ПРОИСХОЖДЕНИЕ И АТРИБУТИКА САЛИЕВ

Пытаясь выяснить время учреждения коллегии салиев, мы сталкиваемся с первым затруднением. Большинство античных авторов единодушно относят это событие к правлению царя Ну­мы Помпилия (вторая половина VIII в.

тарх и Овидий передают целые красочные легенды относитель­но обстоятельств, подвигших Нуму на такой шаг. И эти цвети­стые предания, совпадая друг с другом в изложении внешней кан­вы событий, удивительно противоречивы по сути и причинам уч­реждаемого культа.

Плутарх сообщает, что коллегия салиев была создана в свя­зи с моровой язвой, терзавшей Италию на восьмой год царство­вания Нумы. Находящимся в смятении римлянам неожиданно явилось чудесное знамение в виде внезапно упавшего с небес прямо в руки царю медного щита. По совету нимфы Эгерии царь заявил народу, что это оружие явилось во спасение городу {Plut. Numa. 13. З)^[541]. Он решил луг, где упал щит, и другие соседние лу­га посвятить Музам, а источник, орошающий эту местность, объ­явить священным ключом весталок (Ibid. 13. 4). Свидетельством истинности этого рассказа стало прекращение болезни (Ibid.). Причину моровой язвы и небесного “хозяина” щита Плутарх не называет, но смутно упоминает о необходимости спрятать от во­ров “низринутого с неба (бютгетойе)”, т.е., очевидно, щита (Ibid.

13. 4).

Овидий в своих “Фастах” излагает несколько иную версию обстоятельств появления небесного щита. Он связывает это с гневом Юпитера на стремление Нумы законодательно урегули­ровать взаимоотношения не только между людьми, - “чтоб силь­нейший не мог своеволить”, - но и между людьми и богами, упо­рядочив процедуры жертвоприношений.

“...Громовержец из туч багровым пламенем брызжет И после бурных дождей свод осушает небес:

Чаще ни разу еще не падали молнии с неба:

В ужасе царь, у толпы страхом объяты сердца”.

{Ovid. Fast. III. 285-288)

Согласно Овидию, Нума вступает с Юпитером в переговоры и, умоляя смилостивиться, просит: “Подай нам от молний / Доб­рое средство, отец и повелитель богов, / Ежели чистой рукой те­бе мы дары возлагаем...” (Ibid. III. 333-335). Таким средством за­щиты царя и всего римского народа от гнева божеств и залогом власти царя у Овидия выступает “небесный щит”. Обращает на

себя внимание, что Овидий прослеживает также связь этого со­бытия с заменой человеческих жертвоприношений животными и растениями^[542]. Характерно, что Овидий связывает “небесный щит” с Юпитером^[543], но другие источники прямо указывают на принадлежность этого щита Марсу (Марсу Градиву или Марсу Геркулесу)^[544].

По сведениям источников, Нума приказал выковать еще 11 щитов, идентичных упавшему с неба формой, размерами и вообще всем внешним видом, чтобы спрятать среди них настоящий и тем самым уберечь от опасности похищения^[545]. Такую работу проделал самый искусный кузнец, Мамурий (Ветурий Мамурий), которого впоследствии за это салии чествовали в своих песнях (Dionys. II. 70; Plut. Numa. 13. 11; Ovid. Fast. III. 389-392; Fest. P. 117L). Хранителя­ми и стражами щитов царь назначил жрецов-салиев (тоѵтоѵ оѵѵ фиХакас каі арфі,ттоХоис атге8е'і£є, тоис ZaXlouc Іереїс) (Plut. Numa. 13. 7; cp.: Салиям эти щиты, “прыгунам” были розданы - Ovid. Fast. III. 387). Заметим, что из сообщений Плутарха и Овидия отнюдь не вытекает однозначно, что салии были учреждены Ну­мой именно после падения небесного щита^[546].

Эти щиты, судя по данным источников, являли собой любо­пытное зрелище. Дионисий Галикарнасский называет эти щиты ттеХтг|ѵ^[547] и сравнивает с римскими щитами типа clypeus.

Античная гемма с изображением салиев, несущих священные щиты анцилии

тельно, что латинские авторы, например, Ливий (I. 20. 4) и Сер­вий (Ad Aen. ѴІЛ. 285), именуют их самым обобщенным терми­ном - arma. И они же дают им название ancilia. Плутарх полага­ет, что это название было связано с их формой: “они не круглые и не ограничены полукружьями, но имеют по краю вырез в виде волнистой линии, крайние точки которой близко подходят одна к другой в самой толстой части щита (т.е. по середине вертикали. - Авт.), придавая ему извилистые (аукгХос) очертания”^[548]. Округ­лость и гладкость, отсутствие в щите острых углов подчеркивает и Овидий (Fast. III. 377-378).

