Проблема объективного смысла

У М.Вебера существует и другой подход к анализу смысла. В таких работах, как «О некоторых категориях понимающей социологии» и «Основные социологические понятия», Вебер забывает конституирующий характер метода «отнесение к ценности» и рассматривает понятие смысла как уже готовое, наличное в самой структуре социального действия.

В таком случае задача социолога заключается в том, чтобы правильно понимать его, используя для этого веберовское учение об идеальном типе. Поэтому можно констатировать наличие в веберовской социологии двух принципов исследования смысла. Первый принцип связан с учением Вебера об интересе и отнесении к ценности как смыслополагающем факторе социальной реальности; второй принцип имеет дело с уже объективированным смыслом, включенным в социальное действие, социальное отношение и мотивы социального действия. В феноменологической социологии, в варианте развиваемом А.Шютцем, предметом социального анализа стал второй принцип. Отнесение к ценности как один из главных методов консти- туирования смысла остался вне поля зрения основателя феноменологической социологии. Шютц увидел заслугу Вебера в том, что тот свел все виды социальных отношений и структур, всю область «объективного духа» к индивидуальному поведению, и комплекс феноменов социального мира получил смысл, благодаря тем субъективным значениям, которые индивиды приписывают своим собственным действиям. «Никогда раньше проект сведения “мира объективного разума” к поведению индивидов, - отмечает Шютц, - не был так радикально представлен как это было сделано Максом Вебером в его заявлениях о целях понимающей социологии»6. Однако М.Вебер не увидел всей сложности «понятия значимого акта индивидуума» - ключевой идеи интерпретативной социологии, как убежден Шютц. Недостаток веберовского учения, по мнению Шютца, состоит в отсутствии различия между дей ствием, совершаемым, имеющим цель в будущем, и действием, завершенным, между значением, которое вкладывает в объект, творец культурного объекта, и значением самого культурного объекта, между моим самопониманием и пониманием меня другим человеком.

Вебер не обратил внимания на то, как конституируется значение актора и какие модификации оно претерпевает в сознании его партнеров или постороннего наблюдателя. Особую критику Шютца вызвала веберовская концепция непосредственного («созерцаемого») и мотивационного понимания. Вебер считал, что мы непосредственно понимаем гневную вспышку, которая проявляется в выражении лица, или смысл правила 2 X 2=4, когда слышим или читаем его. Возражение Шютца состоит в том, что хотя я и знаю, что данный человек зол, однако я остаюсь в неведении относительно того, что гнев означает для него субъективно. Его поведение может вообще выходить за границы всего, понимаемого как сознательно ориентированное действие, оно может представлять неконтролируемую реакцию на неожиданные стимулы и т.п. Возражение вызывает и утверждение Вебера о непосредственном понимании суждения типа 2 X 2=4, поскольку уже Гуссерль в «Формальной и трансцендентальной логике» (1929) различал два уровня значения суждения: содержание суждения (Urteilsinhalt) и эпистемическое отношение (subjektiv doxisch Setzungmodus), которое субъект выражает относительно содержания суждения. Эпистемическое отношение проявляется в том, что субъект может считать данное содержание суждения определенно истинным или вероятно истинным, он может предполагать, что оно истинно, или предполагать его истинность ради аргументации, наконец, он может даже отрицать его. Содержание суждения остается независимым от этих изменений эпистемического отношения. «Но именно это самое эпистемическое отношение определяет, что высказывающий «имел в виду». Другими словами, что он предполагал, когда высказывал суждение, действительно он верил в истинность его содержания или предполагал, что оно вероятно истинно или нет. И именно это эпистемическое отношение не может быть определено посредством прямого наблюдения»7. Что касается мотивационного понимания, то оно требует определенного запаса знаний у интерпретатора относительно прошлого и будущего актора. Знание о прошлом необходимо, если я должен найти интеллектуальный контекст значений, к которому можно «подогнать» действия актора, знание о будущем важно, если я должен определить соответствие субъективного значения, которое это действие имеет для актора, тому контексту значений, к которому я его отношу.

