§ 44. ТЮРЕМНЫЙ РЕЖИМ 1884—1906 ГОДОВ

Режим JEL тюрьмеЛДшсс£ль6удгскай^аепос.ти B период 1884— 1906 ГГ. ^^едеЛ^^СД.НЄ TQAWCO уже известными нам ЧСТ£ТЛУѴІ1гиями

ности, как мы указали выше, результатами^_ той борьбы^ катог, рую вели узники с.тюремной администрацией.

Tюрьма, устроенная за высокими стенаьуи на недоступном острове,~Была совершенно изолирована OT jcerp^тшедшеса, .мира. ОкутьГвавшая ёе таина и подчинение еенепосредственномини- стру внутренних дел открывали для тюремной администрации ШЗЗМОжность широкого произврлі^ .щьо:шошению^и^зшікам-^ііаи. узники не ПТ л ичТл WPh пЬк^ып^^ fip^ 6oflk6frI

стать- жертвами рнусиого тюремного режима.

B то время как местная тюремная . адлшйасхрация.^прила£аАД свои старания к тому, чтобы еще более усилить предписанные ин- СТ£УКЩІЄЙ тяжелые условия режима* узники этой Kj^0^ j6^AH преисполнен ьірешимости до вести боpьбу с тюремным бытрм д о конца, т. e. до своей смерти или^да победы. Они умирали, но они прбедилии^.

He текст инструкции, а больше всего воспоминания бывших заключенных и архивные материалы обрисовали перед нами pe- жим Шлиссельбурга и историю его изменения. Ашенбреннер, Волькенштейн, Морозов, Новорусский, Панкратов, Попов, Фиг­нер, Ювачев и другие напечатали свои воспоминания о Шлис­сельбурге, неизгладимо врезывающиеся в память читателя. Архив­ные материалы, использованные нами в подлинниках и появив­шиеся в печати и в особенности в ценном труде E. E. Колосова, знакомят нас с бытом Шлиссельбургской крепости 1884—1906 гг.

Мы уже знаем, что 2 августа 188_4 г..шз Алексеевского раве­лина в крепость были доставлены первые одиннадцать_узников.

ИхГпринимал в новой тюрьме тот же самый Соколов-ирод, ко- торшГстерег их в равелине.

Так началась «жизнь» в Шлиссельбургской крепости. Для тех заключенных, которые были переведены сюда из Алексеевского равелина Петропавловской крепости, она была продолжением ре­жима этого равелина.

_Строжайше преследовали всякие попытки заключенных к, об,- щению посредством перестукивания. Мертвая тишина Шлихсель- бургской крепрсшде должна была быть нарушаема ничем, в том^ числе и перестукиванием. ~ — ~

Bepa Фигнер считала тюремную тишину «самым стоашным орудием пыткиа^По ее словам, тишин'а являлась «наиполнейшим выражением тюремной дисциплины, оковывающей узника». «Тюрьма должна быть мертва, мертва, как могила, мертва день и ночь». B своих воспоминаниях Фигнер отмечала особую болез­ненную изощренность слуха узников одиночных камер, в особен­ности в тех случаях, когда звук достигал значительной силы или повторялся.

Болезненнее других относился к шуму Грачевский. Может быть, не без умысла его поместили в камеру над подвалом с дро­вами и каменным углем, где происходила топка всего здания. Доносившийся оттуда постоянный шум доставлял Грачевскому настоящие страдания. Соколов-ирод, заметив это болезненное состояние слуха Грачевского, закрывая дверную форточку, наме­ренно несколько раз хлопал ею. B ответ на требование Грачевского

прекратить это хлопанье ввиду того, что его это раздражает, Со­колов заявлял: «Ты раздражаешься. Ну, и я тоже раздражаюсь... Хлоп, хлоп...» 7

Для сохранения мертвой тищиньа в.тюрьме жандармы црсили^ мягкую, ооувьТ Они старались неслышна подкрадываться к-двври^ ^тюремной камеры для наблюдения черёз__ «іла зок»—за—узником.

ЖдндармььдАЯ- восддедятствования. перестукиванию нарочна ,.нарушали^тюремную тишину.^шумом^ По словам Ашенбреннера, жандармы пускали в раковину пустцщ^камеры струю воды из рт- KpbiTpjQ драна, й шум такбиѴтруи мешал перестукиванию.

Шлиссельбуржцам удалось некоторое время сноситься при по- мощи живой речи. Для этОГО Рни^использовали раковину судна, освобождая ее от воды. Трубы судна, освобожденные от воды, пропускали человеческий голос, и нескольк¥^зЖлюіченньіх могли разговаривать одновременно: Администрация вскоре, произвела, как мы указывали выше, какое-то переустройство в канализации, й шлиссельбуржцы лишились возможности разговаривать между собой.

Никакие взыскания не в силах были прекратить перестукива- ние‘ потому что без него шлиссельбуржцы не могли жить. Это был единственный способ поделиться мыслью и словами участия. Вот * почему стучали даже больные и умирающие товарищи, лежавшие на койках.

^Позднее* когда -4илиссельбуржцы__завоевали себе различные льгбты и возможность живого общения, в перестукивании исчезла - потребяость.__Однако из памяти шлиссельбуржцев никогда не ис­чезло воспоминание об азбуке перестукивания. Мне пришлось го­ворить на эту тему с В. H. Фигнер через двадцать лет после ее выхода из крепости. Она продемонстрировала передо мною пере­стукивание, и я поражался той быстроте, с которой она выстуки­вала большие фразы.

Перестукивание было использовано в тюрьме не только ^ля разговора, но и длтШгры в шахматыѴЗаключейньіе ДёлалйГ себе шахматные фйгурГьТиз мякиша черного и белого хлеба и чертили себе доску на столе.

Увлечение шахматной игрой было одно вреш^таким, что двое ааключеннъгх-за эрвмя заточеннЯ: сыграли более десяти тысяч*

игартии. * — '—-------------- ^

►—' ^В услбвйях тюремной жизни следует искать объяснения и не­которым формам умственного труда, пока не было завоевано право на разнообразные и в том числе научно-исследовательские работы в разных специальных областях. Это произошло в те годы, когда узники завоевали себе право на кое-какие занятия, но и тогда еще оставалось много свободного времени. Например, один из заклю­ченных переписал для себя огромный англо-русский словарь Александрова, другой — руководство по ботанике.

Переписка словаря и руководства по ботанике стала возмож­ной после выдачи узникам бумаги. Предоставлению бумаги пред­шествовал долгий период полного запрета всяких письменных при­надлежностей, сменившийся периодом выдачи узникам лишь грифельных досок. B более ранний период бумагу широко исполь­зовали для перевода с иностранных языков, переводили целые тома различных сочинений* например, английского историка Ма­колея; Ha этой перемене в условиях тюремного быта и умственной жизни в крепости мы остановимся позднее.

Тюремный режим, запрещая всякое общение заключенных между собой, тем более не допускал никакого общения с внешним миром. Тюрьма на острове Шлиссельбурге была изолированным пунктом, доступ в который для свидания с заключенными был совершенно закрыт.

Шлиссельбургская^крепость была тюрьмой заживо погребен- ных.тЭто прекрасно отметиТа^В.^Фйгнері как основнукГ~чёрту тюремного режима. C глубоким основанием она дала своим шлис- сельбургским воспоминаниям заглавие «Когда часы жизни оста­новились». Она так характеризовала эту сторону быта крепости: «Co всех сторон нас обступала тайна и окружала неизвестность, не было ни свиданий, яи переписки с родными. Ни одна весть не должна была ни приходить к нам, ни уходить от нас.

«И шел день, похожий на день, и проходила ночь, похожая на ночь. Приходили и уходили месяцы, приходил и прошел год ^- год первый и был год, как один день и как одна ночь».

Фигнер, характеризуя эту сторону тюремного быта, сообщила жестокие слова одного сановника на просьбу ее матери дать ей свидание с дочерью. Сановник ответил: «Вы узнаете о вашей дочери, когда она будет в гробу» 7

Тюремная администрация постоянно помнила, что узники доЛжны быть совершенно изолированы от внешнего мира, что они являются только арестантами под, тем или другим.номером. Фиг­нер отметила, что за 20 лет ее пребывания в крепости она ни разу не была названа никем из тюремного персонала по ^меди.

Жандармы, отобранные из числа тех, кто служил в.Алексеев? сном равелине, и вновь принятых на службу из разных городов империи, находились под постоянным контролем смотрителя Coi колова-ирода. Они не допускали никаких послаблений и во главе с Соколовым делали-жизнь заключенных еще более невыносимой: BjepBbij годы за перестукизание.подвергади_дисциплинарным взысканадд^^так Фигнер и Попов были заключены в карцер. B качестве карцера использовались камеры в старой тюрьме. По описанию Фигнер, это были сырые и холодные камеры, койки были железные, без" матрацев 'їГ &ез всяких постельных принад? лёжностей. Когда у Фигнер койку заперли, пришлось лежать на асфальтовом полу, подложив под голову г^бьйГ~баншаки. Кор­мили в карцере черствым хлебом с плесенью, не давая соли.^При попытках Фигнер и Попова к^переговорам жандармы начинали стучать поленом в дверь карцера. Тогдатюремнаятишина сменя­лась громом бешеных стуков.

Из дисциплинарных наказаний наиболее сильное было при­менено к Мартынову, когда за плевок в смотрителя он в кандалах был заключен в карцер.

B самом неудовлетворительном состоянии в.течение первых шести-семи лет после" открьітия”тюpьмы было питание заключен- ных. Будучи недостаточным и однообразным, бнб было причиной болезней и ускоренной смерти заключенных.

Шлиссельбуржцы отмечали в своих воспоминаниях прогорклое масло, наличие червей в грибном супе, непропеченный Хлеб ипр; ^Только позднее стали выдавать, кроме черного, и бельій- хлеб.

----------- r

1 В. H. Ф и г н e p, Запечатленный труд, «Когда часы жизни останови­лись», т. И, Mff 1933, стр, 100.

B эти же годы вьгдавали два раза в день по две кружки чаю с куском пиленогб сахара. В вбскресньіе дни питание было лучше, но оно не было СШЯЮбно-поддержать слабевшие силы заключен­ных, тем более, что оно было особенно недостаточно по средам и пятницам, кбТДа^выдавалась постная пища. B 1890 году на не- Тдов^творитёАьностЫпитания было обращено внимание йысшего начальотва тюремным врачом. Улучшение последовало со времени отпуска на довольствие 23 копеек вместо прежних 11.

_~~~ После же того как шлиссельбуржцы развели свои парники и огородьд ягодные кусты и яблони, питание стало отличаться не-_ которым разнообразием. Представилась возможность еще более улучшить егр ассигнованием на питанце дасти xex средств, которые начали зарабатывать шлиссельбуржцы своим трудр^.

Немалое ВЛИЯНиё йа улучшение питания, после того как были пережиты тяжелые годы, оказало избрание узниками из своей среды товарища, который специально заботился о составлении на каждый день меню с учетом пожеланий узников и существовавших возможностей.

