Транзит - но куда?

За прошедшее десятилетие правящая элита смогла существенно изменить характеристики режима, проделавшего заметную эволюцию. В политике - от тоталитаризма (сравнительно «либерального» во внутренней политике и изоляционистского - во внешней) до «незрелой демократии» с неконсолидированной властью.

В экономике - от бюрократически управляемого, автаркического народного хозяйства, разъедаемого и корректируемого «бюрократическим рынком». к олигархическо-бюрократическому капитализму, открытому всем ветрам мировой конъюнктуры. По ряду причин, о которых пришлось бы говорить слишком долго, мы чаще всего осмысливаем то, что происходит в последние годы с Россией, в терминах именно транзита, перехода, условно говоря, из некоей точки А в некую точку Б. Или, что, по сути, не менее условно, от коммунистическо- го тоталитаризма к демократии и рыночной экономике. Подобный взгляд в общих чертах разделяется как правящей группой, так и большинством общества, хотя, разумеется, и внутри этой группы, и в обществе в целом существуют заметные и иногда значительные различия в восприятии про исходящего - вплоть до взаимоисключающих оценок желательности такого перехода. Понятно, что любой период политических и экономических преобразований - это какой-то переход от более или менее устойчивой системы отношений и правил к другой, еще не сложившейся; следовательно, для него в любом случае ха- рактерно ощущение большей или меньшей ненадежности стандартных решений и процедур их принятия. Другое дело - вопрос о наличии или отсутствии целей, заданных таким образом. что они предполагают принятие решений в соответствии с определенным - пусть требующим постоянной коррекции - алгоритмом. Если такие «технологичные» цели есть, мы имеем дело с движением по курсу в нелегких порой условиях. Если их нет - в лучшем случае с дрейфом в направлении, которое условились считать правильным в силу его естественности или/и непреодолимости.

В последние десять лет часто приходилось слушать и читать, что существует такая универсальная концепция (и нечего, мол, изобретать велосипед!), которая позволяет перейти из состояния дрейфа в состояние осмысленного управляемого движения. Речь идет о так называемой транзитологии. С ее помощью описывается опыт перехода иберийских и иберо-американских стран от авторитаризма к демократии, а затем и перехода стран Восточной Европы к демократии от тоталитаризма. Казалось бы, опыт накоплен большой, концепция достаточно инструментальна - не хватает только политической воли для ее воплощения в жизнь. Примерно так рассуждают многие, в том числе и некоторые из тех, кто сам термин «переход» не использует, а транзитологические концепции не знает или не признает. Все это звучит хорошо, только на практике проблема выглядит несколько иначе. Прежде всего, существенно, что концепция родилась при осмыслении сравнительно недавней истории стран Пиренейского полуострова и Латинской Америки. Она изначально описывала переход из одного достаточно известного состояния в другое, не менее известное. Дело в том, что эти страны многократно на протяжении XIX и XX вв. переходили от авторитаризма к демократии и наоборот. В них название режимы, в общем, не считаются (по крайней мере, да леко не всеми считаются) синонимами абсолютного зла и абсолютного добра, соответственно, там охотно признается наличие как их градаций, так и преимуществ и недостатков. Подобно тому, как во внешней политике (если не говорить об исключительной ситуации глобального ядерного конфликта) есть время мира и время войны и они сменяют друг друга, в политике внутренней - если вынести за скобки также особый случай тоталитаризма - есть время отпускать вожжи и время их натягивать. В последней трети XX в. более естественным было одновременно воздерживаться от войн и склоняться на сторону форм правления и экономических моделей, предполагающих ограничение проявлений бесконтрольной власти, да, отчасти, и власти вообще. Восточная Европа, которую в какой-то степени интеллектуально соблазнили этой концепцией (главным образом - post factum), находилась в 1990-х годах в принципиально иной ситуации.

