, если выкинуть эту существующую рядом с розничной продажей номеров розничную продажу столбцов газет, то затем бывает и так, что не всегда только неизвестно откуда исходящий слух неверен, бывает неверен и тогда, когда он точно означен: все знают известные разговоры корреспондентов со знаменитыми людьми, где сплошь и рядом грешат против истины, и понятно, почему они впадают в подобные ошибки. Обращаясь к содержанию дела, нельзя не заметить, что и в содержание его прокрались так называемые сплетни или, определяя ближе это понятие, такие факты, которые или не имеют под собой почвы, или, имея почву, до такой степени неопределенны, неясны, что с ними считаться невозможно.

Предвидя это положение, обвинитель ни на минуту не останавливался на вопросе о том, насколько придется считаться с тем или другим показанием Семеновой по вопросу о совершении ею преступления.

Семеновой в этом деле нет, и, если доказывается виновность Мироновича, она должна быть доказана так, что приходи хоть десять Семеновых, они этого приговора не пошатнут.

Поэтому, если будет доказана виновность Мироновича, необходимо затем доказать все то участие, которое здесь принимали Семенова и Безак, потому что, только осветив все детали, можно будет сказать, что картина освещена верно. Вот для этого-то полного освещения и необходимо исследование показаний Семеновой, тех или других деталей, относящихся к ее показаниям. Установив эти основные положения, следует остановиться на экспертизе. Здесь были вызваны три новых эксперта и один прежний эксперт. Отношение этих двух сил к процессу было неодинаково. По тем или другим причинам, по тем или другим данным, бывшим в виду прежнего суда, профессор Сорокин установил тот или другой свой определенный взгляд на настоящее дело. Когда он был вызван сюда, масса новых данных, получившихся при исследовании черепа, а равно из свидетельских показаний, видоизменила физиономию дела, и нет ничего удивительного в том, что заключение трех экспертов, как людей свежих а этом деле и не имевших надобности считаться с двумя противоположными и разными группами материала прошлого и нынешнего заседания,— что это заключение было более или менее прямолинейным.

Эксперт приглашается по вопросам своей специальности, и едва ли кто будет спорить об этом. Но эксперт находится в особенных условиях, которые игнорировать нельзя. Статья 333 уголовного судопроизводства ставит эксперта в положение как бы научного судьи, и это совершенно понятно. Не будучи сведущим лицом, обвинитель не может сказать эксперту: посмотрите на то, или другое, или третье, не рискуя пропустить, может быть, важное обстоятельство. Поэтому эксперт должен сам находить факты, которые упущены должностным судебным лицом и которые ему в его заключении могут понадобиться. При таком положении нет никакой возможности согласиться с теми посылками, которые ставились экспертами по вопросу о значении вообще экспертизы, причем они слишком ограничивали экспертизу. Например, профессор Эргардт ставил такое положение, что он будет руководствоваться только судебно-медицинскими данными, между тем когда приходилось проверять его заключение в деталях, то он руководствовался и другими данными, так что это захождение экспертов в чужую область тотчас же сказывалось. Да иначе и быть не может. Нельзя сказать, каким ударом причинены повреждения черепа, от каких последствий произошла рвота и т.

трех экспертов, что задушение явилось после нанесения ударов. Мотивируя свое заключение, профессор Сорокин представляет два весьма веских аргумента. Он говорит, что если бы задушение было после нанесения ударов, то платок нельзя было бы всунуть в рот убитой, вследствие сжатия челюстей, и что те удары, которые нанесены, представляются нанесенными посмертно, причем в подтверждение этого привел весьма веское доказательство. Все те подробности, которым остальные эксперты или не могли дать объяснения, или не придавали значения, объясняются при принятии заключения профессора Сорокина о том, что задушение предшествовало нанесению ударов.

Разобрав затем подробно другую картину преступления, представляемую тремя экспертами, товарищ прокурора находил, что вопрос о том, что последовало раньше — задушение или нанесение ударов, никакого решающего значения для дела не имеет, а потому ставить эти две экспертизы одну против другой совершенно бесполезно. Взяв из них те данные, которые признают все эксперты, остается сказать, что картина могла быть и другая: труп по небрежности тех, которые его вскрывали, или по другим причинам не дает ясных указаний для определения картины преступления. Затем следует обратиться к рассмотрению исключительно юридических данных, имеющихся в настоящем деле. Но прежде чем перейти к рассмотрению доказательств обвинения, необходимо посчитаться с тем весьма серьезным оправдательным приемом, который был употреблен подсудимым в этом деле. Так называемое alibi—'отсутствие преступника в месте

совершения преступления во время его совершения

весьма сильное орудие в руках подсудимого.

Если предположить самый обыкновенный случай, что человека не тотчас ловят, а несколько часов спустя, то нет ничего мудреного, что он в эти несколько часов успеет получить не одного только свидетеля, который скажет, что он был не здесь, а там. Ясно, что весьма трудно в большинстве случаев отвечать на такие доказательства, представляемые подсудимым. Тем не менее даже это трудное для опровержения в обыкновенных случаях оправдательное доказательство весьма легко опрокидывается в настоящем деле. Это главное доказательство было представлено здесь портнихой Федоровой, одной из любовниц Мироновича. ДЛЯ ТОГО чтобы рассмотреть этот вопрос обстоятельнее, следует обратиться вообще к вопросу о возможности для Мироновича в вечер 27 августа незаметно проникнуть в кассу ссуд, войти во двор и

подняться к себе. Эта возможность, конечно, была, если вспомнить обстановку дома № 57, этого распущенного дома, как говорил один свидетель, где и ворота Бог знает как запирались, и дворники дома плохо смотрели. Дворник Прохоров, который дежурил тогда у ворот, на суде откровенно сознался, что в этот вечер он был выпивши. Из показаний целого ряда свидетелей видно, что у швейцара Мейкулло в этот вечер праздновались именины и происходило пьянство; дворник Прохоров заходил туда и в 11 часов, и раньше, чтобы выпить. Словом, в этот вечер сторожевых людей у ворот не было. Мейкулло запер подъезд в 11 часов и ушел к себе на квартиру, где у него были гости до 2-го часа. Но не было ли тут жильцов, которые могли бы видеть, когда Миронович приходил и уходил? На лестнице, где помещается касса ссуд, в то время жил только Севастьянов и жильцы квартиры № 2. Севастьянов только в начале 11-го приехал в Петербург по Николаевской дороге; поезд должен был прибыть в 10, но несколько опоздал. Следовательно, Севастьянова безусловно не было дома до начала 11-го часа. Жильцы другой квартиры: Алелеков, Повозков, Неустроев и Ипатов — путешествовали в этот вечер в баню, потом в трактир. Таким образом, таких лиц, которые могли бы столкнуться с Мироновичем на лестнице, не было. Был случай, что Ипатов встретил двух женщин на лестнице около квартиры, но других таких случаев не было; например, приходит Федорова — и ее никто не видел. При таких условиях обвинение было бы поставлено в весьма затруднительное положение, если бы не было установлено, что в этот вечер из дома № 57 случайно вышло несколько человек за ворота, именно Тарасов, Гершович и Коротков. Эти свидетели дали весьма ценное показание, что Миро- нович вернулся в дом, проводив какую-то женщину. Это «вернулся» было сказано так внушительно, что Миронович не выдержал и стал защищаться. Но во всяком случае этот факт установлен: это было в начале 10-го часа. Спрашивается: если это было в начале 10-го часа, если Миронович так энергически это отвергает, то нет ли к этому веских причин? Что такое 11-й час для Мироновича в этот день? Из экспертизы уже известно, что преступление было совершено часа через два после принятия Саррой пищи, следовательно, в 11-м часу, может быть, около 10. Если же обратить внимание на то, что Сарра была не раздета, что на ней был ватерпруф, что она, по- видимому, недавно вошла в квартиру, что постель была не постлана, то можно будет сказать, что это было почти вслед за возвращением Сарры с лестницы в 10-м часу. Спрашивается, можно ли доказать, что в то время, когда она вернулась в квартиру, Миронович находился там? Если это прямо доказать нельзя, то весьма большая вероятность за это существует. Когда Сарра сидела с женщиной на лестнице, то она весьма резко обошлась с Ипатовым: она указала ему на кассу и сказала, что тут живет. Эти два условия, вместе взятые, говорят, что там сидел хозяин, который таким образом как бы прикрывал ее и давал ей возможность так резко обращаться со взрослым проходящим человеком и присутствие которого в кассе позволило ей отлучиться. Если принять эту громадную вероятность, то окажется, что преступление совершено около 10 часов, тем более что известно, что в начале 12-го часа Семенова появляется с вещами уже в гостинице и моется, а на все это нужно время. Следовательно, преступление было совершено раньше 11 часов, а если принять во внимание такие данные, что Сарра была еще не раздета и постель не была постлана, то следует прийти к тому заключению, что это было близко к 10 часам. Таким образом, вот рамки: не дальше 11 и не раньше 10 часов. Что же может теперь сказать Миронович о своем отсутствии за это время в кассе? Он указывает на ряд дворников и на Наталью Иванову, которая находилась в квартире с его малолетней дочерью. Что же говорят эти свидетели? Прежде всего, они до известной степени противоречат друг другу. Они сказали здесь, что Миронович вернулся домой около половины 11-го. Старший дворник сказал даже, что он был дома в 10 часов 40 минут, но когда обратились к приметам, которыми определяется время, то оказалось, что вслед за тем, как Мироновичу подали самовар, заперли гостиницу, следовательно, это будет около 11 часов, потому что гостиницы раньше 11 часов не запираются. Таким образом, против Мироновича имеется то указание, что он попал домой в конце 11 -го часа. Что остается ему делать? Ему остается отвергать; он говорит, что это неправда, у меня есть такая свидетельница, которая докажет то, что я утверждаю. Свидетельница эта Федорова. Она показывает, что 27-го числа пришла к Мироновичу в дом № 57 к 9 часам, что он ждал ее. Оставляя в стороне то обстоятельство, что он ждал Федорову в 9 часов, а в 7 часов гнал из кассы Лихачева, спрашивается: доказано ли, что Федорова совершила с Мироновичем то путешествие, о котором она рассказывала? Она говорит, что по дороге из кассы заходила в булочную, пошла до конно-же- лезной дороги, села в вагон, в начале 9:й улицы оставила его, отправилась домой, вернулась и получила от него вещи;