Колосов [137] привел официальные сведения из архивных мате­риалов о низкой температуре в камерах, в некоторых из которых она спускалась дажёдо^ВОСЪМй градусов' Такая т e м пер а тур а тя - ЖелсГпе рён оси л ас ь узниками, и Фи гнёр~^б5ог p e в а л а сь нагольным полушубком. При этом надо иметь в виду наличие среди узников

(УПАbTfbTV ^ццЬньши бплрмя^іц м 1¾ tfiM Uигр* ^гпиньтіГ~~ '

Панкратов, характеризуя режилГТПлиссельбургской крепости за первые годы после открытия тюрьмы, считал, чтоэтот рржи^ целиком был перенесен из Алексеевского равелина/ «Ta же стро­гость, та же пища плохая и скудная; та же коротенькая ежеднев­ная прогулка от 20 до 30 минут, тот же категорический отказ до­пустить какую-либо переписку с родными, пользоваться своими вещами и деньгами; то же, наконец, постоянное подсматривание за каждым движением как в камере, так и на прогулке» 2.

Изолированность от внешнего мира доходила до того, что узники в~свойХ одиночных камерах с матовыми стеклами” в про- должение двенадцатй лет не видели иочного.неба и звезд.

Очень~мало могли видеть узники также и днем, во время про­гулок. Ha прогулку каждый заключенный выводйлся в особое, уже ранее нами описанное место. Жандарм, наблюдая с вышки, не до­пускал никакйт тюпЬіїок заключенных к обіцению*. Только через девять месяЦев^йбслё прибытия в крепость некоторым заключен-

1 E. E. Колосов, Государева тюрьма — Шлиссельбург, П., 1924, стр. 86.

2 В. С. Панкратов, Жиззд щ Щлисседьбургской крепости, П-, 1922, tTp. 14, ним были разрешены совместные прогулки попарно. Надо всцом- нить эволюцию процесса вывода на эти прогулки. Первоначальйр, пока Соколов-ирод оставался на службе в крепости, он лично сб- провождал каждого заключенного на дворик для прогулки. Огі открывал шествие, а за ним шел жандарм, позади которого шагал заключенный, а шествие замыкал второй жандарм. Преемник Соколова отказался от такого сопровождения каждого заключен­ного, наблюдая за выводом во дворе. Позднее заключенных стал сопровождать лишь один жандарм, а еще позднее жандармы стали наблюдать за прохождением заключенных, сидя на какой-нибудь скамейке во дворе.

Дворики для прогулок были окружены стенами 4-аршинной высоты. Стены были из досок в два ряда, один из которых шел горизонтально, а другой — вертикально. Вследствие такого устройства стен луч солнца не мог проникнуть на дворик. Ha двориках появилась позднее куча песку с деревянной лопатой. Заключенные, лишенные всякого физического труда, пересыпали эту кучу с места на место. Чтобы хоть сколько-нибудь осмыслить эту работу, Ювачев рассыпал этот песок по дворику, изображая из него различные географические карты, Новорусский делал из этого песка фигуры.

Стоит ли говорить, что прогулка в таком дворике вносила очень мало разнообразия в жизнь заключенных, в особенности пока не было допущено совместное пребывание двух заключенных на прогулке.

Другим нарушением тюремного однообразия были периодиче­ские выводы заключенных для принятия ванны. Принятию ванны предшествовала стрижка головы, совершавшаяся так безобразно, что на голове то оставались клочья волос, то получались лысины *. За процессом принятия ванны наблюдали два жандарма. B то время, пока заключенный принимал ванну, в его камере произво­дился тщательный обыск.

Авторы воспоминаний отмечают искусство жандармов нахо­дить при этих обысках даже такие мелочи, как щепочку, припря­танную в какую-нибудь щель в качестве зубочистки. B первое время, кроме обысков в камере, производился и личный обыск за­ключенного, для чего его раздевали догола. Такое нарушение

7*-------------------------------------------------------------------------------------------

/

S

тюремного однообразия стоило узникам дорого: они испытывали чувство унижения, в особенности в первое время.

Разнообразие в тяжелую жизнь могло бы внести чтение книг из тюремной библиотеки, но и книги выдавались лишь в награду за хорошее поведение.,. —----------- __

История Шлиссельбургской крепости знает смертную казнь в связи с борьбой за право чтения... Это была казнь Минакова 21 сентября 1884 г.—через месяц и три недели после открытия новой тюрьмы. Он заявил два требования: первое — выдать ему для чтения книги не духовного содержания и второе — разре­шить курить табак; так как эти требования не были выполнены, он провел недельную голодовку.

Своим товарищам он передал, что умрет, но не откажется от своих требований. Поскольку он требовал книг не духовного со­держания, можно предположить, что ему предоставлялись для чте­ния какие-то книги духовного содержания. По словам специального рапорта доктора, Минаков заявил ему: «Читать, о чем и как мо­литься», — он не может.

Неизвестно, какая именно книжка и когда была выдана ему для чтения. Bo всяком случае поведение Минакова квалифициро­валось как «плохое», так как было отмечено нарушение «порядка криками».

Один из заключенных вспоминал пение Минаковым в камере его любимой песни:

Я вЫнести могу разлуку,

Грусть по родному очагу,

Я вынести могу и муку —

Жить в вечной праздной тишине,

Ho прозябать с живсй душой,

Кглодой гнить, упавшей в ил,

Имея ум, расти травой,

Нет, — это выше моих сил!

При таком поведении Минакова Соколов-ирод, очевидно, не был склонен удовлетворить его требование о предоставлении книг для чтения. Тогда Минаков решил привести в исполнение свои слова о смерти. Утром 24 августа он ударил по лицу доктора в расчете, что будет расстрелян. Он так и объяснил свой поступок Соколову *.

