<<
>>

§1. Особенности международно-правовой борьбы с терроризмом в международных судах ad hoc

Особое место в формировании современного международного права принадлежит международным судебным инстанциям. Практически сразу, как только вопросы борьбы с терроризмом оказались в международно-правовой повестке, возник вопрос о международной криминализации его проявлений.

Можно выделить два основных направления международной криминализации террористических деяний:

1) в рамках попыток создания универсального кодекса, направленного на борьбу с наиболее серьезными преступлениями против мира и человечности. Сразу отметим, что ни одна из попыток закрепить преступления террористического характера в таком договоре пока не увенчалась успехом. В настоящее время вопрос о криминализации терроризма в МУС остается открытым.

2) в уставах ряда судов ad hoc, созданных резолюциями СБ ООН, предусмотрено привлечение к ответственности за террористические акты.

По этому направлению можно говорить об определенных результатах работы и выделить особенности международно-правовой борьбы с терроризмом в международном «судебном» варианте.

Согласно правилу ст. 38 (1(d)) Статута МС ООН, безусловно

поддерживаемому отечественной правовой доктриной, решения международных судов играют роль вспомогательного средства для определения правовых норм. Тем не менее сложно отрицать фактическую правотворческую функцию системы международного судопроизводства. Г.Г. Шинкарецкая считает, что «Функция разрешения международных споров как главная функция международных судебных учреждений является условной... Новое явление в определении роли судебных учреждений - это фактическое делегирование им правотворческой функции»[558]. В сфере борьбы с терроризмом это проявляется достаточно четко. Уровень современной международно-правовой борьбы с терроризмом вынужденно создает ситуацию, в которой судьи прибегают к правотворчеству, собственной интерпретации международной нормы права.

Это видно в Предварительном решении СТЛ от 16 февраля 2011 г. А. Кассезе, председатель СТЛ (2009-2011) в Первом годовом отчете о работе СТЛ отмечал общий, «непредметный» характер терроризма как одну из трудностей, стоящих перед судом[559].

Первой крупной попыткой криминализации терроризма стал проект Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества 1954 г. В данном документе, в статье 2(6), называется преступлением «ведение или поощрение властями какого-либо государства террористической деятельности в другом государстве или допущение властями какого-либо государства организованной деятельности, рассчитанной на совершения террористических актов в другом государстве»[560]. Статья 1 Кодекса устанавливает ответственность за преступления, предусмотренные в акте, для лиц, представляющих в своей деятельности государство. Таким образом, Кодекс называл преступлением лишь терроризм, осуществляемый с участием официальных властей. По мнению Р. Хиггинс, диспозиция статьи охватывала лишь такие варианты поведения государств, которые свидетельствовали об их поддержке и (или) организации террористической деятельности, способной повлиять на мировой порядок (например, акты политических партий, направленных против другого государства)[561]. Деяния частных субъектов, ранее попадавшие в сферу правового внимания международного сообщества, например в проекте Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества 1950 г., были выведены за пределы международной юрисдикции[562]. Соответственно, Кодекс не установил ответственность за акты индивидуального и организованного террора, совершенные без государственной поддержки, даже если они имели международный эффект и могли быть направлены против человечества или миропорядка.

Формулировка статьи 2(6) Кодекса 1954 г. отразила одну из тенденций международно-правовой борьбы с терроризмом: нечеткое разграничение понятий «государственная агрессия» и «терроризм». Такое положение, возможно, стало отражением политической реальности середины 50-х гг.

ХХ в. и было вызвано необходимостью формирования «утилитарно-приспособленческого» права в условиях отсутствия международно-правового акта, устанавливающего ответственность за применение государством силы (агрессии) по отношению к другим субъектам международно-правового пространства. Б. Сол называет условия, указанные в статье 2(6), частным случаем агрессии и считает излишним трактовать их как разновидность терроризма[563].

В связи с отсутствием межгосударственного консенсуса по поводу определения объема и видов преступлений, за которые государства могли быть привлечены к международной уголовной ответственности, и в связи с разногласиями по поводу содержания термина «агрессия», работа над проектом Кодекса была приостановлена.

В 1982 г. КМП возобновила работу над проектом Кодекса и в 1991 г. приняла его в первом чтении[564].