В странах этой географической зоны не было, за редкими исключениями, серьезного опыта жизни в условиях демократии. При этом здесь относительно легко стимулировалось или/и симулировалось неприятие тоталитаризма, известного здесь главным образом в самых жестких - и к тому же не автохтонных, а «оккупационных» - формах, какими (при всех серьезнейших различиях между обеими) являлись нацизм и большевизм. Концепция транзита была в известном смысле подтверждена опытом значительной части стран Восточной Европы, однако вовсе не потому, почему это должно было произойти на основании «раннетранзитологических» концепций, а совершенно по другим причинам. Результат оказался (на данный момент) положительным, хотя можно сказать (если быть фанатиком транзитологической концепции), что плыли в Индию, а приплыли в Америку. Отличие восточноевропейской модели от иберийской в том. что поляки, венгры, болгары, эстонцы, отчасти даже чехи и восточные немцы и др. «переходили» в эмпирически неизвестное или плохо освоенное политико-экономическое состояние. Отличие же ее от российской в данном случае не только в том, что - как часто, и в целом справедливо. подчеркивается - в странах Восточной Европы сущест- Какую Россию мы строим? 09 I вовала сравнительно не разрушенная религиозная культура (это - где как), и не в том, что там в меньшей степени были утрачены навыки жизни в условиях рынка. Главное - в странах Восточной Европы пришедшие к власти новые элиты хорошо знали, а решающие большинства обществ быстро поняли, куда идти - если не в политико-экономическом, то в геополитическом отношении. Разумеется, на Запад - в том смысле, что требовалось сделать решительный и однозначный выбор в пользу уже существующих европейских, атлантических, мировых институтов разного рода и профиля. Это НАТО, ЕС, это Совет Европы, это ВТО и др. В Восточной Европе эти организации многими воспринимались как своего рода поезд: достаточно войти в любой, даже последний, вагон чтобы вместе с остальными пассажирами отправиться в правильном направлении по магистральному пути.

Безусловно, подобное инструментальное решение требует и некоего внутреннего оправдания, и оно было предложено в виде апелляций (более или менее справедливых, более или менее спорных) - к европейской (подразумевается - западноевропейской) идентичности восточноевропейских культур - в отличие от русской. Наш опыт существенно отличался и отличается как от первой, так и от второй модели. Иберийская модель - это, если хотите, прекрасно известный вам ресторанчик за углом, куда вы приходите и выбираете из традиционного меню хорошо знакомое блюдо, только просите приготовить его лучше, чем в прошлый раз. Восточноевропейская - решительный переход из надоевшей столовой, к которой вас принудительно прикрепили (там, однако, почти всегда был и «валютный зал»), в ресторан, по слухам - хороший, где вы еще не бывали или когда-то давно заходили, а сейчас уже заранее хотели бы считать его «своим». Российская ситуация в этом гастрономическом ряду - выбор между рабочей столовкой (более сильные образы использовать не стану), где скудные пайки по карточкам, и свежим воздухом на городском базаре. Отказавшись от обанкротившейся «советской» модели, Россия выбрала для себя достаточно абстрактную формулу развития «по аналогии». Поиски какой-то приемлемой модели или/и привлекательного мифа в собственном про шлом не производились (они изначально представлялись бессмысленными, что хотя бы отчасти следует списать на десятилетия коммунистической пропаганды), практической же - пусть не близкой по времени - интеграции России в западные институты не жаждали ни Запад, ни существенная часть российского общества. Целое десятилетие под лозунгами демократии и рынка мы шли, в общем, непонятно куда, в предполагаемом направлении «всего хорошего»: точно так же, как семьдесят лет до этого туда же, только под лозунгом предстоящей победы коммунизма. С этой точки зрения различие между двумя периодами состоит в том, что при советской власти и цель, и средства достижения цели принудительно объявлялись совершенными, в условиях же определенной гласности (к ней в значительной степени, хотя далеко не исключительно.

и сводится реальное содержание политической демократии - как властного нетоталитаризма - в России) это стало невозможным. При подобных обстоятельствах, не обладая живым опытом или не желая признавать его наличия и не имея вполне конкретного институционального «локомотива» впереди (что, разумеется, предполагает добровольное согласие на роль «вагона» какого-то класса, «тендера» или, в лучшем случае, вспомогательного локомотива), трудно надеяться на консенсус основной части общества или хотя бы его решающего большинства в отношении реформ. Рассчитывать остается только на две вещи. Во- первых, на растерянность и апатию населения. Вопреки обычно рецитируемой мантре, они, скорее, не препятствуют, а способствуют российской реформе, или, точнее, метаморфозе (то есть не столько преобразованию, сколько преображению), играя гуманную роль глубокого наркоза при операции с неясным исходом. Во-вторых, и это главное, на то. что частично высвобожденная энергия миллионов людей. действующих по своим индивидуальным жизненным проектам, в долгосрочной перспективе мудрее любых планов и расчетов всех Гайдаров и Грефов (не в обиду будет сказано реальным и здравствующим Егору Гайдару и Герману Грефу). Верующие люди говорят в таких случаях о Промысле Божием и уповании на него. Учитывая все сказанное, можно сделать вывод: нужна, очевидно, какая-то особая система критериев для того, чтобы понять, где мы сегодня находимся. Если, отказавшись на практике от реальных составляющих как иберийской, так и восточноевропейской моделей, все же не отказываться от идеи транзита как от мифологии метаморфозы (в этом контексте лучше уж говорить, пожалуй, не о транзите (метаба- сисе), а о метафоре, то есть не о переходе, а о переносе: категории, не включающей в себя эксплицитным образом идею шаг за шагом пройденного пути), то нам ничего не остается, кроме как использовать не объективные, а именно субъективные критерии. Речь идет о фиксации и интерпретации неких психологических состояний, позволяющих констатировать эволюцию в определенном направлении или же отсутствие таковой.

Апатия населения, граничащая с анемией, которую мы преимущественно наблюдали в годы президентства Бориса Ельцина, была в этом смысле признаком психологической обеспеченности метафоры. Состояние населения, которое условно определимо как «апафория»(любопытное сочетание апатии и эйфории), характерное для нынешнего президентства, может говорить как о сохранении и даже повышении готовности терпеть перипетии метабасиса в случае, если его дальнейший ход будет интерпретироваться как постоянный успех, так и о росте «отложенной» угрозы, если общественная интерпретация окажется иной. О том. что метафора окончательно принята, и. следовательно, о завершении специфической российской метаморфозы могло бы в этом контексте свидетельствовать устойчиво фиксируемое опросами общественного мнения чувство удовлетворения решающего сегмента общества метафорой, гордости за свою страну и за то, что «нам» удалось сделать с нею и с собой. То есть чувство, которое обычно естественным образом разделяет значительное число граждан стабильных стран, каковы бы ни были «объективные» показатели этих стран в отдельных областях жизни. Несмотря на высокий рейтинг Президента РФ, на постепенный рост удовлетворенности благосостоянием своей семьи, своей малой родины и даже Родины с заглавной бук вы, на некоторый рост «самобытнических» настроений, пока этого явно не наблюдается, что заставляет предположить, что мы не вышли из второго фазиса метаморфозы. А это значит, что некоторое время назад возникло и сохраняется состояние дихотомии (предпочитающие иную понятийную систему могут сказать - в точке бифуркации), стало быть - решающее «превращение» еще впереди. Разумеется, субъективные, психологические критерии успеха транзита - или метаморфозы - более или менее одинаковы во всех обществах, независимо от того, шествуют ли эти общества через пропасть по мостику или прыгают через нее. Другое дело - критерии объективные. Они различны в разных странах и культурах, и небезопасно применять чужеродные критерии к себе, равно как и наоборот. Если говорить только о политике, то для нас сегодня актуальна не столько «формула Хантингтона» (предполагающая законную передачу власти оппозиции по результатам выборов и затем передачу власти от этой бывшей оппозиции на каких- то следующих выборах), сколько нечто иное. Иберийские, иберо-американские и восточноевропейские элиты, приняв модель «демократии» в той или иной версии и добившись ее одобрения решающим большинством общества, исходят из того, что условия и обстоятельства принятия этой модели должны обеспечить мирное чередование политических элит у власти. И «формула Хантингтона», как бы она ни называлась в том или ином контексте, является своего рода стандартным испытанием «серийного образца», подтверждающим в глазах всего мира его проектную работоспособность, притом что неудачный результат теста воспринимался бы как неожиданное и чрезвычайное обстоятельство, каковым всегда является катастрофа любого лайнера. В сегодняшней России, в силу условий и обстоятельств принятия демократической модели у нас, мы имеем дело не с «лайнером», а с опытным образцом, с которым, по определению, может происходить все что угодно. И потому практическая задача, стоящая перед Россией, включает в себя как сертификацию этой модели с имманентной ей системой (и идеологией) чередования власти, так и - в большей сте пени - обеспечение каждый раз хотя бы формально законной передачи власти от одного коллективного верховного правителя другому - вовсе не обязательно оппозиционному. Решение этой проблемы в принципе предполагает достижение и обеспечение гласного или негласного консенсуса по вопросу не только о процедуре передачи власти, но и о круге «неприкосновенных оснований» политического порядка. Нерешенность «проблемы беспроблемной передачи власти», если можно так выразиться, тем более серьезна, что вызывает, с одной стороны, слишком свежие болезненные воспоминания, а с другой - затрагивает слишком глубокие пласты исторической памяти.

<< | >>

↑

Источник: В.А.Никонова. Политика в современной России. 2005

Еще по теме Транзит - но куда?:

- Основы политологии - Социология политики -