Под мотивом Вебер понимает комплекс значений, кажущихся самому актору или наблюдателю адекватным основанием для исследуемого поведения. Шютц, в отличие от Вебера, полагает, что относительно того, что актор считает значимым основанием своего поведения, - необходимо иметь в виду две вещи. Первая - значимым основанием моего поведения является серия будущих событий, которые я предполагаю осуществить. Я ориентирую свое поведение на эту цель. Но есть и другой смысл в значимом основании моего поведения. Речь идет о моем прошлом опыте, который вынудил меня поступать таким образом. По мнению Шютца, Вебер не различает эти два уровня мотивации. Актор уже должен знать предполагаемое значение своих действий до того, как он может исследовать их мотивы. Человек, ищущий работу в качестве лесоруба, должен заранее знать, что такое рубка леса, прежде чем решит, что он сможет жить за счет этого. Ошибка Вебера, по Шютцу, состоит в том, что Вебер не видел различия между значением, которое действие имеет для актора, и тем, что открывается актору относительно его мотивов, то есть относительно комплекса значений, который он принимает в качестве значимого основания своего поведения. «Другими словами, - уточняет Шютц, - когда мы раскрываем мотив человека, раскрываем ли мы предполагаемое значение его действия?»8 Веберовское различие между наблюдаемым и мотивационным пониманием, по мнению Шютца, произвольно и не имеет логического основания в его теории, поскольку оба типа понимания начинают с объективного контекста значения, в то время как понимание субъективного значения отсутствует. Пытаясь критически освоить теоретическое наследие Вебера, Шютц формулирует основные положения своей теории, главное из которых состоит в выработке новой концепции значения. Опираясь на Гуссерля и Бергсона, Шютц рассматривает «поток сознания» в качестве источника для возникновения значения. «Даже поверхностный анализ проясняет, что проблема значения является проблемой времени - не проблемой физического времени, которое можно подразделить и измерить, но проблемой исторического времени.

Последнее всегда является отрезком времени, заполненным без сомнения, физическими событиями, однако обладающим природой “внутреннего сознания времени”, сознанием собственной длительности. Именно в пределах этой длительности значение опыта личности конституируется для нее, как живой опыт. Здесь и только здесь, в глубочайшем слое опыта, который доступен рефлексии, можно обнаружить последний источник феномена “значений” (Sinn) и “понимания” (Verstehen). Этот слой опыта может быть раскрыт только в результате строгого философского самосознания. Кто бы ни хотел проанализировать основные понятия социальных наук, должен иметь силы, чтобы предпринять трудное философское путешествие, ибо структуры значений социального мира могут быть дедуцированы из наиболее простых и общих характеристик сознания»9. То, что первоначально дано сознанию, представляет собой непрерывный поток жизненных опытов, где разнородные качества лишены связей, они появляются и исчезают, постепенно переходя друг в друга. Эти качества, представленные в потоке сознания, лишены сами по себе какого-нибудь значения, и их можно подразделять на активные и пассивные. Примером пассивного опыта является ощущение красного, тот же опыт может стать активным, когда мы обращаем на него внимание. Жизненные опыты, независимо от того, являются ли они пассивными или активными, лишены значения. Они протекают непрерывно во времени и не даны нам в качестве дискретных, изолированных сущностей. Прошлый опыт может быть воспроизведен при помощи актов рефлексии, рекогниции, идентификации и т.д. Благодаря этим актам, исходящим из «я», опыт лишается своей непрерывности и становится дискретной сущностью. В этот момент, по Шютцу, благодаря акту обращения (Zuwendung) опыт приобретает значение (Sinn). Не входя в подробности шютцевской теории значения, отметим следующее. Несмотря на развернутую критику веберовской теории социального действия, осуществленную феноменологической социологией, многое в этой критике осталось вне поля зрения.

Прежде всего, феноменологическая социология нацелена на понимание уже готового смысла, а если речь идет об актах Sinnsetzung, то эти акты ограничиваются деятельностью отдельного субъекта. Трудно представить, что отдельный субъект может в полном смысле выступить творцом социального смысла, как и творцом языка. Перед феноменологическим анализом не стоит задача обнаружить источники смысла того или иного социального действия. Для него оказываются равнозначными по своему источнику рубка леса, осуществленная с целью дальнейшей продажи или для использования в ритуальных целях. Для феноменологической социологии важным оказывается понимание совершенного или совершаемого действия. Подлинным смыслом обладает действие, смысл которому приписывает сам субъект, совершающий его, полагает Шютц. Однако аутентичность приписываемого субъектом смысла совершаемого им действия является мнимой. В своих историко-социологических исследованиях М.Вебер показал, что агент действия не владеет полностью смыслом совершаемого им поступка. В работе «Протестантсткая этика и дух капитализма» Вебера ценностный смысл целерационального действия капиталистического предпринимателя соотносится с религиозно-практической доктриной протестантизма. Если доверять ценностным ориентациям предпринимателя, занятого той или иной формой капиталистического производства, то вряд ли в его деятельности, направленной на получение денежной прибыли, можно обнаружить религиозную мотивацию. Точно так же трудно предположить искушенность религиозного реформатора, озабоченного достижением вечной жизни и вечного блаженства, в том, что его проповеди приведут к бурному росту капиталистического грюндерства. Как отмечал Вебер, «культурные влияния Реформации - были непредвиденными и даже нежелательными для самих реформаторов последствиями их деятельности, часто очень далекими от того, что проносилось перед их умственным взором, или даже прямо противоположными их подлинным намерениям»10. Возражение о том, что в данном случае речь идет об отдаленных последствиях тех или иных поступков, которые в принципе не могут быть учтены действующим лицом, исходит из предположения, что социальное взаимодействие подобно механическому, и поэтому трудно предугадать, приведет ли брошенный с горы камень к обвалу или нет.