После нанесения удара на Минакова была надета смиритель­ная рубашка. O дальнейшем известно очень мало. Минаков почти перестал перестукиваться. По повелению Александра III Минаков был предан суду и 7 сентября приговорен к расстрелу.

Волькенштейн в своих воспоминаниях рассказывала, как Соко­лов в день казни предложил Минакову подписать какую-то бу­магу, говоря: «Подпиши, ничего не будет». Минаков ответил отка­зом. Заключенные снова услышали голос Соколова: «Ну так пой­дем. Халата не нужно, шапку можно оставить». Ero повели, и затем до заключенных донесся залп состороны большого двора 7

Колосов опубликовал в своей книге показания свидетелей при дознании о поступке Минакова, а также и проТокол допроса са­мого Минакова. Следует признать правильным предположение Колосова о невменяемости Минакова в момент нанесения им оскорбления доктору. Без достаточных оснований заключенный предполагал, что доктор использует какой^го яд, чтобы побудить его прекратить голодовку. Неизвестно, чем была вызвана за­держка казни в течение двух недель «после вынесения приговора. Заключенные рассказывали, что Минаков при уводе его на казнь крикнул: «Прощайте, товарищи! Меня ведут казнить!»

Поразительно, что никто не крикнул ему ни слова в ответ. Сами заключенные не могли объяснить себе этого молчания. И не могли его себе простить.

Так погиб Минаков. Был ли он вменяем или нет, неизвестно, но несомненно, что эту смерть вызвал тюремный режим Шлиссель­бурга. Э*го была первая смерть в новой тюрьме. Вслед за ней на­чался длинный ряд других смертей. И каждая из них тяжело на­рушала однообразие тюремного режима.

Казнь Минакова была первой в стенах Шлиссельбургской кре­пости, а вслед за ней, в период до 1906 года включительно, было совершено еще 15 казней. O некоторых из них сохранились офи­циальные донесения, по большей части не содержащие в себе под­робностей.

Так, о казнях Минакова, Штромберга, Рогачева и Мышкина известно лишь время исполнения казни, и при этом выяснилось, что, вопреки обыкновению более поздних годов, казни Минакова в 1884 году, Мышкина в 1885 году были совершены в 8 часов утра. Часы казни Штромберга и Рогачева в 1884 году и пятерых, осужденных по делу 1 марта 1887 г., остались неизвестны. B XX веке смертные приговоры в российской империи приводи­лись в исполнение по ночам.

Официальные донесения определенно указывали час казни: Балмашева — в 4 часа ночи, Каляева — в 3 часа, Гершковича и Васильева — в 4 часа. Казнь Минакова была совершена посред- ствам расстрела, а все остальные осужденные к казни быля повешены. Ho о казнях в крепости мы скажем ниже.

Прошло две недели после расстрела Минакова, и снова смерть посетила новую Шлиссельбургскую тюрьму. И на этот раз смерть была неестественной: 5 октября 1884 г. кончил жизнь самоубий­ством Клименко. За две недели перед тем залп солдатских ружей, который слышали в своих камерах товарищи Минакова, прервал жизнь революционера. Теперь жизнь другого революционера была прервана его собственной рукой в петле веревки, сделанной йм из подкладки кушака от халата.

По делу 17-ти террористов Клименко был приговорен к смерт- яой казни, замененной бессрочной каторгой. Он не вынес режима Шлиссельбургской тюрьмы, прожив в ней всего два месяца.

Если казнь Минакова была первой в этой крепости, то Кли­менко был там первым самоубийцей.

Официальные документы описывают лишь внешнюю сторону этого события и ни одним словом не говорят о мотивах самоубий­ства, но они не вызывают сомнения: тяжелый режим Шлиссель­бурга превзошел то, что в течение двух лет перед тем выносил Клименко в Алексеевском равелине. Комендант крепости сооб­щил об этом случае в министерство внутренних дел, а министр до­нес царю.

B телеграфном донесении сообщалось, что Клименко повесился на вентиляторе. Еще до получения подобного донесения минист­ром было сообщено царю, что для этого был употреблен шнур вентилятора. B действительности же, как сказано выше, была употреблена подкладка от пояса.

Разумеется, самоубийство заключенного было следствием недо­смотра тюремной администрации. Она своим режимом изо дня в день убивала заключенного, но узник не должен был по собствен­ной воле прервать свои страдания в тюрьме.

Было отдано распоряжение принять меры предосторожности на будущее время, и вследствие этого дверцы вентиляторов были устранены. Вентиляторы находились в углу камер над стульчаком клозета. Этот угол оставался недоступным для наблюдения через «глазок» двери. Позднее углы одиночной камеры, как мы указы­вали выше, были заложены кирпичом. Самоубийство через пове­шение на вентиляторе стало невозможным. Ho режим в тюрьме, по признанию авторов воспоминаний, у многих из них вызывал мысль о самоубийстве. Еще двое из них покончили с собою. Это были Грачевский и Софья Гинзбург.

Самоубийство Грачевского последовало 26 октября 1887 г., т. e. через три года после самоубийства Клименко. Этот узник прибег к страшно мучительному способу самоубийства — само­сожжению *. Он облил керосином свои портянки и, раздевшись догола, положил одну из них себе на спину, другую на грудь. Он зажег их от лампы, лежа на своей койке. Дежурный увидел, как Грачевский поджигал себя. Жандарм немедленно начал вызывать смотрителя Соколова, у которого были ключи от камер.

