§ 12. Последствия разделения труда и отчуждения в сфере науки. Языковый фетишизм

Современная бурно прогрессирующая наука — детище своей эпохи и решительно во всем несет на себе ее печать. Правда, некоторым ученым порой и кажется, будто наука может быть автономным «царством», где верховенствует их собственное за­конодательство, независимое от треволнений и бурь всего остального мира.

ваются в качестве слепых сил, контролирующих самые «потай­ные» механизмы его «строго научного» мышления.

Разделение труда превратило научную деятельность в осо­бую сферу, в «обособившийся орган» общественной жизни, ко­торый чем больше выступает в качестве «самостоятельно проти­востоящего» ей (Маркс), тем сильнее оказывается подчинен ле­жащей за его пределами социальной необходимости — необхо­димости собственно материального производства, его практиче­ским требованиям. Наука ни в какой мере не выступает сама как субъект — носитель этой социальной необходимости, извне определяющей ее судьбу в обществе. Но мало того, процесс рас­членения самой науки безмерно усугубляет эту тенденцию. Расщепление ее на огромное и непрерывно возрастающее мно­жество все более дробных и все более узко специализированных звеньев и подзвеньев развивается во взаимодействии с расшире­нием поля приложения результатов каждого звена и подзвена системы.

Маркс исследовал тенденции социального разделения труда как необходимо присущие капиталистическому обществу. На этих тенденциях мы и сосредоточим свое внимание. Социальным разделение труда является постольку, поскольку оно есть не просто различие между производственно-техническими функция­ми (не специфическое для деятельности человека и могущее быть различием между машинными операциями), но расчлене­ние самого человеческого труда как такового в его социальной сущности. Будучи, следовательно, расчленением того способа, каким человек создает и воссоздает самиго себя в своих чисто общественных характеристиках, оно по необходимости есть «раз­

деление человека», превращение его в «частичного человека» (der Teilmensch») ^[96].

В собственно материальном производстве это означает пре­вращение рабочего — в XX в. во все большей степени также и инженера — в придаток частичной функции системы машин и т.

Вследствие всего этого разобщенные функции научной дея­тельности оказываются не содержащими непосредственно в себе самих свою необходимость; последняя как бы «выносится за скобки» и регулирует и контролирует «научную работу» каж­дого узкого специалиста извне, как предписанная заранее цель, как диктуемые требования «внешней целесообразности» (Маркс). Эту необходимость несет в себе только система, а в ее звеньях она перестает выступать, т. е. система не только опре­деляет необходимость каждого звена, но и «отнимает», монопо­лизирует и концентрирует ее исключительно в себе, «по ту сто­рону» каждого отдельного звена. Поэтому отдельные звенья системы связаны и соотносятся с другими так, как бывают свя­заны между собой звенья в процессе собственно материального производства: то, что получается в одном месте (звене), в дру­гом используется, т. е. служит средством производства совер­шенно безотносительно к тому, продуктом какого труда была используемая вещь и была ли она продуктом труда вообще.

Маркс определял отношение использования, или полезности, как такое, при котором «для индивида его отношения имеют значение не сами по себе, не как самостоятельные проявления, а как маски...» этого отношения; отношение полезности высту­пает как нечто «третье», подставляемое на место специфической природы замаскированного им действительного отношения^[97].

Использовать — значит не продолжить жизнь опредмечен- ной деятельности, а просто заставить служить для посторонних целей, оставляя эту деятельность «окаменевшей» и выступаю­щей лишь как пригодное свойство полезной вещи. Использова- тель всегда оказывается стоящим ниже того, что он использует из мира человеческой культуры, а используемое средство — гораздо достойнее, чем его ограниченные цели^[98]. Ведь для из­влечения пользы из вещи, являющейся продуктом труда, совер­шенно «не нужно» подниматься до уровня ее демиурга и пре­вращать ее предметные свойства в свои деятельные способности, т. е. осваивать опредмеченную культуру и переводить ее в форму творческой активности субъекта. Развитый творческий субъект, вообще распредмечивание становится излишней «роскошью», а стремление к нему — причудой человека «не от мира сего».

