Односторонне-обязательная норма.

Индивидуальное повелѣніе рисуетъ власть въ состояніи безпре­рывной дѣятельности; законъ абстрактный, норма — представляетъ власть въ состояніи покоя, одна норма замѣняетъ для власти ты­сячи индивидуальныхъ повелѣній, и лишь забота о практическомъ примѣненіи повелѣнія остается н въ томъ и въ другомъ случаѣ оди­наковою.

Такимъ образомъ, съ замѣною индивидуальнаго повелѣнія нор­мою тѣсно связаны значительныя выгоды, заключающіяся - въ эконо­міи силы, облегченіи труда, удобствѣ, н эти выгоды столь очевидны, что собственный интересъ побуждаетъ власть замѣнять менѣе совер­шенную форму формою абстрактнаго повелѣнія, т. е. формою пра­ва—эгоизмъ заставляетъ власть вступить на путь права.

Такимъ прогрессомъ обусловлено возникновеніе понятій о нормѣ,

Tacit. Annal. Ш 26... nobis Romulus ut libitum imperitavit, и, по отно­шенію ко всѣмь народамъ вообще, Justinus 1. 1: populus iiullis legibus tene- batur, arbitria principum pro legibus erant.

') Таково первоначальное различіе между judicia legitima, т. e. legis action es съ одной стороны и съ другой—judicia imperio continentia, т. e. международными судами, руководствовавшимися индивидуальной ин- «РУкціей (formula) praetoris peregrin і.

законѣ и нравѣ. И здѣсь снова постараемся прежде всего овладѣть тѣми представленіями, которыя соединяются съ этими выраженіями.

Формою внѣшняго проявленія нормы служитъ публичное огла­шеніе ея; такая форма обусловливается самою цѣлью нормы: то, что должно быть обязательно для всѣхъ, должно быть и объявлено ВО всеобщее свѣденіе. Въ нѣмецкомъ языкѣ имѣются два, относящихся сюда, выраженія: Gesetz (законъ, законоположеніе) и Verordnung (уставъ, учрежденіе). Первое заимствовано отъ представленія о Set- zen (сажать, полагать) и несомнѣнно имѣетъ связь съ выраженіемъ Satzung (положеніе).

_ндть понятіе о возложеніи, въ противномъ же случаѣ ц это пред­ставленіе должно бы быть отнесено къ кругу вышеприведенныхъ. Слово *Verordnung» въ нѣмецкомъ языкѣ вызываетъ картину не первона­чальнаго учрежденія, а расширенія уже существующаго порядка, къ которому посредствомъ «Verordnung» нѣчто подгоняется, пріурочи­вается.

Норма или правило служитъ содержаніемъ закона.

Норма слѣдуетъ необходимымъ предположеніемъ при всѣхъ выше­приведенныхъ понятіяхъ: законъ — установляетъ норму; судья — примѣняетъ ее; право обнимаетъ собою всѣ нормы.

О нормѣ я не буду распространяться; я могу лишь повторить сдѣланное мною раньше опредѣленіе абстрактнаго закона, причемъ по- нятіе объ абстрактномъ предполагается уже извѣстнымъ. Всякая норма заключаетъ въ себѣ условный императивъ и можетъ быть, слѣдо-

вателыіо, раздѣлена на двѣ составныя части: на обусловливающее (предположенія, составъ дѣянія) и обусловливаемое (императивъ приказъ, повелѣніе); поэтому всякую норму можно передать въ формулѣ- если—то¹). Въ первой посылкѣ содержится мотивъ и оправдатель­ные аргументы вывода, заключенія; «если» постоянно значитъ «потому что», представляется основаніемъ опредѣленія, выраженнымъ въ ги­потетической формѣ.

Изъ понятія о нормѣ, какъ нормѣ, можно заключить только то, что она обязательна для того, къ кому обращена, а никакъ не то, что она обязываетъ къ чему либо и создающаго норму. На этомъ основано подраздѣленіе нормъ на два вида: одинъ съ меньшею сферою дѣятельности (односторонне—обязательная норма) и другой съ боль­шимъ кругомъ вліянія (дву сторонне—обязательная норма). Ни тотъ,

*) Сл. Geist d. R. R. S. 52 (Aufl. 3).

другой изъ этихъ видовъ нормы не можетъ имѣть притязанія на ісключительное значеніе; каждый изъ нихъ имѣетъ свою особую область примѣненія. Оставивъ пока совершенно въ сторонѣ второй видъ нормъ, обратимся сначала къ первому, представивъ себѣ такое оостояніе общества, въ которомъ имѣютъ исключительное значеніе ДЯШЬ односторонне—обязательныя нормы.

Такимъ состояніемъ общества представляется .деспотія. Деспоті,, ї. е. господинъ рабовъ, какъ характеризуетъ его рѣчь (отъ тот, po­testas и 8su>—вязать, слѣдовательно господинъ связанныхъ), не имѣетъ въ виду ограничивать себя въ какомъ бы то ни было отношеніи изда­ваемыми имъ законами; напротивъ онъ сохраняетъ за собою право пренебрегать ими во всѣхъ случаяхъ, когда они окажутся для него неудобными. Можетъ ли при такомъ положеніи вещей идти рѣчь о правѣ? Если подъ правомъ разумѣть лишь совокупность принудитель­ныхъ нормъ — разумѣется да! Если же руководствоваться представ­леніемъ о томъ, чѣмъ можетъ и должно быть право (а именно: проч­нымъ, обезпеченнымъ порядкомъ гражданскаго общества) — конечпо нѣтъ! Но зачатки права въ этомъ послѣднемъ смыслѣ можно указать к при такомъ положеніи общества. Я разумѣю при этомъ конечно не простую форму права: норму, а то, чтд составляетъ сущность права, яменно цѣли, осуществляемыя имъ.

Цѣли эти суть: 1) порядокъ, т. е. равномѣрность соціальнаго Движенія. Для полнаго установленія порядка необходимо конечно содѣйствіе обѣихъ сторонъ: той, которая руководитъ имъ, и той, которая соблюдаетъ его; въ послѣдней не можетъ развиться прочная наклонность къ порядку, постоянное, обратившееся во вторую натуру И въ потребность стремленіе къ сохраненію этого порядка, когда первая не считаетъ себя этимъ порядкомъ связанною, и порядокъ въ «томъ случаѣ является лишь одностороннимъ, основаннымъ исключи­тельно на страхѣ, но тѣмъ не менѣе, какой бы ни было, это все-таки порядокъ.

2) Равенство. Принципіально равенство заключается уже въ

самой нормѣ, ибо всякая абстракція основана на предположеніи р_а. венства въ конкретномъ, и, какъ бы произвольно ни создавалъ законъ деспота отдѣльныя категоріи, какими бы привилегіями ни снабжалъ онъ отдѣльные классы общества,— тѣмъ не менѣе въ предѣлахъ каждой отдѣльной категоріи посредствомъ каждаго закона провоз­глашается принципъ равенства.

Наконецъ 3) право въ субъективномъ смыслѣ. Возможно ли такое право въ деспотіи? Мы должны различать абстрактную воз­можность его отъ практической дѣйствительности, и, по отношенію къ первой, установить разницу между публичнымъ и частнымъ правомъ. Деспотія, по самой сущности ея, исключаетъ всякое участіе поддан­ныхъ въ государственной власти, точио такъ же, какъ понятіе о раб­ствѣ не допускаетъ участія рабовъ во власти господина—деспотія не знаетъ государственнаго гражданскаго права (Staatsbiirger- recht). Но съ нею вполнѣ совмѣстимо признаніе правовыхъ отношеній подданныхъ другъ къ другу; такое признаніе даже необходимо въ ея собственныхъ интересахъ, при установленіи и поддержаніи опредѣ­леннаго порядка; другими словами, частное право теоретически со-