B официальном докладе сообщалось, что Соколов прибежал че­рез 3—4 минуты, но этому нельзя поверить: в такое короткое время Соколов не мог прибежать из квартиры коменданта крепо­сти, где он находился, а заключенный не мог в эти короткие ми­нуты задохнуться от дыма и погибнуть от ожогов.

B то время в старой тюрьме, где произошло самоубийство, на­ходились заключенные Волькенштейн и Попов, и оба они вспоми­нают это самоубийство: «По коридору, — рассказывает Попов, — донесся запах гари...». Оба узника до этого слышали разговоры Грачевского с жандармами, требовавшего себе казни. Известно, что он нанес удар врачу в надежде быть казненным, но не был предан суду вследствие душевной болезни. Об этой болезни не один раз сообщалось и Александру III. Ho царь предпочитал дер­жать и душевнобольного врага в своей «государевой» тюрьме.

Грачевский заживо сжег себя. Вина тюремной администрации и самого царя в том, что они держали в тюрьме душевнобольного человека. Ho этот душевнобольной узник Шлиссельбурга, горев­ший при жизни ненавистью к царизму, загорелся при смерти ярким факелом в той неустанной борьбе, которую вели узники Шлиссельбурга с царизмом в самой тюрьме. Грачевский поджег не только себя: он поджег беспощадный режим Шлиссельбургской крепости. Самым важным последствием этого самоубийства была отставка смотрителя тюрьмы Соколова.

Первое описанное нами самоубийство Клименко в Шлиссель­бургской крепости было совершено при помощи веревки. Грачев­ский— второй самоубийца — сжег себя. Третий самоубийца—- Софья Гинзбург окончила свою жизнь в Шлиссельбургской кре­пости, вскрыв себе сонную артерию при помощи тупоконечных ножниц. Таким образом, способы самоубийства в Шлиссельбург­ской крепости во всех трех случаях были различные.

Софья Гинзбург, осужденная к смертной казни, замененной вечной каторгой, по уже известному нам делу народовольческой организации, была узницей Шлиссельбурга всего один месяц и семь дней. Это — самый короткий срок пребывания в крепости за все время ее существования, если не считать привозимых сюда для казни. Эта узница за короткий срок пережила такие страда­ния, которых не смогла вынести. Мы знаем о них не только от нее самой, но даже из сухих донесений тюремного начальства.

Софья Гинзбург после заключения ее в Петропавловской кре­пости и в доме предварительного заключения была переведена 1 декабря 1890 г. в старую тюрьму Шлиссельбурга. B целях пол­ной изоляции этой узницы отсюда были выведены мастерские, где работали заключенные, но оставлены сошедшие с ума Кона­шевич и Щедрин. Они нарушали тишину тюрьмы своими криками и безумными воплями.

Заключенная очень тяжело переносила свое одиночество, раз­луку с матерью. B своем прошении она писала: «Умоляю ваше превосходительство назначить мне другое место для отбывания каторги, где допускается переписка с матерью и где не приходится быть в одиночном заключении». Она указывала, что полтора года была в одиночном заключении, никого не видя, ни с кем не говоря, так как не имела даже свиданий, и добавляла: «Заключение в Шлиссельбург мне невыносимо».

Сам начальник жандармского управления крепости, посылая это прошение, писал: «Одиночное заключение производит на нее, видимо, подавляющее и весьма сильное впечатление».

Стоит ли говорить, что Гинзбург была оставлена в крепости. Единственное облегчение, данное ей, было разрешение заниматься шитьем. Для этого ей были даны, между прочим, тупоконечные ножницы, которыми она 7 января 1891 г. перерезала себе сонную артерию.

Гинзбург вела в тюрьме записи в тетради. Из них видно, что заключенная очень страдала от тех издевательств, которым надзи­ратели подвергали двух безумных заключенных. Она записала в своей тетради: «Обращаю внимание начальства тюрьмы на поло­жение сумасшедшего заключенного. Жандармы для времяпро­вождения останавливаются у его дверей и начинают всячески из­деваться над ним, доходя до невероятной животной гнусности. Я два раза останавливала жандармов, но такое обращение к их нравственному чувству было недостаточно и лишь угроза пожа­ловаться начальству заставила их отказаться от этого дикого раз­влечения» 7

Таким образом, эта уходившая из жизни женщина проявляла трогательную заботу о судьбе душевнобольных товарищей, став­ших жертвами тюремного режима. Такою же жертвою стала и сама Гинзбург.

Замаскированным самоубийством была смерть Мышкина от руки палача. Он отдал свою жизнь, чтобы добиться улучшения положения товарищей по заключению. Он пошел тем же путем, что и Минаков. После казни Минакова 21 сентября 1884 г. про­шло всего три месяца. Вся тюрьма еще жила кошмара-ми этой преждевременной смерти. Мышкин решил, что теперь пришла его очередь.

B первый день рождества — 25 декабря 1884 г.—Мышкин бросил в вошедшего в его камеру Соколова медную тарелку, но промахнулся. Комендант крепости в докладе министру внутренних дел высказал мнение, что если бы тарелка попала в голову смотри­теля, то он мог бы быть убит или получить тяжелое ранение. Ha Мышкина была надета смирительная рубашка. Показаниями Мышкина и воспоминаниями его товарищей доказывается жесто­кое избиение Мышкина жандармами даже после того, как он был связан. B доказательство насилия над его личностью Мышкин представил клок волос, выдранных жандармами из его бороды во время избиения. Избиение Мышкина жандармами вызвало бурные протесты заключенных, и комендант крепости испрашивал у министра разрешения на применение розог или кандалов, но не получил на это никакого ответа.

Из протокола показаний Мышкина видны мотивы его по­ступка. Он хотел для себя смертной казни, чтобы добиться более гуманного отношения к другим заключенным. Ho вместе с тем он указывал и на другие поводы. Ему приходилось слышать на­смешки надзирателей, что казнь Минакова будто бы устрашила его, Мышкина. Ero также беспокоили мысли об ухудшении поло­жения его товарищей на Kape после попытки его побега оттуда. Наконец, поего словам, он хотел показать и «резкое противоречие между требованиями христианской нравственности и отношением к политическим заключенным». Несомненно также, что Мышкин сильно страдал от того, что он, как и другие заключенные, не от­ветил Минакову на его прощальный крик перед уводом на казнь. Об этом писали в своих воспоминаниях шлиссельбуржцы. Мыш­кин много говорил об этом, перестукиваясь с Поповым. Жизнь в тюрьме стала после этого еще тягостней.

По признанию Мышкина Попову, у него не было сил кончить жизнь самоубийством. Он хотел бы совершить какой-нибудь акт насилия над более высокопоставленным лицом, чем ничтожный Соколов-ирод. Ho такого лица пришлось бы ждать, может быть, годы. Угрозы Соколова применить розги за перестукивание уско­рили решение Мышкина. После допроса его в конце декабря он еще перестукивался с Поповым.

Так как прошло уже более двух недель после нанесения оскорб­ления Соколову, то шлиссельбуржцы предположили, что суда над Мышкиным не будет. Однако 15 января 1885 г. Мышкин был уведен из тюрьмы и больше в нее уже не возвращался. Он был приговорен военным судом за оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей к расстрелу. Приговор был утвержден 18 января 1885 г. и приведен в исполнение 26 января. Таким образом, Мышкин провел время с 15 января по 26 января вдали от товарищей, в одной из камер старой тюрьмы. O послед­них днях жизни Мышкина никаких сведений не сохранилось. Ho Колосов привел некоторые сведения из официальных документов о предсмертном письме осужденного к матери.

O том, что казнь была совершена в 8 часов утра, что Мышкин «приобщался и вел себя спокойно», было официально сообщено в министерство внутренних дел. Труп его по распоряжению това­рища министра внутренних дел предан земле на острове.

Колосов, сообщивший различные официальные документы по делу о смерти Мышкина, сообщил также интересную подробность, остававшуюся неизвестной. После приговора к казни Мышкин через защитника обратился к коменданту крепости с просьбой о разрешении написать письмо к матери. Комендант получил на это разрешение из департамента полиции при условии пересылки письма в департамент после казни Мышкина. После приведения приговора в исполнение комендант крепости переслал в мини­стерство внутренних дел два письма Мышкина, из которых одно адресовано матери, другое — брату. Последовало распоряжение о пересылке их по назначению. Ho вслед за тем вспомнили полити­ческую неблагонадежность брата Мышкина, и письмо Мышкина к брату было уничтожено.

Письмо же к матери было переслано через Новгородское жан­дармское управление. При этом было сделано распоряжение вы­звать ее в это управление, «объявить ей осторожно о последовав­шей смерти ее сына» и передать письмо, потребовав, чтобы «она не предавала его гласности и чтобы оно отнюдь не могло бы слу­жить для агитационных целей или быть напечатанным в каком- либо подпольном издании». B случае неисполнения этого ей угрожали строгим административным взысканием.

Бросается в глаза показная заботливость об этой несчастной матери: предлагалось «осторожно» осведомить ее о казни того самого сына, которого в течение долгих лет держали в жестоких условиях Петропавловской крепости, Центральной Новобелго­родской каторжной тюрьмы, Карийской каторги и Шлиссельбург­ской крепости. Ero убивали изо дня в день жестоким режимом, не считаясь ни с чем и в том числе с его душевным расстрой­ством. За время пребывания его в централе он официально был признан невменяемым. Ho вопрос о назначении медицинской экспертизы в Шлиссельбургской крепости даже не возникал.

K сожалению, нет никаких сведений о суде над Мышкиным. Нельзя допустить, чтобы он не выступил там с речью. B таком случае эта речь должна была быть еще более ярким обвинитель­ным актом против правительства, чем та, которой прославился Мышкин во р.ремя процесса 193-х в 1877 году.

Смерть Мышкина была четвертой за полгода. Легко себе представить, как переживали остальные заключенные эти четыре смерти. Ho тяжелые переживания не прекращались: смерть ко­сила свои жертвы в новой тюрьме.

B декабре 1884 года умер естественной смертью Тиханович. B 1885 году умерло пятеро: в январе — Мышкин, в марте — Малевский, в мае — Буцевич, в июне — Долгушин, в декабре — Златопольский. B 1886 году умерло также пять человек, и в пер­вые четыре месяца этого года смерть посещала тюрьму ежеме­сячно: в январе умер Кобылянский, в феврале — Иванов, в мар­те— Исаев, в апреле — Немоловский и в октябре — Геллис. B 1888 году умерли в апреле — Арончик, в июле — Богданович. B 1889 году в феврале — Варынский и в 1891 году в июле — Буцинский.

Наши сухие статистические подсчеты смертности в Шлиссель­бургской тюрьме скрывают за собою глубоко трагические пе­реживания шлиссельбуржцев. При оценке этих переживаний надо помнить ту близость, которая существовала между всеми узниками. Это были большей частью люди одной и той же по­литической партии, работавшие на воле рука об руку, пережив­шие тяготы подпольной борьбы, готовые для поддержки друг друга на любые жертвы. Каждая смерть была тяжким ударом для всех остальных и невольно заставляла гадать, кто стоит те­перь на очереди. Для оценки этой смертности надо также пом­нить молодой возраст умиравших: тюрьма безжалостно обрывала нить жизни большей частью в возрасте до 30 лет.

Фигнер описывает переживания шлиссельбуржцев в связи со смертью товарищей. Она вспоминала: «Смерть Исаева была едва ли не самой тяжелой из всех смертей в Шлиссельбурге... Пред­смертные страдания Исаева были ужасны. У него была, кажется, самая тяжелая агония из всех, которые пришлось пережить. Мертвая тишина стояла в тюрьме... Bce мы притаились, как будто сдались, и с затаенным дыханием прислушивались к пол­ному затишью... He было ни звука... И среди напряженного со­стояния внезапно раздавался протяжный стон, скорее похожий на крик... Тяжело быть свидетелем расставанья человека с жизнью, но еще тяжелей и страшней быть пассивным, замуро­ванным в каменный мешок слушателем такого расставанья» 7

Бесконечно тяжело было умирать в одиночной камере, не имея подле себя никого из дорогих и близких. Тяжесть еще более уве­личилась, когда администрация начала переводить умиравших в старую тюрьму. Узники подметили это и понимали, что перевод больного в старую тюрьму предвещает его скорую смерть. Не­удивительно поэтому требование товарищей прекратить эти пред­смертные переселения из новой тюрьмы в старую. Впоследствии заключенные добились разрешения ухаживать за больными това­рищами. Так было, например, в 1891 году при смертельной бо­лезни Буцинского. Накануне своей смерти Буцинский попросил допущенного к нему товарища пропеть «He белы снеги...». То­варищ не мог отказать в этой просьбе, но волнение мешало ему петь. Умиравший успокаивал его и просил продолжать пение. Ha утро он скончался.

B 1896 году Юрковский попросил разрешениь проститься перед смертью с Верой Фигнер и Людмилой Волькенштейн. «Эту просьбу исполнили, и он простился с нами в полном сознании, хотя совсем уже задыхался. Через два часа он умер» [138].

^^Это право проститься перед смертью с друзьями было не актом милости тюремного начальства, а завоеванием заключен­ных после долгой и упорной борьбы во всех областях тюремного быта. Ho ни один из умиравших в крепости и ни один из тех, кто вышел оттуда живым, никогда не имели свиданий в тюрьме с родными. Этого права на свидание не давали никакие сроки, проведенные в Шлиссельбургской крепости. B этом заключалась одна из очень тяжелых стор

Тяжесть полной разлуки

ограничением переписки с ними. Первоначальное полное запре­щение этой переписки было заменено через несколько лет пере­дачею заключенным так называемых памятных листков с тремя- четырьмя строками сообщения о здоровье родных и другими краткими сведениями самого скудного содержания. Эти выписки делались в канцелярии тюрьмы из присланных узникам писем. Передача писем была разрешена только через 13 лет — в 1897 го­ду. Объем писем не был ограничен, но содержание их подверга­лось строжайшей цензуре.

Полученные от родных письма сообщали лишь семейные но­вости, сведения об урожае хлеба, фруктов и т. п., сведения о по-

Шлиссельбургская крепость.

Рисунки с натуры заключенного П. В. Карповича, 1901,

Государственная тюрьма Шлиссельбурга 1902—1917 гг.

Старая тюрьма.

Переснимок с фотографии Музея революции CCCP в Москве.

Шлиссельбургская крепость 1905 г. Огороды.

Переснимок с фотографии Музея революции CCCP в Москве.

годе: засуха, грозы и пр. Разрешалось писать лишь два письма в год и столько же получать. Письма на руках у адресатов не оставлялись.

B печати появились те письма, которые Морозов писал род­ным из Шлиссельбургской крепости. Ознакомление с их содер­жанием показывает, каких вопросов мог касаться заключенный в этих своих письмах.

Письма Морозова [139] охватывают период с 1897 года до осво­бождения его в 1905 году. Письма очень большие по объему. Bo всех письмах наибольшее место уделено воспоминаниям, начиная с самого раннего детства автора писем. Он подробно останав­ливается на описании различных эпизодов из своей жизни, вспо­минает обстановку совместной жизни с родными, прогулки с ни­ми, разговоры и т. п.

Следующее место по объему в письмах Морозова занимают сообщения о научных занятиях и, в частности, о ходе работы о строении вещества. B очень небольшом объеме удавалось Мо­розову давать сведения о жизни в тюрьме, и притом, если они были положительного характера. Так, он сообщал об использо­вании им обширной научной литературы, не исключая новейшей на иностранных языках, из которых итальянский, испанский и польский языки он изучал уже будучи в тюрьме. Из письма Мо­розова мы узнаем, что в 1898—1899 гг. он давал уроки англий­ского и немецкого языков одному из товарищей, с которым они сходились вместе в камере.

Морозов сообщил родным о занятиях в тюрьме огородниче­ством и цветоводством, разведением кроликов, кур и пр. Ему удалось отметить, что в первые годы заточения он был так изо­лирован, что почти разучился говорить и не узнавал собствен­ного голоса. Очевидно, это сообщение было пропущено только потому, что относилось к далекому прошлому.

Об интенсивности научных занятий Морозова в крепости можно судить из его письма к родным с сообщением, что он пе­реплел собранные им материалы в 13 томов, каждый объемом в 300—800 страниц. Впоследствии он прибавил к ним еще два тома.