Однако только в представлении утилитариста (в соответ­ствии с его мещанским идеалом «свободы» от всякой деятель­ности) «подлинная жизнь» — это полное погружение в процесс удовлетворения потребительских потребностей, т. е. использо­вание как абсолютное нераспредмечивание. Но чтобы стать «способным» пользоваться предметом без каких бы то ни было следов распредмечивающей деятельности, потребовалось бы превратиться в настоящее животное. На деле пользование пред­метом есть всегда лишь неполное распредмечивание. Не только в труде, но даже и в потреблении, если оно все еще человече­ское, использование обязательно носит на себе печать деятель­ности (которая всегда есть единство противоположностей опредмечивания и распредмечивания). Дело заключается лишь в том, что использующая деятельность по уровню развития стоит ниже используемой деятельности, опредмеченной в вещи.

Вся история науки — точно так же как и история материаль­ной и духовной культуры в целом — именно потому и выступает как действительно прогрессирующее движение, что предшеству­ющие достижения человеческой деятельности не остаются на­

веки только используемыми последующей деятельностью в ове­ществленной форме, но получают новую жизнь в столь же раз­витой— а благодая этому способной стать и более развитой — распредмечивающей их деятельности.

Утилитаризм и догматизм равным образом рассматривают знание просто как нечто, используемое в отрыве от его пред­мета, как самостоятельную «вещь». Что касается утилитаризма, то он делает эту «вещь» объектом якобы чистого произвола; он рассматривает знание как сверхпластичное, полагая, что из него можно лепить все, что угодно, — в соответствии со степенью пошлости и абсурдности той потребности, которой продиктовано ее использование. Догматизм же, наоборот, берет знание в сверхтвердом состоянии, как нечто абсолютно не поддающееся изменению, как совокупность священных текстов и авторитетных положений, которые можно лишь «соблюдать»; ортодоксаль­ность в соответствии с этим измеряется догматизмом по шкале твердости... Однако тот и другой — стороны одной медали. Что­бы догматизировать знание, его надо сначала произвольно ути­лизовать, а тем самым извратить. Чтобы утилизовать его, надо предварительно придать ему твердость ремесленного инстру­мента — механического рецепта действия.

По отношению к историческим феноменам культуры их ути­лизация означает их осквернение... Противоположное утилита­ризму стремление сохранить исторические достижения культуры в их музейной неприкосновенности как мертвые памятники бы­лого, хотя и спасает их от того, чтобы ими — возвышенными произведениями человеческого гения — забивали гвозди и утепляли клозеты, тем не менее само остается в негативной за­висимости от утилитаризма. Оно догматизирует взятую саму по себе эмпирическую историю культуры, следовательно, эклек­тически ее догматизирует и обрекает на превращение в лишь созерцаемые ценности.

зрения «доброго» архивариуса или музейного хранителя, ютяще­гося в закоулках отчужденного мира, идущего к своему закату буржуазного общества.

Когда само духовное производство преобразуется по образу и подобию собственно материального производства, тогда раз­деление труда, проникшее внутрь организма науки, делает отно­шение между его «разрозненными членами»^[99][100] отношением использования. Но тогда уже внутри самой науки знание все больше не распредмечивается, все больше выступает не как знание своего предмета, а как особое бытие. Излишним и «не­нужным» все больше становится как раз идеальное воспроизве­дение, в котором знание не есть особое бытие ни в какой степени, но есть «бытие в другом» — стало быть, «ненужной» роскошью становится само теоретическое мышление как порождающее идеальное из материального ¹⁰°. На долю «частичного человека» все меньше выпадает самому исполнять «мелодию» идеального, поэтому ему и весь «оркестр» науки в целом представляется про­изводящим лишь механическую сумму звуков.

Любое «положение», любая формула начинают разделять судьбу прочих средств производства, точнее, средств труда, употребляемых в процессе производства в качестве готовых ве­щей, которые обладают совершенно самостоятельным существо­ванием во времени и пространстве и в которых совершенно «угас» живой процесс создавшей их деятельности. Знание высту­пает как «готовое знание», как «завершенная производством» вещь. При этом готовность его определяется именно его даль­нейшей используемостью (утилизуемостью!). В качестве такого особого бытия знание оказывается не чем иным, как орудием действия столь же материальным, как и все прочие орудия тру­да, и отличающимся от них лишь тем, что оно изготовлено не из металла или пластмассы, а из... человеческого языка как но­сителя информации. Знание берется и фиксируется как опредме- ченное и овеществленное, как намертво окаменевшее в этой своей преобразованной языковой материи, в которой оно оказы­вается как бы «зашифрованным», «закодированным»... Знание сводится к информации.

Когда знание низводится до играющего роль языкового ору­дия действия—своего рода «рецепта», — тогда и «знать» стано­вится неким формальным навыком, состоящим в умении эффек­тивно пользоваться соответствующей Информацией. Чтобы при­обрести такой навык, достаточно добиться формального усвое­ния знания как суммы сведений. Это формальное усвоение соз­

дает иллюзию приобщенности обладателя знания к научной культуре, к ее истории и «ценностям». Мерилом освоенности ста­новится прочность удержания «усвоенных» сведений в «памяти» максимального «объема». «Ученость» все явнее понимается как широта эрудированности, т. е. чисто количественным образом, ибо само научное знание выступает как огромное и катастро­фически быстро возрастающее количество различных сведений. «Эрудит» и педант видит поэтому свой идеал в том, чтобы упо­добиться библиотечному хранилищу и максимально туго набить свою «голову» сведениями, сведениями и еще сведениями. Их систематичность для него—это просто их каталогизированность, т. е. такая соотнесенность со способами использования, которая делает их доступными для употребления.

Соответственно этому и учить других для педанта означает одно — заставлять запоминать, зазубривать знание как «гото­вое», как «тексты». Когда педанты берут в свои руки учение, оно вырождается в учебу ^[101].

Отношение использования, возникшее в недрах собственно материального производства, впоследствии воспроизводится в самой науке — научным трудом, поскольку последний сам обре­тает все черты овеществляющейся деятельности, которая пре­вращает знание в языковое орудие. Сама деятельность по вы­работке знания — его производство — становится нацеленной на изготовление «рецептов», служащих для использования от­крытых за ними способов действительного освоения предмета. Узкая практика «частичного» научного работника требует имен­но такого «вооружения» ее знанием. Ему как агенту производ­ства «готового» знания бывает важна и «нужна» в качестве «орудия труда» лишь какая-то расчетная формула, лишь какое- то итоговое «положение», сформулированное в стиле инструк­ции... Это — не объяснение предмета, а описание технического приема использования. И все дело в том, что такой «приклад­ной» характер приобретает сам процесс исследования на высо­чайших и удаленнейших от «конечного» использования «эта­жах» здания науки.

Под давлением требований массового духовного производства уже сам исследователь начинает понимать свою задачу как по­лучение «готового знания», которое «облегчено» от всяких «отор­ванных от жизни мудрствований» и сведено к информационному орудию частичной функции. Ничего лишнего! Простое знание, «дешевое» исследование, «экономное» мышление!

Подлинная тайна этой «простоты» и «экономии» — в устра­нении ориентации познавательного акта на свои собственные «чрезмерно сложные» закономерности — закономерности иде­ального воспроизведения предмета — ив утверждении ориен­тации непосредственно на законы его опредмечивания в языке как носителе информации, и только. Познание выступает не как лишь выполняющее свои идеальные мыслительные движения в языковой материи, а как сводящееся просто к преобразованию этой эмпирически данной языковой материи. Законы познания действуют теперь через законы процесса, отличного от него са­мого, через другой процесс, а именно — через языковую деятель­ность, так что последняя как бы берет на себя утерянные про­цессом мышления функции саморегуляции, подчиняет его своему принудительному контролю и властвует над ним, как внешняя сила. Познание становится подвластным требованиям языковой деятельности и потому обрастает превращенными формами...

Таким образом, в сфере науки, подчиненной социальному разделению труда, свирепствует тот самый процесс, который был исследован Марксом, как отчуждение (die Entfrem- dung)^[102]. Под отчуждением Маркс понимает в этих произведе­ниях исторически-преходящее превращение социальной необхо­димости человеческой деятельности (в форме труда) из сво­бодной в несвободную, т. е. превращение сил самой этой деятельности (и создаваемых только ею) в «самостоятель­но противостоящие» ей, чуждые и враждебные силы. В этих силах стерты всякие следы их происхождения из деятельности человека и потому они консолидируются в особый мир, суще­ствующий будто бы наряду с индивидами и властвующий над ними ^[103]. Этот мир предстает столь же непокорным и независи­мым, как некогда — стихийные силы природы; он образует со­бой социальную среду (milieu).Однако подчинение индивидов ее господству есть лишь их самопорабощение.

Вся материальная и духовная культура человечества стано вится принадлежащей этой среде в отличие от самих индивидов ютящихся в ее закоулках и уже не узнающих в опредмеченном богатстве человеческой деятельности самих себя, своей собствен ной сущности. Опредмечивание не выливается непосредственно в полное распредмечивание и служит формой осуществления процесса отчуждения. Оно есть поэтому созидание мира отчуж- денной в виде вещей культуры — овеществление. Социальные созданные человеком свойства этих вещей выступают как якобы «природные» свойства этих вещей самих по себе, и таким обра­зом отчуждение необходимо проявляется в фетишизме — то­варном, морально-правовом, идеологическом и т. п.

Когда сама познавательная деятельность в форме научного^ труда все больше становится отчуждающейся, тогда диалекти­ческий разум превращается во все большей степени в изуродо­ванный отчуждением разум — в рассудок. Приобретая рассу­дочный характер, мышление подчиняется своим имманентными диалектическим законам лишь окольным, опосредствованным! путем и в превращенной форме — через законы его выражения^ в языке. Поэтому отчуждение в науке означает фетишизации) языка как носителя информации. Законы познающего мышле­ния, ставшего рассудочным, представляются присущими самому языку, самой языковой материи, в которой выполнено и опредме- чено мышление, законы же оперирования языковыми формооб­разованиями неизбежно подставляются на место законов мышле­ния. Формальная логика и равным образом ее современное про­должение, математическая логика, — положительные науки, изучающие законы языковых операций человека, — в результате «вмешательства» отчуждения начинают заниматься описанием превращенной видимости изуродованного этим отчуждением по­знания. Вот почему кажется, будто формальная или математи­ческая логика есть логика мышления, или теория мышления ^[104].

Язык — причем не язык во всем богатстве его аспектов ^[105]. столь же многообразных, как и общественная жизнь, а язык в его одной единственной функции носителя научной информа­ции (безличного, стандартного, лишенного почти всех эстетиче­ских функций) — представляется тем наконец-то найденным, чисто эмпирическим явлением, которое заключает в себе все тайны познания. Изучайте, доступнейшую из вещей — язык как таковой — и вы построите универсальную «логику науки», за­являют поборники этого «новейшего» фетишизма. «Вся филосо­

фия есть «критика языка...»^[106]. «Задачей философии является семиотический анализ; проблемы философии относятся не к глубочайшей (ultimate) природе бытия, а к семантической струк­туре языка науки...» ^[107].

Эта модная «языковая» философия вреднее, чем это можно подумать при ознакомлении с нею как бы «со стороны». Ибо (подобно тому как вульгарная политэкономия лишь выражает объективную видимость, окутывающую процесс производства капитала) она выражает объективные превращенные формы по­знания, стало быть, является симптомом действительной болез­ни и отнюдь не сводится к сознательным злокозненным измыш­лениям буржуазных идеологов. (Поскольку гносеология остает­ся во власти этих превращенных форм познания и идеологизи­рует их, она заслуживает названия вульгарной гносеологии.)