Очевидно, “анцилий” имел форму, близкую к современной восьмерке, и напоминал так называемые “беотийские щиты”. А это обстоятельство позволяет выдвигать гипотезу о влиянии на культовые атрибуты раннеримской религии вообще и коллегии салиев в частности контактов Рима и Лация в целом с гречески­

ми колониями юга Италии, а, возможно, и архаической Греции^[549]. Добавим, что “беотийские щиты” употреблялись преимущест­венно в Греции начала I тыс. до н.э., упоминаются они и в “Или­аде” и “Одиссее”, например, такой щит был у Аякса. Это дает ос­нования возводить культ салиев к наиболее древним временам и ассоциировать складывание их атрибутики если не с легендар­ным прибытием в Лаций троянского изгнанника Энея, то хотя бы с подкрепленными археологическим материалом контактами ла­тинян с греками в эпоху Эвандра (начало I тыс. до н.э.).

Использование в щитах и вооружении салиев меди также свидетельствует о крайней архаичности этого вооружения. Очень подробно разбирает происхождение и атрибутику салиев Э. Пе- руцци. На основании упоминаний ряда авторов о связи салиев с Самофракией, он выявляет греческие параллели их ритуала и ат­рибутики. В частности, это изображения маленьких щитов сали­ев - ancilia, относящиеся к концу VIII в., которые, как он полага­ет, служили им ударными музыкальными инструментами при пля­ске^[550].

Иоанн Лид (Mens. IV. 49) упоминает, что в этот праздник че­ловека, одетого в козлиную шкуру, называвшегося Мамурием, били длинной палкой. Сервий (Ad Aen. VIII. 188) говорит, что Мамурию “и день посвятили, в который шкуру (или шапку)

прутьями бьют...”^[553], а Минуций Феликс кратко объединяет оба действия: “носят древние щиты, шкуру бьют” {Min. Fel. Oct. 24. 3). Но Феликс - автор поздний - мог совместить в один два парал­лельных ритуала, ибо праздники салиев продолжались и во вре­мя Мамуралий. Впрочем, возможно, этот обряд был связан с из­гнанием зимы^[554]. Под pellis здесь логичнее понимать меховую шкуру, а не шапку. Тем более, что Фест также дает объяснение еще одному явно архаическому элементу экипировки салиев - pescia. Согласно его этимологии, “Элий Стилон сообщает, что песциями в гимне салиев называется накидка (точнее плотный нагрудник типа корсажа), сделанный из шкур ягнят, так как гре­ки зовут шкуры тгёакті в ср. роде мн. числа^[555]. Однако из этимоло­гии Феста и Стилона не ясно, были ли песции и pellis элементами ритуальных одеяний самих салиев, ведь салии только пели о них в своих гимнах.

Во всяком случае, традиционной одеждой салиев была ко­роткая пурпурная туника (сроплкоОс ёѵ8е8ицёѵоі хітыѵісткоис) {Plut. Numa. 13), по данным Дионисия пестрая, расписная (XLTcovac тгоікіХоис) {Dionys. II. 70. 2), а по Ливию - расшитая (tunica picta) {Liv. I. 20. 4); пояс из меди или бронзы на бедрах (рітраїс 8е хаХкаіс) {Plut. Numa. 13. 7), а по Ливию - медный на­грудник поверх туники (super tunicam aeneum pectori tegumen) {Liv. I. 20. 4) (с большим сомнением его можно связать с “песцием”). Дионисий добавляет также прикрепленные брошью плащи ало­го цвета, окаймленные пурпуром, которые назывались “тра­бея”^[557]. Заметим, что трабея считалась знаком высшего отличия и имела сакральное значение. Она являлась древнейшим атрибу­

том царей как верховных жрецов и авгуров^[558]. Кстати,' Ливий и дру­гие латинские источники умалчивают о наделении салиев трабе- ей^[559]. Возможно, она была знаком отличия только предводителя коллегии (praesul) и не надевалась во время шествий, тем более что выделывать сложные па (см. ниже) в таком плаще было бы за­труднительно. Тем не менее такое упоминание Дионисия свиде­тельствует об особом положении салиев в системе римского жре­чества и их почитаемом сакральном характере. На голове каждый салий носил высокую шапку с шишаком, которую Дионисий назы­вает по-гречески Kup(3doia (II. 70. 3). Шишак Дионисий именует ла­тинским термином apex и сравнивает его с персидским тюрбаном, что возвращает нас к упоминавшейся выше войлочной шапке с прутиком (или жгутиком), обмотанным шерстью. Однако Плу­тарх прямо называет их медными шлемами (краѵгі /аХка) (Numa. 13. 5). Кроме того они носили меч, прикрепленный к поясу (а не к перевязи) (Dionys. II. 70. 3; Plut. Numa. 13. 5), а в правой руке - ко­пье или жезл (pdpSov) (Dionys. II. 70. 3).