Проект Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества предусматривал в статье 24 преступление «международный терроризм», под которым понималось «Совершение представителем государства или его агентом действий по организации, содействию, финансированию, поощрению, укрывательству акта против другого государства, направленных в отношении физических лиц (persons) или имущества и создающих ситуацию террора в сознании публичных сообществ, социальных групп или населения в целом» [565]. Данная формулировка частично повторяет дефиницию, данную Лигой Наций в 1937 г. (...создание ситуации террора в сознании...)[566]. Акт, уже традиционно, называет терроризмом лишь деятельность, осуществляемую с государственным участием.

КМП, в рамках конкретизации определения международного терроризма, обсуждала вопрос о необходимости включения в Кодекс ссылок на специализированные конвенции ООН по вопросам терроризма и о возможности признания терроризма преступлением против человечности. В окончательном варианте оба предложения оказались неучтенными и преступление «Акты терроризма» было включено в статью 20, посвященную военным преступлениям как деяние, совершенное в нарушение международного гуманитарного права, применимого в случае вооруженного конфликта немеждународного характера[567].

Таким образом, Комиссия существенно сузила сферу применения Кодекса. Это было сделано в связи с необходимостью обеспечения максимально возможной поддержки акта со стороны национальных правительств: «Подразумевается, что включение некоторых преступлений в кодекс не затрагивает статуса других преступлений по международному праву и что принятие кодекса отнюдь не исключает дальнейшего развития в этой важной области права»[568].

Кодекс преступлений против мира и безопасности не был принят как обязательный международный акт. Генеральная Ассамблея в резолюции 51/160 от 16 декабря 1996 г. выразила признательность КМП за завершение работы над проектом кодекса; обратила внимание государств, участвующих в работе Подготовительного комитета по вопросу об учреждении международного уголовного суда, на значимость проекта кодекса для их деятельности[569].

В 1992 г. Комиссия сформулировала принципиальные положения деятельности органа международной уголовной юстиции. К таковым относились: во-первых, учреждение уставом в форме многостороннего договора, заключенного государствами-участниками. Во-вторых, осуществление юрисдикции, по крайней мере, на первом этапе своего существования, только в отношении частных лиц. В-третьих, ограничение компетенции преступлениями международного характера, определяемыми в конкретно указанных действующих международных договорах, включая, но не ограничиваясь ими, преступления, определенные в проекте кодекса преступлений против мира и безопасности человечества, после того как он будет принят и вступит в силу[570].

Одним из первых примеров создания подобных органов можно считать суд ad hoc., организованный в 1998 г. с согласия СБ ООН («суд Локерби»)[571]. Процесс состоялся в связи с обвинением двух ливийских граждан в организации террористического акта - взрыва самолета Pan American рейс 103, осуществлявшего полет в декабре 1988 г. Несмотря на то, что судопроизводство шло по национальному закону места крушения авиалайнера (Шотландия) и дело рассматривалось шотландским судом, правда, на нейтральной территории - в Нидерландах, можно условно считать, что этот случай содержит элементы международного судопроизводства.

Так, в связи с делом Локерби в МС ООН решались вопросы о применимости Монреальской конвенции 1971 г., о возможности наложения на Великобританию временных мер, обеспечивающих права Ливии[572], о порядке реализации принципа aut dedere aut judicare, происходил выбор юрисдикции в отношении обвиняемых.

Современная система международного уголовного судопроизводства, уполномоченная рассматривать дела, связанные с террористическими актами, включает несколько судов ad hoc. К ним относятся Специальный суд по Сьерра- Леоне (далее - SCSL: Special Court for Sierra Leone) и Международный Трибунал по Руанде (далее - МТР) [573] [574]. Ст. 3 Устава SCSL5g0, ст. 4 Устава МТР[575] называют преступными акты терроризма, понимая их как разновидность военного преступления - серьезного нарушения статьи 3, общей для Женевских конвенций о защите жертв войны от 12 августа 1949г.[576], и Дополнительного протокола II к ним от 8 июня 1977 г[577].

Согласно опубликованным обвинительным актам, судебным решениям и пресс-релизам SCSL более 10 человек были осуждены за совершение военных преступлений, в число которых входят «кампании, направленные на терроризирование гражданского населения» [578].

В МТР, несмотря на предъявленные в ряде случаев обвинения о «терроризировании гражданского населения», например в деле Nyiramasuhuko et al. (Butare)[579], обвинительных приговоров, устанавливающих ответственность подсудимых за акты терроризма, за весь период работы суда (1994 - 2015) не состоялось.

К этой системе примыкает МТБЮ. Устав данного суда прямо не предполагает уголовной ответственности за преступления террористического характера[580]. По смыслу ст. 2 и 3 Устава МТБЮ полномочен осуществлять судебное преследование за деяния как представляющие серьезные нарушения Женевских конвенций 1949 г., так и нарушающие законы и обычаи войны.

Все составы преступлений названы в статьях акта, однако, как это следует из текста ст. 3, этот перечень не является исчерпывающим.

Практика работы МТБЮ показывает, что террористические преступления стали частью его юрисдикционных полномочий. Материально-правовым основанием для привлечения к уголовной ответственности за террористическое поведение стали ст. 33 четвертой Женевской конвенции о защите гражданского населения в время войны (меры запугивания и террора запрещены) и особенно часто применяемые ст. 51 (2) Дополнительного протокола 1[581] (Гражданское население как таковое, а также отдельные гражданские лица не должны являться объектом нападений. Запрещаются акты насилия или угрозы насилием, имеющие основной целью терроризировать гражданское население) и ст. 4 (2г) Дополнительного Протокола II (... запрещаются и будут оставаться запрещенными в любое время и в любом месте следующие действия: .г) акты терроризма).

Так, в 2003 г. МТБЮ признал виновным, в том числе и в «терроризировании гражданского населения», генерала С. Галича. Суд счел, что бомбардировка и обстрел жителей явились формой неизбирательного насилия, совершенного с целью создания обстановки страха и террора[582].

В большинстве случаев лица привлекались к ответственности не за акты террора, а за иные преступления, которые включали в себя элементы террористического поведения. Так, генерал Крстич был признан виновным в совершении преступления против человечности за «кампанию террора», состоявшую из угроз, оскорблений, разграбления и сожжения зданий, избиений, изнасилований и убийств боснийских мусульман в 1995 г., совершенную с «... очевидным намерением ужаснуть народные массы».[583]

По делу Делалича и др. действия запугивания в отношении военнопленных, создающие «атмосферу террора», были квалифицированы как пытка и жестокое обращение[584].

Генерал Блашкич был обвинен в преступлении против человечности на основании того, что его солдаты «терроризировали гражданских лиц интенсивным артобстрелом, убийствами, жестоким насилием» [585].

Таким образом, в делах, рассмотренных МТБЮ, «терроризирование», «кампания террора» и создание «атмосферы террора» рассматривались как элемент объективной (деяние) или субъективной (в виде цели) стороны преступления, а не как самостоятельные составы.

Особняком от вышерассмотренных международных судов находится созданный в 2007 г. СТЛ. Его специфика определяется рядом факторов.

Во-первых, в отличие от ранее рассмотренных судебных инстанций, этот орган обладает специальной, очень ограниченной по сравнению с другими трибуналами, юрисдикцией над лицами, признанными виновными в совершении террористического преступления, в результате которого погиб бывший премьер- министр Ливана Рафик Харири (2005 г.)[586]. Соответственно, в отличие от остальных трибуналов, СТЛ рассматривает преступление террористического характера, совершенное за пределами военного конфликта.

Во-вторых, согласно ст. 2 Устава, все решения СТЛ должен выносить на основании национального законодательства Ливана[587]. Международное право не предусмотрено в качестве источника правосудия.

В-третьих, вызывает сомнение международная легитимность СТЛ, поскольку Соглашение между ООН и Ливаном о создании трибунала (2007) вступило в силу на основании резолюции 1757 (2007) СБ ООН[588], без ратификации его ливанским парламентом.

Тем не менее в его правоприменительной деятельности максимально полно и ярко проявилась неоднозначность сложившейся в международном праве ситуации вокруг феномена терроризма. Речь идет о Предварительном решении о применимом праве, вынесенном 16 февраля 2011г., в котором основное внимание посвящено международно-правовому толкованию понятия «терроризм» (далее Предварительное решение, Решение)[589].