единимо съ деспотіей. Когда владѣлецъ рабовъ предписываетъ поря­докъ, подлежащій соблюденію со стороны послѣднихъ въ ихъ отно­шеніяхъ другъ къ другу, то дѣлается это имъ не для нихъ, а ради его самого. Но въ этомъ именно и скрывается несовершенство такого положенія вещей. Вызванный исключительно интересами господина, порядокъ этотъ въ его осуществленіи находится въ постоянной зави­симости отъ того же господина. Рабъ, жалующійся на нарушеніе по­рядка по отношенію къ себѣ, на нарушеніе его права, можетъ воз­становить послѣднее лишь постольку, поскольку господинъ не заин­тересованъ въ томъ, чтобы именно въ этомъ случаѣ не пожелать чего либо иного. Въ этомъ смыслѣ, слѣдовательно, въ деспотіи нѣтъ частнаго права, послѣднему недостаетъ въ ней прочности осущест­вленія, — капризъ, пристрастіе, жадность деспота могутъ всегда явиться непреодолимымъ препятствіемъ къ такому осуществленію. Можно было бы предположить, что подобная опасность уменьшается по мѣрѣ того, какъ личныя сношенія властителя съ подданными ста­новятся рѣже и затруднительнѣе, вслѣдствіе расширенія границъ го­сударственной территоріи, что слѣдовательно гарантія, обезпечен­ность права растетъ по мѣрѣ удаленія отъ властителя; такое предпо­ложеніе было бы основательно, если бы правящій произволъ не занималъ въ то же время и судейское кресло. Каковъ господинъ, таковы и слу­ги. Вся разница лишь въ томъ, что первый останавливаетъ свое вни­маніе преимущественно на средѣ сильныхъ, послѣдніе же на средѣ слабыхъ; первый щадитъ слабыхъ, потому что они не соблазняютъ его, послѣдніе же не касаются сильныхъ, потому что боятся ихъ. Вслѣдствіе этого сильные вдали отъ трона, а слабые вблизи его, от­носительно, чувствуютъ себя наиболѣе безопасными. Обезпеченность, безопасность въ деспотіи основана исключительно на томъ, чтобы не привлекать на себя взоры, не попадаться на глаза и не приходить въ соприкосновеніе съ властью—это безопасность дикаго 8вѣря, обу­словленная вѣроятностью, что его не найдетъ охотникъ.

При такомъ состояніи общества развитіе правосознанія невоз-

²⁵⁶ _

можно. Если бы правосознаніе состояло въ простомъ знаніи права, то къ развитію его не представлялось бы никакихъ препятствій: но сущность этого сознанія заключается въ воленіи, въ энергіи личности, сознающей себя цѣлью для самой себя, въ стремленіи къ обративше­муся въ непреодолимую потребность, въ жизненный законъ правовому самосохраненію, самоотстаиванію. Выработка подобной силы представ­ляется подвигомъ и притомъ не отдѣльнаго лица или отдѣльнаго вре­мени, а цѣлаго народа, является результатомъ долгаго историческаго упражненія; она стольже немыслима при деспотіи, какъ ростъ дуба на голой скалѣ—для нея въ деспотіи нѣтъ почвы. Поэтому нельзя ожи­дать пользы отъ того, что отдѣльныя лица путемъ личнаго изученія другихъ порядковъ, другихъ странъ пли ихъ литературы узнаютъ, чтд такое правосознаніе; результатомъ такого изученія и знанія, когда оно остается лишь теоретическимъ, бываетъ недовольство, а практиче­ское приложеніе такого знанія ведетъ къ мученичеству. Попытка во­одушевить этимъ чувствомъ массу столь же безплодна, какъ и по­пытка посадить дубовую вѣтвь на голой скалѣ. Массѣ въ деспотіи извѣстно лишь чувство зависимости, подчиненности, подданства; фи­лософія жизни, которою она продовольствуется при существующемъ порядкѣ, съ помощію которой она мирится съ нимъ,—это политика безпрекословной, тупой покорности неизбѣжному — апатія. Такое настроеніе, возведенное въ догму, есть фатализмъ, сознаніе необ­ходимости всего того, чтд совершается; не сознаніе необходимости постояннаго, неизмѣннаго закона, создающаго для всякаго, кто его знаетъ и соблюдаетъ, рядомъ съ зависимостью и независимость, обез­печенность, а сознаніе необходимости, неизбѣжности случая, фатума, рока, исключающаго всякую возможность защититься отъ него и не требующаго ничего, кромѣ слѣпаго подчиненія. Въ области права та­кое состояніе общества, при которомъ властвуетъ не законъ, а слу­чай, мы называемъ произволомъ и этимъ произносимъ надъ нимъ нашъ нравственный обвинительный приговоръ; но мы не должны за­бывать, что при этомъ мы руководствуемся масштабомъ, не имѣю-

щцмъ мѣста при той ступени общественнаго развитія, о которой идетъ рѣчь. Какъ слѣпой, не видавшій свѣта, не можетъ имѣть понятія о тѣни, точно такъ же и тотъ, кто не знаетъ, что такое право, не можетъ имѣть понятія о произволѣ.

Третья ступень.