Это может иметь отношение к сельскохозяйственным древ­нейшим культам, в том числе связанным с арвальскими братья­ми, в празднествах которых салии также принимали участие^[561]. Но опять-таки, нельзя с уверенностью эту pennatas agnas {оперён­ную овечку) рассматривать как атрибут или элемент жертвопри­ношения именно салиев.

Не трудно убедиться, что даже дошедшие до нас отрывоч­ные сведения традиции об одеянии и атрибутике салиев носят противоречивый характер, создавая впечатление то жрецов в войлочных шапках и нагрудниках из козлиной или овечьей шку­ры, то чуть ли не воинов в военном облачении (мечи, щиты, мед­ные пояса и даже нагрудники и шлемы)^[562]. Все это породило в ис­ториографии подчас противоположные взгляды на природу об­лачения и инсигний салиев. За недостатком места ограничусь од­ним характерным примером. Курт Латте уверен, что одеяние са­лиев являлось вооружением древнейших римских воинов, а две коллегии салиев (палатинские и коллинские) представляли собой подразделения римского войска, исполнявшие ритуальные воен­ные танцы^[563]. А Йорг Рюпке, напротив, считает, что одежда сали­ев никогда не содержала доспехов, которые носились бы рим­ским воином в какой-либо отрезок времени^[564]. С последним, одна­ко, никак нельзя согласиться: меч, металлический или кожаный пояс, шлем конической формы с шишаком (известный по архео­логическим находкам и изображениям на этрусских вазах VIII— VI вв. из Этрурии и Лация), не говоря уже о щите, пусть и не столь замысловатой формы (но не забудем, что Дионисий срав­нивает его с историческим clypeus), - все эти элементы реально существовали на вооружении архаического римского войска уже в начале царского периода^[565]. Добавлю, что воинские круглые или овальные щиты эпохи Ромула Плутарх называет аруоХіжт) qottlc (Rom. 21. 1), а они (в том числе микенские щиты) были по форме относительно близки беотийским.

Хотелось бы еще раз особо остановиться на оригинальной интерпретации названия священных щитов салиев талантливым

русским историком И.В. Нетушилом^[566]. Он соглашается с тем, что архаическая этимология ancile от ambcaedere вполне оправ­дывается формой этих щитов, описанной у древних авторов, но не считает безупречной фонетическую сторону этих этимологий. Нетушил полагает, что суффикс -ilis указывает на происхожде­ние слова ancile от слова ancus, как servilis от servus, virilis от vir. Но не от прилагательного ancus (криворукий), а от существи­тельного - “слуга”, поскольку суффикс -ilis встречается только в словах, произведенных от существительного. По мнению Нету- шила, последнее название сохранилось в термине anclabris и в на­звании божеств Anculi и Anculae. Из этого анализа Нетушил за­ключает, что arma ancilia (Val. Max. 1.1.9) равнялось arma ancorum (типа arma hostilia = arma hostium). Такая этимология позволяет Нетушилу сделать важные выводы. Первое, салии некогда назы­вались anci, т.е. ministri, или служители бога Марса и Квирина. При этом определение божества оказывалось излишним с тех пор, как в житейском обиходе слово ancus стало вытесняться си­нонимами (famulus, minister, servus). Второе, название Salii, кото­рое вытеснило из сакральной практики слово ancus, составляло первоначально только народное прозвище (прыгуны, скакуны). Это прозвище вошло в употребление, подобно тому как consul стал применяться вместо praetor и dictator вместо magister populi. Наконец, прэномен ancus (в имени царя Ancus Marcius) обознача­ет скорее “салий”, а не “криворукий”. Возможность применения этого слова в качестве личного имени Нетушил усматривает в том, что в число салиев молодые патриции поступали в самом юном возрасте, еще отроками.

Однако прояснить картину можно, лишь рассмотрев ритуал салиев и его возможные аналогии и истоки.