На самом деле, социальное поведение является многослойным по своему смыслу образованием и не может быть сведено к единственному аутентичному смыслу. На примере веберовского исследования можно констатировать, что в рамках историко-социологического трактата мы никогда не выяснили бы смысл (значение) предпринимательской деятельности, если бы исходили из задачи прояснить только субъективный смысл, вкладываемый индивидом в свою деятельность. Мы никогда не смогли бы выяснить связь между «неприятием мира», «аскезой», «церковной набожностью» и капиталистическим предпринимательством. В итоге получается, что «объективный смысл» своего поступка социальному агенту оказывается недоступным; он может быть раскрыт лишь в результате специального исследования, опирающегося на определенную ценностную картину мира. Смыслопо- лагание не является актом изолированного индивида, за ним стоят представления определенной социальной группы, коллектива. Трудно что-либо определенное сделать в социологии, если задачей исследователя будет проблема субъективного смыслопола- гания, поскольку источник своих смысловых ориентаций субъект черпает из интерсубъективного мира, что позволяет нам рассматривать смысл как объективный и существующий вне сознания отдельного индивида. Наделение социального мира значением происходит помимо сознательной воли отдельного человека. Гуссерль, который во всяком созидании смысла видел проявление трансцендентальной субъективности, в последних своих работах говорит не столько о сознании и даже не о субъективности, сколько об интенциональ- ном принципе жизни. «Всеохватывающий горизонт в принципе конституируется анонимной, а именно никем не совершаемой интенциональностью»11. В понятии анонимной интенциональ- ности конечный результат феноменологии отклоняется от ее начального проекта. Вопреки самой себе она ставит на место идеалистического субъекта, замкнутого в собственной системе значений, живое существо, извечно имеющее горизонтом всех своих намерений этот мир. До объективности существует горизонт мира, до субъекта теории познания существует действительная жизнь, которую Гуссерль иногда называет анонимной не потому, что тем самым он возвращается к кантовскому безличному субъекту, а потому, что субъект, располагающий объектами, сам является производным от действительной жизни. «Анонимная интенциональность», «анонимное смыслополага- ние» по-новому ставят проблему конституирования социального мира, перестающую быть во власти отдельного субъекта. В процессе конституирования социального мира участвуют анонимные силы, которые нельзя свести к индивидуальному самосознанию. Проблема «анонимной интенциональности» ставит вопрос о наличии объективных смыслов, идеальных предметностей, участвующих в смысловом строении социального мира. Вопрос об объективной предметности (значении), поставленный применительно к пониманию смысла человеческого поведения, вольно или невольно, предполагает, что существует некая абсолютная объективность, определяемая с математической точностью. Действительно, существует понятие идеальной объективности или идеальной предметности, разработанное с оглядкой на математическое познание. Например, выражение 2x2=4 имеет объективное значение безотносительно к тому, кто его высказал. Точно так же объективным комплексом значений обладает лингвистическое выражение, мифологический конструкт, используемый в конституировании социальной реальности. Однако Шютц считал, что социолога интересует не содержание суждения (поведение), рассмотренное с точки зрения объективного значения, а непосредственно сам феномен высказывания, его «сейчас» и «здесь» способ бытия. В одном из примечаний к своей работе «Смысловое строение социального мира» он отмечает, что нельзя сводить проблему объективного значения, идеальной предметности (ideale Gegenstandlichkeiten) к чистым сущнос тям математического естествознания; объективное значение вполне вероятно предполагает объективные ценности, хотя тот факт, что идеальные объективности (Gegenstandlichkeiten) конституируются из объективных ценностей, лежит за пределами нашего исследования12. В данной работе мы как раз пытаемся обнаружить объективные силы, участвующие в смысловом строении социального мира, поскольку факт непонимания, который индивид обнаруживает перед лицом изменяющегося мира, отнюдь не говорит о недостатке его субъективных сил для того, чтобы разобраться в наличной ситуации. Интерпретация фантазмов, мифов, символов является оспариванием претензии сознания выступать в качестве источника смысла . Борьба против феноменологического нарциссизма ведет к открытию того, что язык укоренен в желании, в жизненных импульсах. Таким образом, следует решительно отказаться от субъективности как источника смысла.

<< | >>

↑

Источник: Бурлачук В.. Символ и власть: Роль символических структур в построении картины социального мира. — К.: Институт социологии НАН Украины. — 266 с.. 2002

Еще по теме Проблема объективного смысла: