§ 13. Раздвоение познания: разрыв между творческим процессом и результатами познания

Фетишистские формы проявления действительных процес­сов — в том числе процесса познания — образуют «заворожен­ный, искаженный и на голову поставленный мир» с его «рели­гией повседневной жизни...» ^[108].

На одном таком полюсе познания — рассудок. Поскольку рассудок отличается тем, что придает категориям теоретического мышления неподвижность, т. е. лишает их творческой жизни не­прерывного развития и заставляет застыть, окаменеть, постольку развитие мысли представляется чем-то принципиально чуждым и посторонним рассудку й если даже и наблюдаемым в его сфере, то оказывающимся всецело лишь результатом вмеша­тельства извне какого-то инородного, нерассудочного начала. Это не значит, что рассудочное мышление исключает всякое движение, — напротив, формально-дедуктивное движение с по­мощью готовых понятий, выработанных до него и независимо от него, ему свойственно. Более того, в пределах рассудка возмож­но даже «исследование», т. е. получение, казалось бы, «но­вого» знания, если только такое исследование представляет собой лишь извлечение на свет и выявление в подробностях того, что в принципе было раньше уже открыто, или «приоткрыто»...

В такого рода «исследованиях» методологические понятия уже не играют роли сгустков способности к усмотрению новых истин, а образуют «готовую», застывшую схему движения в уже открытой и замкнутой предметной сфере, — схему, жестко пред­определяющую каждый шаг в ее пределах и не позволяющую выйти за ее границы (именно эти границы и становятся грани­цами кругозора «узкого специалиста» в науке). Рассудок допу­скает «всякое» движение мысли, кроме собственно мыслитель­ного, — он исключает именно познавательное (или познающее) движение, т.

Это непрерывно преодолевающее свои границы познающее движение мышления в предмете, этот познавательно-творческий процесс концентрируется как исключительное достояние проти­воположного рассудку полюса познания. Хотя все рассудочное — продукт и прямое порождение творческого процесса, тем не ме­нее оно кажется предельно чуждым творчеству и несоизмери­мым с ним, —как будто эти два в действительности нерасторжи­мые момента стали принадлежать к разным «мирам». Вот по­чему случается так, что человек, впитавший в себя «дух» одного из этих двух полярно противостоящих друг другу «миров» и безраздельно отдавшийся ему, лишается способности даже пред­ставить себе, что представляет собой другой «мир»...

Такая поляризация познания, происходящая вследствие от­чуждения научного труда и фетишизации языка науки, ведет к следующим четырем весьма важным обстоятельствам.

Во-первых, в условиях господства отчуждения (в буржуазном обществе), когда могущественные слепые силы властно распо­ряжаются деятельностью ученого и ее результатами, грубо вме­шиваясь даже в то, что делается в его лаборатории, и ко всему прилагая свой единственный утилитарный критерий эффектив­ности-прибыльности, — тогда опредмечивание как бы сливается с отчуждением. Ддя ученого воплотить мысль в материале язы­ка означает не просто выразить ее, но и совершить ее отчужде­ние, утратить ее как достояние личности (если- она была таким достоянием) и позволить враждебным силам пользоваться ею и уродовать ее... Творческий интеллигент даже начинает питать отвращение к процессу распространения (публикации) своих идей (ибо получается, что поистине «мысль изреченная есть ложь»). Он лишается подлинно человеческого способа общения— через предметное самоутверждение личности: в результатах творчества он не объединяется с другими личностями, а отгора­живается от них глухой стеной... Поэтому противоположный отчуждаемому и отчуждающемуся рассудку полюс наделяется характеристиками неопредмечиваемости, «принципиальной не-

объективируемое™».

Во-вторых, общественные определения и социальная сущ­ность научного познания выступают как проклятые оковы, на­вязанные отчужденным миром, — как всё стандартизирующие и нивелирующие, обезличивающие и убивающие все индивиду­альное во имя общезначимости, умертвляющие все живое и подавляющие личность чуждые силы. Носителем этих стандар­тизирующих мышление сил оказывается рассудок. Рассудочные формообразования, не просто опредмеченные, но овеществлен­ные в языке, воспринимаются совершенно фетишистски — как натуралистические компоненты среды «человека-робинзона». Последний видит в фактах общественного познания не опредме- ченное богатство живого творчества, а просто гносеологические «вещи», которые, будучи мертвы, чужды и враждебны ему, мо­гут только подавлять его творчество. Поэтому избавленная от рассудочности «сфера» кажется обладающей необщественными характеристиками. Эта сфера неизбежно рисуется как абсолют­но индивидуальное, «единственное» (на манер Макса Штирнера). Таким чисто индивидуальным и предстает творческий процесс познания, приписываемый абстрактному индивиду — «гносеоло­гическому робинзону».

В-третъих,необходимость, выступающая для такого «робин- зона» от науки в облике мертвящей скуки рассудочной упорядо­ченности — жесткого механистического детерминизма, — кажет­ся ему полностью исключающей всякое прогрессирующее движе­ние к новому. Поэтому творческий процесс кажется осуществи­мым исключительно благодаря избавлению от необходимостей», благодаря достижению индивидом состояния необусловленности,, недетерминированности. Творчество изображается как игра чи­стой случайности. Творить — это якобы значит мочь действо­вать, реализуя «свободу воли» — вопреки всякому закономер­ному порядку, выпутавшись из всех причинных связей и взло­мав все объективные детерминизмы, которые в сознании инди- вида-«робинзона» совпадают с насильственной и беспощадной диктатурой слепых сил овеществления ^[109].

Наконец, в-четвертых, господство рассудочного мышления создает впечатление, будто нет и быть не может никакой иной' рациональности, кроме как совпадающей с рассудочностью. По­этому противоположный рассудку полюс познания — творчест­во — представляется средоточием «иррациональных способностей» ^[110].

...Коммунизм, уничтожая не какую-нибудь частную форму отчуждения, а отчуждение вообще и во всех возможных формах, кладет конец такому раздвоению познания и тем самым делает возможным исчезновение прежде неизбежной видимости, будто существуют два чуждых друг другу «мира» — рассудочный и иррациональный.