В судебном акте, в связи с тем, что он впервые поднимает вопросы международной криминализации террористических деяний за пределами военного конфликта, выводы во многом обосновываются общими доктринальными положениями, «принципами международного уголовного права»[590]. Наука и правоприменительная практика на данном этапе не выработали общепризнанной точки зрения по вопросу о содержании названной категории. Необходимо разобраться, что под ними понимают авторы Решения.

В исследуемом акте не конкретизирован источник, в котором, по мнению его авторов, содержится свод принципиальных для международного уголовного права правил. Судейское рассуждение мотивируется:

- во-первых, частью 3 Римского статута МУС («Общие принципы уголовного права»)[591]. В частности, со сноской на ст. 22, 25 Статута обосновывается действие нормы: «Nullum crimen sine lege» (Para 32. Interlocutory Decision), индивидуальная уголовная ответственность (Para 227, 254. Interlocutory Decision);

- во-вторых, принципиальными положениями, выработанными Международным Военным Трибуналом для суда и наказания главных военных преступников европейских стран оси (далее - Нюрнбергский трибунал)[592]. Этот

документ упоминается в связи: с разъяснением действия правила о выборе наказания и действия принципа «Nullum crimen sine lege» (Para 32. Interlocutory Decision); с объяснением необходимости международно-правовой

криминализации ряда нарушений, в том числе и терроризма (Para 104. Interlocutory Decision); общим разъяснением ст. 3 Устава СТЛ, посвященной принципу индивидуальной уголовной ответственности (Para 206, 237.

Interlocutory Decision).

Таким образом, можно сделать вывод об избирательном использовании принципиальных положений Римского статута, Приговора Нюрнбергского трибунала. Комплексный анализ Решения демонстрирует, что его авторы, несмотря на то, что прямо это в тексте не указано, придерживаются норм, изложенных КМП в документе «Принципы международного права, признанные статутом Нюрнбергского трибунала и нашедшие выражение в решении этого Трибунала» (далее - Нюрнбергские принципы)[593], ставшие правовой основой для деятельности всех международных уголовных судов современности[594]. Можно сказать, что их духом пронизана вся структура судейской логики[595].

Как представляется, наибольший интерес в контексте анализа современного состояния международно-правовой борьбы с терроризмом вызывает вопрос о применимом СТЛ праве. Как уже было сказано выше, Устав СТЛ прямо указывает, что преследование и наказание за преступления, входящие в юрисдикцию Трибунала, должны осуществляться по национальному закону Ливана. Однако правовая позиция суда, выраженная в Предварительном решении,

построена на иных основаниях, выходящих за пределы его уставных полномочий. СТЛ интерпретировал понятие «террористическое преступление» исходя из обычного международного права и собственного, как представляется, субъективного толкования материально-правовой нормы, содержащейся в ст. 314 УК Ливана, устанавливающей ответственность за совершение заговора с террористической целью.

Ст. 314 УК Ливана предусматривает в качестве обязательного квалифицирующего обстоятельства для террористического акта использование специальных средств преступления (взрывных устройств,

легковоспламеняющихся материалов, токсичных или едких [corrosive] материалов, инфекционных или микробиологических средств)[596]. Отсутствие этого признака делало невозможным привлечение лица к ответственности за террористический акт в СТЛ.

Убийство Р. Харири произошло с помощью пистолетов и ручных пулеметов. Это обстоятельство требовало специальной реакции Палаты СТЛ, объяснения, каким образом Трибунал будет решать возникший правовой разрыв между состоявшимся деянием, по поводу которого он и был создан, и допустимой для него источниковой базой.

В итоге суд решил основывать позицию на собственной интерпретации ст. 314 УК Ливана исходя из определения терроризма, данного в Арабской конвенции о пресечении терроризма (1998г.)[597], и собственного, очень спорного толкования понятия «терроризм» в мирное время, сложившегося в международном праве как opinio juris (Para 100. Interlocutory Decision).

Таким образом, можно сказать, что СТЛ руководствовался Нюрнбергским Принципом II, гласящим, что:

«То обстоятельство, что по внутреннему праву не установлено наказания за какое-либо действие, признаваемое, согласно международному праву, преступлением, не освобождает лицо, совершившее это действие, от ответственности по международному праву».

Следующий момент, заслуживающий критического анализа, это правотворческая деятельность СТЛ в части формирования corpus delicti, подлежащего расследованию и наказанию.

Как известно, до настоящего времени международное сообщество не выработало единой дефиниции «терроризм». Тем не менее СТЛ счел возможным самостоятельно выделить три ключевых элемента преступления «терроризм» и дать ему юридическое определение «по обычному международному праву» на основании толкования содержания системы универсальных конвенций и региональных антитеррористических договоров, участником которых является Ливан.

По мнению СТЛ, важнейшими конститутивными признаками терроризма должны быть признаны: преступное деяние или его угроза, намерение посеять страх среди населения, транснациональный элемент (Para 85, 147. Interlocutory Decision). Этот набор признаков в полной мере не совпадает ни с одним из конвенционно согласованных определений терроризма.

Суд счел возможным при определении виновности лиц в первую очередь руководствоваться своим определением.

Таким образом, Палата СТЛ вышла за легальные национальные рамки квалификации деяния, указав, что в рассматриваемом случае суд не должен ограничиваться объективными признаками, установленными ст. 314 УК Ливана. В судебном акте прямо признается, что судьи расширительно понимают способ совершения преступления, по правилам, как это предусматривается обычным международным, а не национальным правом, так как это «... лучше подходит для наказания современных форм терроризма» (Para 129, 130. Interlocutory Decision). Поэтому суд постановил, что любой акт терроризма будет караться, независимо от способа и средств его совершения (Para 138. Interlocutory Decision).

Это, безусловно, выходит за рамки материально-правового поля, в котором должен действовать СТЛ.

Таким образом, можно сказать, что СТЛ самостоятельно сформулировал признаки нового состава преступления, ранее не бывшего подсудного ни одному международному трибуналу.

В этом моменте опять можно увидеть влияние Нюрнбергского процесса. В научной литературе ранее было высказано мнение, что принципы Нюрнберга создали само понятие международного преступления[598]. Ответ на это обвинение можно найти в тексте приговора Нюрнбергского трибунала. Его авторы, возможно, предвидя подобную оценку своей правоприменительной деятельности, обосновали возможность наказания преступников:

«Юрисдикция Трибунала определена Соглашением и Уставом, и преступления, подлежащие юрисдикции Трибунала и влекущие за собой индивидуальную ответственность, изложены в статье 6.

Правовые нормы, вытекающие из Устава, являются руководящими и обязательными для Трибунала...

Устав не является произвольным осуществлением власти со стороны победивших народов, но, с точки зрения Трибунала, как это будет показано, он является выражением международного права, которое уже существовало ко времени его создания, и в этом смысле является сам вкладом в международное право»[599].

Таким образом, правовые основания для установления виновности за международные преступления в Нюрнберге логично обоснованы. Обращает внимание, что Нюрнбергский трибунал представлял собой единую волю государств-победителей, осуждал преступления, безусловно, относящиеся к наиболее тяжкой категории, исходил из устоявшегося взгляда на природу и характерные черты осуждаемых деяний.

Думается, что характер СТЛ и стоящие перед ним задачи существенным образом отличаются от Нюрнбергского трибунала. В борьбе с терроризмом не может быть стран-победительниц и побежденных, требуется учитывать государственную волю всех участников процесса международного правосудия. Нельзя согласиться с правотворческой работой СТЛ в части создания нового содержательного объема понятия «преступление терроризм». В этом видится не единый подход международного сообщества, а частное мнение конкретного судейского состава, выдаваемое за универсальное.

Еще один важный критический аргумент для Решения СТЛ то, что его толкование нарушает важнейшие принципы уголовного судопроизводства: Nullum Crimen sine Lege, Lex prospicit non respicit.

Апелляционная палата СТЛ де-факто признала нарушение указанных принципов, пояснив:

«[в использовании] в таком аспекте принципа Nullum Crimen не должно быть ничего удивительного: международными являются те преступления, которые считаются настолько отвратительными и противоречащими общечеловеческим ценностям, что все общество их осуждает по правилам обычаев. Лица, следовательно, требуют и ожидают, что, как только национальные власти примут все необходимые законодательные (или судебные) меры, необходимые для наказания этих преступлений на национальном уровне, они могут быть привлечены к суду, даже если их нарушение состоялось до появления национального законодательства (или судебных решений)» (Para 134. Interlocutory Decision).

В этой части Решения также наблюдается следование традиции, заложенной Нюрнбергом, который заявил:

«Прежде всего, следует заметить, что принцип «нуллум кримен сине леге....... лишь является общим принципом правосудия. Совершенно очевидно,

что неправильным является утверждение несправедливости наказания тех, кто,

вопреки договорам и гарантиям, напал без предупреждения на соседние государства.

При таких условиях нападающий должен знать, что он совершает неправое дело, и не только не будет несправедливостью наказать его, но, напротив, будет несправедливо оставить безнаказанным совершенное им зло»[600].

Насколько применим этот подход Нюрнбергского трибунала к современному международному правосудию? Можно ли согласиться с тем, что это положение de-facto вошло в систему Нюрнбергских принципов и должно использоваться в системе существующих принципов международного уголовного права?

Для ответа на поставленные вопросы следует более внимательно отнестись к тексту Нюрнбергского приговора. В нем четко прописаны правовые основания его работы. К таковым относятся: соглашение Держав о его создании, определение в соглашении применимого закона и процессуальной процедуры, совместное поведение государств таким образом, как они имели право действовать в отдельности[601].

Исходя из названных критериев, возникают сомнения в правильности и обоснованности вынесенного СТЛ Решения.

Во-первых, как уже было сказано, международная легитимность СТЛ, в связи с отсутствием ратификации Соглашения между ООН и Ливаном, может считаться условной.

Во-вторых, Трибунал по собственной инициативе расширил базу применимого закона. Более того, не применил закон, подлежащий применению согласно Уставу СТЛ, и создал собственную, новую правовую норму (ввел понятие терроризма как преступления), на основании которой должен быть осуществлен судебный процесс.

Все это можно считать отходом и искажением принципов Нюрнбергского процесса в международном уголовном судопроизводстве. Предварительное решение СТЛ противоречит его Уставу, не согласовано надлежащим образом с Ливаном, грубо нарушает его государственный суверенитет и принцип pacta sunt servanda.

Кроме того, подобная практика не может быть признана соответствующей демократическому правопорядку, нарушает идеи верховенства закона и полной реализации принципа уважения и защиты прав человека. Это, несмотря на то, что прямо не предусмотрено Правом Нюрнберга в силу своей естественно-правовой природы, обязательно должно учитываться при отправлении правосудия. Здесь логично привести пример из практики работы ЕСПЧ, который многократно подчеркивал необходимость прозрачности нормативного основания привлечения к ответственности. Так, например, в деле Коккинаки v Греция, он указал: «... только закон может определять преступление и предписывать наказание (nullum crimen, nulla poena sine lege)...; из этого следует, что преступление должно быть четко определено в законе. Это условие выполняется, когда человек может знать из формулировки соответствующего положения и, при необходимости, с помощью толкования судами этого, какие действия или бездействия сделают его ответственным»[602]. Аналогичные положения содержатся и в решениях Межамериканского суда по правам человека[603].

Думается, что в исследованном случае (в Предварительном решении СТЛ) Трибунал достаточно вольно обошелся с наследием Нюрнберга и сформированной на его основе теорией международного уголовного права, заменил применение Нюрнбергских принципов собственным субъективным правотворчеством. Поэтому судебная практика СТЛ представляется опасной по своим возможным правовым последствиям. Отметим, что Предварительное решение СТЛ получило неоднозначную оценку в юридическом сообществе. Его называют «смелой попыткой решения одной из наиболее актуальных проблем международного права»[604], квази-законодательным актом, основанном на ложной предпосылке об эффективном судопроизводстве, «нетрадиционным толкованием принципа интерпретации» [605].

* * *

Подводя итоги параграфа, отметим следующее. Международное сообщество давно осознает необходимость универсальной криминализации преступления «терроризм/террористическое преступление». Сейчас работают три созданных по решению ООН судебные инстанции, управомоченные рассматривать дела, связанные с терроризмом. Отметим основные тенденции международного судопроизводства по такой категории дел.

Во-первых, международная практика привлечения к уголовной ответственности по делам, связанным с террористическими преступлениями, не отличается стабильностью и единообразием.