Переписка с родными сопровождалась присылкой последними их фотографий и снимков дома и сада в имении Морозовых. Ho позднее Плеве не разрешил присылки этих фотографий. B фото­графировании самого Морозова было отказано, и департамент полиции переслал матери Морозова его фотографию, снятую жандармами вскоре после его ареста. Политические темы в пе­реписке совсем не затрагивались. Лишь один раз Морозов кос­нулся политической темы, затронув вопрос о происходившей тогда англо-бурской войне. Много места в письмах было уделено сооб­щениям о состоянии здоровья.

Таково в основных чертах содержание писем Морозова из Шлиссельбургской крепости. Оно очень бедно, несмотря на то, что томики с письмами содержат сотни страниц, но вина в этом не автора писем, а условий тюремного режима Шлиссельбург­ской крепости. C этой точки зрения переписка заключенных и представляет интерес.

Подтверждением правильности нашей мысли, что скудость со­держания писем узников Шлиссельбургской крепости объясняется условиями жизни в этой крепости, является переписка шлиссель­буржца М. Р. Попова. Я имел возможность познакомиться со всеми его двадцатью письмами, отправленными из крепости за тот же период 1897—1905 гг., за который писал свои письма H. А. Морозов.

Письма Попова не появлялись в печати. Они, как и письма Морозова, были адресованы к матери заключенного. Сходство этих обеих переписок заключается и в том, что оба автора писем писали их в далеком от молодости возрасте к их матерям-стару- хам. Они писали их после того, как в течение очень долгих лет были совсем оторваны от семей, родных.

Попов, вспоминая прожитую жизнь, писал в своем письме, втором по счету, отосланном 26 февраля 1897 г.: «Предо мною стоит, ровно гигантским ножом отрезанный, полный жизни и живых впечатлений 1880 год, а за ним 17 лет, ровно поверстые столбы, бог знает зачем и для кого расставленные в окутанной мраком пустыне» Y Это были 17 лет заточения. Срок очень боль­шой, но жизнь была так же однообразна, как пустыня.

B письмах Попов& не один раз мы встречали указания на отсутствие материала для переписки. Так, в письме № 7 от 28 марта 1899 г. он писал: «О себе что же я могу написать кроме того, что я живу по-старому, и по-старому занимаюсь тем же, — что я уж и писал в прежних письмах. Нового, право, ничего не выскребешь из 4-х стен моей квартиры». Этот же мотив звучит .i в последнем двадцатом письме, отправленном из крепости: «Я раз и два и много раз опущу перо в чернильницу и выну от­туда, как будто в надежде почерпнуть из чернильницы материалы для моего письма. Это вам может показаться странным, но стран­ного в этом, право, ничего нет».

B письмах Попова, как и в письмах Морозова, больше всего внимания уделено воспоминаниям жизни в семье. C некоторыми членами семьи он расстался, когда они были подростками и детьми. B стенах Шлиссельбурга он именно такими мысленно ви­дит их перед собою, когда прочитывает их письма, когда смотрит их фотографические карточки.

Вопросы политики совсем не находят места в письме этого революционера.

B большей степени, чем Морозову, удавалось Попову упоми­нать об условиях содержания в крепости. Уже в письме от 12 сентября 1897 г. он писал матери о том, что даже и осень в крепости совсем особенная: «Здесь уж осень, только не та наша осень, которую вы, мама, любите, а серая, ровно кто застлал небо солдатской или арестантской шинелью, мокрая, грязная, с болотным запахом, — кратко, — скверная, чухонская осень. Та­кая скверная, что даже мы, которым камера, казалось бы, должна представляться самым худшим из всего худого, — мы не всегда охотно меняем ее на свежий воздух под таким скучным небом». Сравнение серого неба над Шлиссельбургским островом с арес­тантской шинелью не встретишь нигде ни в поэзии, ни в прозе, но оно удачно звучит в устах обитателя Шлиссельбургской тюрь­мы. B одном из своих писем Попов, не имея права касаться своих тюремных переживаний, дал своим сестрам указание, как можно познакомиться с его тюремной психологией. Он советовал им прочесть роман Диккенса «История двух городов» и добавил, что описанные в романе переживания доктора Манета, узника ба- стилии, напоминают переживания Попова; читая Диккенса, он часто говорил себе: «Да, совершенно верно, и со мною так бывает».

Однако на психологии одиночного заключения специально остановился уже после освобождения из Шлиссельбурга Морозов. B частности, он остановился на душевных заболеваниях в крепости. Такие заболевания были у многих узников. По правильному объяснению Морозова, психические расстройства были неиз­бежным следствием всего тюремного режима для тех заключен­ных, кто, по словам Морозова, не имел возможности заниматься трудом.

Такая участь постигла Щедрина, Конашевича и др. Щедрин ревел медведем и другими звериными голосами и бил кулаками в железную дверь камеры. Этот звериный рев совмещался у Щедрина с изображением себя всероссийским императором. Ко­нашевич, считавший себя гетманом, распевал романсы. Душев­ными заболеваниями страдали Похитонов, Минаков, Мышкин, 17*

Поливанов и др. Вопли, дикие крики и стуки в дверь этих боль­ных разносились по всей тюрьме и причиняли всем узникам много страданий.

H. А. Морозов, указывая на истребление народовольцев пра­вительством в тюрьме, где они умирали голодной смертью, верно указывал и на другое средство их истребления: режим тюрьмы ставил своей целью «убивать и калечить душу» узников. Указан­ный автор дал описание душевных заболеваний в крепости. Нет надобности воспроизводить его, подчеркнем только, что и другие авторы воспоминаний отмечали широкое распространение душев­ных заболеваний в крепости L

Таковы тяжелые условия режима в крепости. Борьба с ним узников закончилась победой заключенных и постепенным улуч­шением их положения.