возвращаясь, она увидела, что было цоловина 11-го. Если даже поверить Федоровой, то выходит, что Миронович вернулся тоже в половине 11 -го, даже немного раньше, потому что она успела сбегать к себе домой. Но дело в том, что это показание совершенно неверно, и вот почему здесь были вызваны два эксперта, служащие на конно-железной дороге, которые с большой точностью определили время, необходимое для проезда с того пункта Невского до Болотной улицы. Это время определено самое большее в 11 минут, а вероятность ожидать вагон самое большее 7 минут, итого 18 минут. Но Миронович говорит, что он ждал вагон минуты три, следовательно, получится всего 14—15 минут на проезд. Затем время, необходимое для того, чтобы пройти от дома №57 до вокзала Николаевской дороги, определено было свидетелями в 5—6 минут; но если даже набросить 10 минут, то потребуется 1 /4 часа, да по конке до Болотной 74 часа, следовательно, всего полчаса, а Федорова хочет уверить, что она путешествовала с Мироновичем от кассы ссуд до Болотной в течение Iі/2 часа. Вещь совершенно несообразная. Вот почему не на шатком основании доверия или недоверия к свидетельнице, а на основании цифр, на основании того, что если бы даже принять заявление Мироновича, что он 3/4 часа употребил на дорогу, то и тогда показание Федоровой неверно, лживо. Раз дело стоит таким образом, что оправдание, представленное подсудимым в свою пользу, рушится и показание приведенного им свидетеля является ЛОЖНЫМ, то это есть уже улика против него. Покончив с этим вопросом, следует перейти к обстановке, при которой совершено'преступление. Прежде всего здесь играет большую роль вопрос о том, насколько касса была защищена от людей посторонних; как по содержанию в ней ценных вещей, так и по характеру деятельности — мало ли кто может прийти в кассу и нашуметь. Совершенно вероятно, что днем девочка не могла быть в ней одна. Известно, что даже тогда, когда Миронович отлучался на короткое время, он всегда просил дворника посмотреть за кассой. Точно так же и ночью 14-летней девочке в такой богатой кассе одной оставаться было нельзя, и она одна никогда в ней не оставалась. Из показаний нескольких свидетелей видно, что во время поездок Беккера в Сестрорецк в кассе всегда ночевали дворники. Это делалось с такой осторожностью, что вечером Миронович ждал дворника и не уходил, пока тот не придет, а утром дворник не смел уйти до тех пор, пока не явится Миронович. Таким образом, касса была

охраняема целые сутки так тщательно, что Сарра никого - не впускала даже и тогда, если бы она не имела нйкакого сомнения в том, что это человек знакомый. Например, приходит раз Федорова, она слышит, что это она, признает ее, час не поздний, одиннадцатый, но она не пускает ее, потому что и сама боится, да и хозяин строг. Таким образом, прежде всего приходится остановиться на следующем: дверь цела, крюк цел, замок в порядке, ключ в кармане у Сарры, дверь не заперта. Следовательно, как проник в кассу чужой человек при этих условиях? Это совершенно невозможно, потому что все, что известно из прежней жизни Сарры, доказывает, что только свой человек мог войти в то время в кассу. Затем само место совершения преступления. Была речь о том, что преступление могло быть совершено в коридоре, на лестнице. Защита может доказывать, насколько удобно с верхней ступеньки колотить девочку, стоящую внизу, и не полететь вниз головой. Необходимо остановиться на том, что пятен на полу не было. Их не нашел следователь, их не нашли лица, которые осматривали впервые, их не нашли,* когда в кассе находились Лихачев, Пальцева, Черняк и Балакирев, искали со свечой, но нигде их не нашли. Если бы даже можно было остановиться на незначительном количестве крови из раны первоначальной, то нанесение раны второй, может быть, помогло бы хлынуть крови из первой. Раз это повреждение было так значительно, что оно должно было коснуться больших сосудов свода черепа, кровоизлияние непременно должно было быть. Затем нужно принять во внимание еще то, что происходило при перенесении и борьбе. Между тем крови нет ни одного пятнышка, крови нет на том месте, где совершено убийство,— вещь совершенно немыслимая. Отсюда можно сделать один вывод, что преступление совершено в маленькой комнате. Если допустить, что преступление совершил чужой 'человек, то он совершил бы его при входе в коридор или в кассе, но не в последней комнате, куда ему незачем было идти, куда даже и Сарре незачем было отправляться.

Затем есть еще одно обстоятельство, маленькое на вид, но имеющее значение,— это вопрос о потушенной лампе. Обвинитель не знает ни одного случая из своей практики, где бы преступник, уходя с места преступления, заботился о потушений огня, а тем более об уменьшении его. Между тем странный факт: лампа оказывается потушенной. Это опять показывает, что здесь был свой заботливый человек. В таком же положении вопрос о ключе. Известно, что ключ был найден в кармане Сарры. Обыкновенно это делалось тогда, когда ночевал дворник: собираясь ложиться спать, Сарра запирала дверь и клала ключ в карман, чтобы дворник не унес вещей. Между тем в этот раз при таких предосторожностях дверь была отперта. Из этого можно сделать несколько выводов. Дело в том, что если этот ключ не находится в двери, то можно смело утверждать, что Сарра не запиралась на ночь. Раз она не запиралась на ночь, то это имеет некоторый смысл. Если Миронович поставил себе задачей так или иначе добиться в этот вечер своей цели, то Сарра, боясь, что он ее запрет, спрятала ключ и оставила дверь на крюке, чтобы легче было выбежать* из кассы, когда будет нужно; это весьма понятный способ самозащиты. Но если это так, то почему же Миронович не вынул ключа из кармана, почему не спустил подол, почему не соединил ног, почему не сбросил их на пол? Ответ на это заключается в заявлении самого Мироновича, что он боится трупрв. Вот почему- он не мог переменить положение трупа и оставил ноги раздвинутыми.

Переходя к фактам настоящего дела, товарищ прокурора прежде всего остановился на витрине.

Если бы даже посторонний человек и нашел ключ от нее, то не мог бы им воспользоваться вследствие секрета, о котором говорил И. Беккер; витрину мог открыть лишь свой человек. Что же касается способа, о котором говорит Семенова, т. е. что она приподняла крышку, просунула руку и вынула вещи, то он не выдерживает никакой критики, во-первых, потому, что произведенный опыт не подтвердил этого, а во-вторых, что, во всяком случае, остальные вещи оказались бы сдвинутыми, перепутанными вместе, тогда как их видели лежащими в полном по'рядке. К тому же нужно принять во внимание, что Семенова действовала в темноте, и как бы она ни была осторожна, пятна крови из пораненного пальца оказались бы на витрине и внутри ее, а их нет. Если бы вор был человек посторонний, он не стеснялся бы разбить стеклянную крышку витрины и никоим образом не стал бы запирать ее и вешать ключ на прежнее место после кражи вещей. Отпереть витрину, вследствие секрета, могли только свои люди, какими являлись лишь трое: Миронович, Беккер и дочь его Сарра. Беккера в то время не было в Петербурге, Сарре не для чего было брать вещи, назначенные к продаже. Все это. вместе взятое, говорит, что витрину отпер и снова запер один человек, это — хозяин кассы, Миронович. Не следует упускать из виду еще и того, что в витрине хранилось вещей с лишком на 1000 рублей; взято же так немного, что с первого раза даже не заметили пропажи, и это обстоятельство доказывает, что здесь не было настоящей корыстной цели, а было похищение для другой цели, это был отвод, сделанный своим человеком, а им~следует признать одного Мироновича.

Остановившись подробно на эпизоде с векселями Грязнова, разобрав все мельчайшие детали, товарищ прокурора причислил его к тому же ряду улик для отвода глаз следственной власти. Сюда же можно отнести и поведение Мироновича 28 августа. Обвинитель придавал известное значение показанию Егоровой, видевшей в первом часу ночи шарабан на дворе дома, где помещалась касса ссуд Мироновича,— шарабан, очень похожий на тот, в котором имел обыкновение приезжать Миронович. Конечно, никто не приезжает в экипажах для совершения убийства, но для отвода глаз это могут сделать. Необходимо вспомнить, что в ту же ночь такое же сонное видение, как и Егоровой, в тот же час, имел другой человек, плотник Константинов, которому дворник Мироновича говорил, что ходил отпрягать лошадь, на которой приехал его хозяин. Затем товарищ прокурора перешел к разбору того, что принято называть «мотивом преступления».

Этот мотив весьма резко обозначен в процессе и относится прямо к тем половым излишествам, которые в характере Мироновича. Мы видели здесь на суде жену его, любовниц, слышали сплетни о дочери и уверения, что Миронович жил с несколькими женщинами, что он весьма и весьма приглядывался к женскому полу. Независимо от экспертизы мы имеем основание, руководствуясь показаниями свидетелей, сказать, что отношения Мироновича к Сарре носили на себе именно такой характер.

Обвинитель напоминает показания скорняка Лихачева, Араратова, Соболевой и многих других, которым Сарра жаловалась на предосудительные поступки Мироновича, и спрашивает: какой же смысл, помимо эротического, могло иметь ухаживание Мироновича за Саррой Беккер? По мнению оратора, это представляется совершенно ясным и заключается в том, что люди известного возраста, с известной, расшатанной половой системой, очень легко соблазняются девочками-подростками и в момент неудовлетворенной страсти решаются на все, даже на кровь. Эта связь — крови с половой раздражительностью— факт общеизвестный. Главным образом товарищ прокурора обращает внимание на обстановку, в которой Сарра находилась при кассе Мироновича.

Это была приказчица, о которой Миронович говорил Филипповой и другим, что она стоит больше, что он положит ей 15 рублей в месяц, и которая, как следует заключить из всего слышанного на суде, могла заменить ему дарового приказчика. Теперь ни для кого не тайна, что все женщины, с которыми жил Миронович, работали у него; он у всех их вытягивал соки. Так, Филиппова стирала на него белье, имея несколько человек детей от Мироновича; мы видели Федорову, которая на него шила, которая работой оплачивала его подарки. Что оставалось Мироновичу, раз он стоит на этом пути? Перспектива казалась заманчивой, и вот он сначала развращает Сарру, затем имеет в виду поссориться с ее отцом, наклевывается возможность поставить девочку в такое же положение, как и остальных женщин,— поставить в это новое, миро- новичское положение. Эта приказчица представляла слишком лакомый кусок во многих отношениях. Вот откуда явилось стремление воспользоваться Саррой. Миронович повел дело так, что уже подносил кусок ко рту, но вдруг — опасность, что Сарра уедет совсем в Сестрорецк. Таким, образом, эти две последние ночи, которые имел в своем-распоряжении Миронович, чтобы осуществить мечту на почву, имеют большое значение. Это как раз те две ночи, когда Миронович не посылал дворников в кассу и в которые Сарра ночевала одна.

Товарищ прокурора доказывает, что Миронович делал особые приготовления для приведения в исполнение задуманного плана, причем господин обвинитель напомнил показание скорняка Лихачева, которого Миронович прогнал с работой, заявление Федоровой, которую он не пустил в кассу, когда она приходила вечером 27 августа, и еще то, что мебель, ради сохранения места поставленная друг на друга, изменила свое положение, а диван, с приставленными к нему вплотную мягкими стульями, представлял собой удобное ложе. Опровергая экспертизу Штольца о неудобстве положения жертвы на кресле и присоединяясь к мнению Сорокина, обвинитель рисует такую картину: Сарра от преследования Мироновича вбегает в комнату, сопротивляется и в это время получает удар кулаком в голову, который мог иметь своим последствием сотрясение мозга. Господин обвинитель категорически доказывает, что последующие удары были нанесены в раздраженном состоянии старого, ослабленного организма, который впал в крайнюю степень полового раздражения, кончающегося всегда и безусловно смертью и кровью.

Переходя в последней части своей речи к эпизоду с Семеновой и Безаком, товарищ прокурора заметил, что как ни некрасив эпизод, но он имеет свою даже комическую сторону.

Здесь вспоминается ходячий анекдот о том, как на деревенском празднике мещанин набуянил, его привели, разложили и «сделали что следует»; он встает, улыбается и отряхивается; те, которые его наказали, в большом недоумении: «Что такое?»—«А я,— говорит,— меща

нин».—«Так что же ты не сказал раньше?»—«А кто же,— говррит,— от своего счастия отказывается». Такого же рода положение отчасти готовилось и для Семеновой: она имела в виду «счастие» в своем сознании. Надо сказать, что Семенова с Безаком явились героями одного из распространившихся в настоящее время приемов действий, которые называются шантажом. Дело в том, что Семенова и Безак стояли близко к преступнику. Имея вещи в руках в ту же ночь, имея сведения о том, что вот совершено преступление тогда-то в таком-то часу, сведения, недостаточные для других, они получают основание, с которого им представляется полная возможность эксплуатировать то или другое лицо, и, разумеется, этим лицом явился прежде всего тот, кто виноват в этом деле. Роль Семеновой и Безака в данном случае несколько различна. Тут необходймо припомнить разные выражения в семеновских письмах, записочках и стихах — везде встречается одно и то же: она постоянно укоряет Безака в том, что он «любит вынимать каштаны, не обжигая бла1 городных рук». Действительно, все время приходилось обжигаться Семеновой; Безак стоял в стороне. Он немного ее поддерживал, но тем не менее главную действующую роль приходилось играть Семеновой. Ей приходилось надеть на себя, как она писала, «личину позора»— значит, маску. Если, подходя к эпизоду Семеновой, необходимо остановиться на ее сознании, то вскользь приходится посчитаться и с вопросом, что такое сознание в уголовном деле. Если сознание не подтверждается делом, оно никогда не может служить к обвинению подсудимого, а такое, которое опровергается, теряет всякое значение, оно является ложным, и на нем строить ничего нельзя. Вот то простое отношение к сознанию,* которое вообще принято, и если этот прием приложить к Семеновой, то картина получится совершенно ясная. Она может быть неясна с психиатрической точки зрения; можно было бы поставить вопрос: действительно ли Семенова сумасшедшая? Разумеется, надо согласиться с доктором Чечотом, что она так называемая психопатка и что даже Сенат был вправе признать ее здоровой с той точки зрения, что в настоящее время этот тип так распространился, что всех не признаешь сумасшедшими. Итак, эта женщина — психопатка, лишенная нравственных идеалов, понятия о добре и зле, и в то же время это идеалистка. Эта черта в поведении Семеновой'сказывается все время. Она упорно открещивается от корыстных мотивов. Только раз прорвалось в ее показании: «Я рассердилась и потому взяла назад сознание, что Миронович водил, водил и ничего не дал». Если затем обратиться к ее сознанию, то окажется, что оно от начала до конца не выдерживает никакой критики и потому особенно серьезной критике его подвергать не приходится. Прежде всего, являясь к Иордану, она заявляет, что слышала, будто бы обвиняется в убийстве Наранович, между тем ни для кого не было тайной — и это можно было узнать из газет, которые она читала,— что подозревается Миронович, а не Наранович. Следовательно, эта ошибка могла быть только умышленная и имела только один смысл: поставить себя дальше от Мироновича. Затем даже в отдельных деталях ее показание совершенно разбито. Прежде всего она сама его разбила, потому что несколько раз и на предварительном следствии, и здесь показывала различно; например, по отношению к удару она говорит, что нанесла один удар в лоб или темя, затем бросила гирю и отнесла труп в маленькую комнату. Таким образом, больше ударов ей не приходилось наносить уже потому, что гиря осталась в коридоре. Затем в письменном показании она говорит: один или пять ударов. Наконец, в третьем показании — удар посредине лба у волос, который, по заключению врачей, не мог быть нанесен стоя, как она заявляет, на верху лестницы, а непременно в лежачем положении. Таким образом, из показания ее выходит такое несоответствие с данными экспертизы, что останавливаться на этом не приходится.

Разобрав подробно показание Семеновой, обвинитель признавал, что все указанные ею детали не только подрывают доверие к ее показаниям, но совершенно опровергают его в целом и в частностях.

Спрашивается: при таком положении можно ли

как-нибудь считаться с показанием Семеновой, хотя бы с той точки зрения, что какой же это свидетель, которому ни в чем верить нельзя? Понятно, ни о каком доверии к Семеновой, в чем бы то ни было, не может быть и речи, потому что она.невменяема. Но затем ведь Семенова находится в несколько особом отношении к делу. Это то лицо, у которого раньше всего очутились вещи, которое в эту ночь ездило по городу, отдала вещи Безаку и затем оба уехали. Есть полное основание утверждать, что Семеновой по настоящему делу могло быть известно, откуда взяты вещи, и весьма важно целым рядом показаний установить, как могли попасть к ней эти вещи. Хотя показания ее и противоречивы, что весьма понятно, потому что она — больной человек, она не может сказать всей правды без того, чтобы не переплести ее ложью, но тем не менее во всех ее показаниях есть один факт, который проходит твердо,— это факт нахождения ее на лестнице кассы в ночь на 28 августа. Этот факт она ни разу не отвергла, и, совершенно независимо от показаний Семеновой, само положение вещей в эту ночь в начале 11-го часа говорит, что действительно это событие могло иметь место. Если поставить такое положение как вывод, то придется считаться с двумя вопросами. Первый вопрос о том, откуда могла Семенова узнать все те мелкие подробности, которые изложены в ее показании, сама ли она научилась или ее научили? Второй вопрос тот, насколько вероятно такое событие, что она была на лестнице и что Миронович передал ей вещи? Первый вопрос гораздо важнее, потому что вопрос о вероятности передачи вещей — вопрос второстепенный. Подобные явления весьма часто встречаются в судебной практике,'и такой случай представился господам присяжным в начале сессии, когда они разбирали дело Щербакова, который оудился за кражи и всегда употреблял один прием: украдет и сунет вещи человеку, который ему подвертывается, а тот сбывает их. Что касается до того, откуда Семенова могла получить материал, все подробности дела, то здесь следует остановиться на тех газетах, которые представлены к делу. Из показания Зарудного видно, что он довольно подробно описал в газетах все событие преступления, расположение квартиры и т. п. Таким образом, достаточно сослаться на тот факт, что в газетах печаталось о том, йто найдена гиря с полотенцем, что Миронович человек богатый, что преступление совершено, по-видимому, с изнасилованием, но потом оказалось, что нет изнасилования. Все эти мелкие детали и план квартиры представили богатый материал для того, чтобы Семенова и Безак сразу же им воспользовались. Что Семенова действительно читала газеты, доказывается тем, что у нее был отобран «Петербургский листок», а в одном из писем она пишет, что читала «Новости» от 29 августа, в которых сообщались сведения об убийстве Сарры Беккер. Но ясно было, что уж если брать вину на себя, надо достать воображаемую гирю, придумать, как она бросила ее в воду и т. п., и вот тут-то помощь Безака была существенна. Но кроме получения сведений из газет они могли иметь их и другим путем. Например, 14 сентября Семенова приходила в кассу, осматривала витрину и расспрашивала об убийстве. Спрашивается: если Семенова действительно была убийцей, то какой смысл человеку, бывшему на месте и от которого никто не вздумал бы требовать десятилистных показаний о всяких подробностях, идти и справляться, как совершено преступление и какая география этого места? Это ни с чем не сообразно. Тем не менее она пошла и училась. В ее показании проскальзывает, однако, то, что называется пересолом: она говорит, говорит и вдруг сочинит что-нибудь. Например, у нее вдруг выскочил из кармана двугривенный и попал в карман дворнику Прохорову. В первом показании Прохоров не помнит об этом двугривенном, потому что был пьян, а между тем Семенова в показании своем говорит, что она дала ему 20 копеек. В октябре Прохорова привозят из деревни, и оказывается, что двугривенный у него цел. Как только оказалось, что он цел, у него сейчас просветлела мысль, а в сыскном отделении ему помогли: Боневич устанавливает, что только тогда Прохоров вспомнил, что Семенова дала ему двугривенный, когда его спросили, не давала ли ему женщина 20 копеек. Вот тот период знакомства Семеновой с обстоятельствами дела, когда началось обучение ее. Но этих начальных сведений было недостаточно, и-потому учение производилось различным образом. Тут обращает на себя внимание следующее обстоятельство. С И по 14 сентября Семенова жила в Думской гостинице, 14-го числа она была в кассе ссуд, между тем в Думской гостинице она сказала, что уезжает в Финляндию и вернется к 17-му числу. Но если она проживала в это время в Петербурге, а считалась выбывшей в Финляндию, то, значит, она была где-нибудь в таком месте, где могла приобрести полезные сведения по делу. Если теперь обратиться к витрине, то нельзя не сознаться, что здесь является чрезвычайно интересным страшный для Мироновича вопрос о запертой витрине. Совершенно правильно указание защиты, что в газетах в то время было напечатано, что Миронович сразу заявил, что витрина была не заперта. Да иначе ему нельзя

Наброски и типы в суде во время слушания дела об убийстве С. Беккер.

было бы ответить, потому что сам себя запер бы в этой витрине, если бы сказал, что она была заперта. Вот при этих условиях нужно было, чтобы Семенова умела обращаться с этой витриной, для того чтобы рука ее проходила насколько-нибудь в витрину. Но в кассе этого делать было нельзя; крышку еще можно было приподнять, но заниматься фокусами там было неудобно. И вот опять факт, освещающий картину: витрина, после того как Семенова 14 сентября осматривала кассу, вдруг около 17— 18-го числа куда-то исчезает,— или на квартиру г-жи Миронович, или туда, где гостеприимная хозяйка не отказала бы в знакомстве с этой витриной. Затем можно указать еще на другой способ обогащения сведениями, именно при посредстве агентов сыскной полиции. Из представленной на следствии справки видно, например, что надзиратель сыскной полиции, производивший исследование по делу об убийстве Сарры Беккер, на другой день скачет по городу и ищет неизвестную женщину, имея, конечно, в виду Семенову. Затем, некоторая дружба между Боневичем и Мироновичем ни для кого не тайна. Боневич даже проявил особенную любовь к Мироновичу здесь на суде. Эта дружба, которая поощрялась отчасти тем, что его наградят по-царски, могла вызвать готовность отыскать женщину, которую упустили из виду. Тут нужно еще припомнить, что Боневич — это то лицо, которое возило Мироновича из дома предварительного заключения в кассу, а также и Семенову в ту же кассу. Та нравственная неопрятность, которой необходимо отличаются сыщики, должна быть принята здесь в расчет. Затем надо вспомнить, что Миронович прежде был полицейским чиновником и знал таких лиц, а следовательно, имел полную возможность ориентироваться. Раз он выходит на звонок постороннего лица, пришедшего в 11-м часу ночи заложить мелкую вещь и просящего пустить его в кассу, он прежде всего видит, что это за женщина, он видит, что это человек нуждающийся и находящийся в крайности, но он и сам в крайности: ему остается или задушить эту женщину, или привлечь ее на свою сторону. При таких условиях, не будучи даже тонким человеком, Миронович имел полное основание отдать этой женщине вещи, потому что она иначе вошла бы в кассу или позвала бы дворника. Но затем Мироновичу могло прийти в голову: кто знает, что это за женщина,— она может пойти к дворнику и заявить. Но для предупреждения этого есть очень простой способ: он идет вместе с ней и на дворе ждет, пока она уйдет, а затем возвращается, когда она уходит; при таком способе для него ничего опасного не было. Таким образом, факт получения Семеновой вещей в 11-м часу стоит вне всякого сомнения. Затем для полного освещения картины необходимо установить те мотивы, которые могли руководить Семеновой в ее повинной. Эти мотивы заключались прежде всего в вещах, которые у нее на руках; она находится в положении, в котором можно извлечь доход, а он ей необходим, потому что находится в безвыходном материальном положении, проживая только кражами. Рядом с этим нельзя упускать из виду характеристики Семеновой в смысле больной женщины, которую, может быть, преследовала какая-нибудь идея, чтобы прославиться. Но затем никоим образом нельзя допускать, чтобы Семенова руководствовалась здесь злобой к Безаку, и это ни в каких обстоятельствах подтверждения себе не находит. Прежде всего, она любила Безака, и то обстоятельство, что он будто бы скрылся от нее, оказывается вымышленным. Здесь было представлено письмо к Безаку в село Жар, но оно оказалось полученным им здесь, в Петербурге, потому что оно даже без штемпеля, следовательно, оно было доставлено, вероятно, посыльным и принято Безаком. Таким образом, сношения Семеновой с Безаком за это время были, и за отсутствие сношений, за то, что он будто бы ее бросил, ей не приходилось сердиться, потому что, несомненно, в данном случае Безак ЯВЛЯЛСЯ соучастником Семеновой в этом шантаже... Надо сказать, что я ни на одно мгновение не думаю, чтобы Семенова хохя бы копейку получила за всю ту тяжелую работу, которую она несла два года, не думаю потому, что имею свои личные убеждения относительно той легкости, с которой раскошеливается Миронович. Она, очевидно, держалась в «худом теле». Еще в конце сентября, даже пред самой явкой с повинной, она совершает две кражи у хороших знакомых, потому что ей есть нечего. Что касается до личности Безака, то в отношении его надо сказать следующее. Показаниями прислуги Финляндской гостиницы установлено, что 27 августа Безак находился в этой гостинице и ждал Семенову до 12 часов ночи.

Кроме того, из письма Безака к жене видно, что он намерен был приехать к ней 28 или 29 августа. Следовательно, рассказ Безака, что он собирался в этот вечер ехать в Финляндию, вполне подтверждается. В этот вечер Семенова привезла в гостиницу вещи. Раз она привезла вещи, возникал вопрос: что же с ними делать? Тут необходимо вспомнить отношения Безака к Семеновой. Во всем деле сквозит, что Семенова любила Безака безгранично, любила его по-своему. Она несла ему все, она отдала ему в эту ночь все, оставив себе только часы и 5 рублей. При таких условиях есть полное основание выразиться о Безаке таким образом: это был человек, который эксплуатировал любящую женщину, эксплуатировал как ее тело, так и душу. Эта эксплуатация выражается во всех письмах Семеновой, везде говорится о вынимании каштанов не обжигая благородных рук. Затем в деле есть весьма крупное обстоятельство, которое говорит, что *навстречу мысли Безака шло течение со стороны Мироновича. Разумеется, Миронович не имел никакой возможности выставить Семенову, достать ее, пока она сама не придет, но он мог ее приманивать, и вот этот факт, что с разных сторон выдвигается эта манящая Семенову цифра в 5 тысяч рублей, весьма характерен. Семенова считала эти 5 тысяч чем-то необыкновенным, ей казалось, что это богатство на всю жизнь, она говорит, что сразу разбогатеет. Эти 5 тысяч даже в рифму вошли в ее стихотворении «Идея и надежды правды», помеченном июнем. Это была та приманка со стороны Мироновича, на которую должна была пойти Семенова, и она шла на нее, но ей денег не дали и посадили в тюрьму.

Очертив вполне роль Семеновой в настоящем деле и затем признавая виновность Мироновича доказанной, товарищ прокурора закончил свою речь следующими словами.

Здесь пред вами, господа присяжные заседатели, был маленький череп замученной девочки. Этот череп был здесь как предмет для исследования. Я на него смотрел иначе. Мне представлялось тяжелое положение человека, а в данном случае маленькой головы девочки, которая была не в состоянии сказать в лицо присутствующему подсудимому, что он ее замучил, он ее убил. Это скажете вы.