Во-вторых, абсолютное большинство судебных решений не устанавливают самостоятельного характера преступления «акты терроризма», учитывают его в виде одного из элементов в ином corpus delicti. Тем не менее уставы МТР и SCSL предусматривают самостоятельную ответственность за акты терроризма, что делает достаточно прогностичным появление судебных дел по обвинению в этом преступлении.

В-третьих, созданные международные трибуналы, за исключением СТЛ, призваны разрешать дела по поводу террористических деяний, совершенных как военные преступления. Анализ судебных актов МТР, МТБЮ, SCSL показал, что они не дают толкования содержания термина «террористический акт», «терроризирование», ограничиваясь лишь констатацией наличия этого факта. Ситуация усугубляется тем, что доктрина международного гуманитарного права не отвечает на вопрос о сущностных признаках военного преступления «акты терроризма», о его отличии от близких составов.

Решение СТЛ о террористическом преступлении вне военных действий дает собственную очень неоднозначную трактовку исследуемого феномена. Это пример судебного акта в отношении физических лиц за акты терроризма, вынесенного не на основании действующих статутных и конвенционных норм, а в соответствии со сложившимися обычаями международного права и субъективным судейским суждением. Предварительное решение СТЛ, как показано в работе, не может считаться бесспорным. Содержательно этот судебный акт в большей мере должен считаться примером самостоятельного правотворчества, не основанным на международной согласованной воле и на национальном законе государства, в помощь которому данный Трибунал был создан. Основой для вынесения решения послужили антитеррористические конвенции системы ООН. Однако авторы судебного решения дали им интерпретацию, которая, думается, искажает содержание конвенций. Поэтому нельзя считать Предварительное решение правомерным актом толкования, признавать за ним прецедентный характер.

Таким образом, в настоящее время вопрос о международно-правовом осуждении актов терроризма не может считаться прозрачным. Международные суды в настоящее время рассматривают два варианта террористического преступления. Одно - как военное преступление. Другое - совершенное в мирное время. Оба состава преступления отличаются содержательной самостоятельностью, различным набором качественных характеристик, отличающимися источниками установления ответственности. Не разрешенными остаются проблемы как дефинитивного характера, так и разграничения между различными категориями военных преступлений, не ясными видятся правовые отличия между терроризмом военного и невоенного времени. В подобной ситуации создание новых международных судебных институтов для осуждения произошедших террористических преступлений представляется неэффективным. В первую очередь требуются общие межгосударственные правила, в которых будут четко установлены материально-правовые основания привлечения к ответственности и прописаны юридические признаки террористических деяний, совершение которых влечет наступление уголовной ответственности.

<< | >>
Источник: ЧЕРНЯДЬЕВА Наталья Алексеевна. СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ И ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ МЕЖДУНАРОДНО-ПРАВОВОЙ БОРЬБЫ С ТЕРРОРИЗМОМ. ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени доктора юридических наук. Москва - 2018. 2018

Скачать оригинал источника

Еще по теме §1. Особенности международно-правовой борьбы с терроризмом в международных судах ad hoc:

  1. 1. Понятие и общая характеристика преступлений против мира и безопасности человечества
  2. § 2. Уголовная ответственность комбатантов за нарушение норм международного гуманитарного права
  3. 3.1. Классификация преступлений по международному уголовному праву
  4. 5.5. Неттинг и зачет
  5. ОГЛАВЛЕНИЕ
  6. ВВЕДЕНИЕ
  7. §1. Общая характеристика и виды источников
  8. §1. Особенности международно-правовой борьбы с терроризмом в международных судах ad hoc
  9. §2. Перспективы включения преступления «терроризм» в Римский статут Международного уголовного суда
  10. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  11. СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
  12. СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
- Европейское право - Международное воздушное право - Международное гуманитарное право - Международное космическое право - Международное морское право - Международное обязательственное право - Международное право охраны окружающей среды - Международное право прав человека - Международное право торговли - Международное правовое регулирование - Международное семейное право - Международное уголовное право - Международное частное право - Международное экономическое право - Международные отношения - Международный гражданский процесс - Международный коммерческий арбитраж - Мирное урегулирование международных споров - Политические проблемы международных отношений и глобального развития - Право международной безопасности - Право международной ответственности - Право международных договоров - Право международных организаций - Территория в международном праве -
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предотвращение COVID-19 - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -