§ 43. ЖЕНЩИНЫ B ШЛИССЕЛЬБУРГСКОЙ КРЕПОСТИ

Говоря о режиме Шлиссельбургской крепости, мы уделяем особый параграф узницам этой крепости.

За период 1884—1906 гг. в Шлиссельбургскхк? крепость во: шли четыоб~Улнипы. Две из них отсюдайе выщли: одна окончила там свою жизнь само^ииством.

B условиях заточения каждая из этих узниц проявила особен­ности своего характера. При этом сказались влияние и разница в сроках поступления в крепость, и времени пребывания в ней, и характер самих заключенных женщин. Ho эти особые черты развивались на одном и том же фоне — на фоне шлиссельбург- ского заточения.

Bepa Фигнер — живая скрижаль Шлиссельбургской крепости за двадцать лет. Опубликованный ею «Запечатленный труд» по­ведал читателям о той борьбе, которая велась внутри стен крепо­сти, в одиночных камерах тюрьмы. «Запечатленный труд» на­всегда запечатлевает в памяти читателя эту великую борьбу.

B архивных документах, а именно в отчетах тюремной адми­нистрации, Bepa Фигнер была на плохом счету: часто встре­чаются отметки о ее столкновениях с администрацией. Поведение ее было стойким, и ничто не могло сломить ее верности принципам революционной этики. Мы говорим о ней в параграфе «Женщины в Шлиссельбургской крепости», а между тем, при своей удиви­тельной женственности, она всегда вела себя в тюрьме с чисто мужской решительностью, непоколебимостью и твердостью. B своем каменном мешке она была тверже всякого камня.

Трудно и даже невозможно передать короткими словами стра­ницы «Запечатленного труда». Мы берем из них лишь некоторые факты, характеризующие положение Фигнер в крепости.

работами, бна~была догтар*^ца - вЦПдиссельбургскую - кредо^ть, как и мужчиныг в канла^ау.Хяк ж£г л^ак_ц мужчин, & нр столько вели? сколько HecAHjQjL ^хуки «а нареход, а тготомтгв^кренѳеть.

B приемной комнате тюрьмы ^присутствии врача ка^д-то женщяйї раіэдела ёе дбгола. Фишер вопоминала: «Несколько ми­нут— и я стою голая. Было ли мне больно — нет... Было ли мне стыдно — нет... Мне было все равно. Душа куда-то улетела, ушла йли сжалась в совсем маленький комочек. Осталось одно тело, не знавшее ни стыда, ни нравственной боли. Доктор встал, обошел вокруг меня и что-то записал. Затем вышел. Меня привезли сюда навсегда... я не должна была выйти отсюда, но все же, все же надо было меня оголить, надо было записать в книгу, есть ли осо­бые приметы на моем теле или нет...» 7

C этого оголения началась^двадцатилетняя жизнь в_ крепости ВвркггШшчтёд^рТ-¾ отдельных эпизодов этой жизни напомним прежде всего ее заключение в карцер в старой тюрьме. Условия этого заключения нисколько не были смягчены для женщБъ Еи не было дано постельныx гіринадлежностёй, и наГ второи же день, когда койка была заперта, ёй пришлось лёжать на грязном асфаль­товом полу, подложив под голову свою обувь.

Ho и сама Фигнер, как «ни тяжело было карцерное заключение, не допускала никаких облегчений по отношению к себе, если они не были применены к другому заключенному в соседний карцер — Попову. Между тем, конечно, ей, женщине, приходилось гораздо тяжелее, чем мужчине. Она вспоминала, что, когда ей принесли постель и чай, не предоставленные Попову, она отказалась от по­стели, а чай выплеснула под ноги смотрителю. Только услышав от смотрителя, что Попову дана постель, она также ее приняла, и, по ее словам, «была пора: в ушах стоял непрерывный звон и нґум; в голове было смутоо, точно не спишь и не бодрствуешь».

Bo время этого заключения в карцер у Фигнер созрело реше­ние «терпеть в том, что можно стерпеть, но когда представится случай, за который стоит умереть, протестовать и протестовать на смерть» [134].

Такой случай представился через два года, а именно осенью 1889 года, когда из тюремной библиотеки крепости был изъят це­лый ряд книг, которыми дорожили заключенные. Фигнер была горячей сторонницей протеста в виде «голодовки и провела ее ре­шительно и дольше всех остальных заключенных, а именно в те­чение девяти дней. Она прекратила голодовку только под угрозой двоих товарищей, что они лишат себя жизни в случае ее смерти. Таким образом она оказалась более стойкой, чем кто-либо из мужчин.

Такой же она оказалась и в 1902 году, когда начальство кре­пости решило восстановить старую тюремную инструкцию, очень тягостную для заключенных. Bce узники находились в страшной тревоге. Восстановление этой инструкции после того, как она фак­тически была отменена уже несколько лет, грозило заключенным смертью или безумием.

Протестуя, Bepa Фигнер сорвала у смотрителя погоны с мундира. Bce заключенные ждали самого худшего конца. Ha этот раз дело закончилось необычно и совершенно благополучно для Фигнер. Она не подверглась никакой репрессии. Часть тюремной администрации была заменена другими лицами, и завоеванные дорогою ценою «вольности» заключенных не были отменены.

Поистине здесь женщине принадлежит честь спасения всех узников Шлиссельбургской крепости от возобновления в XX веке того страшного режима, с которого начался 18 лет назад послед­ний период в жизни этой царской твердыни.

Отметим, что в одном из протоколов по делу об указанном со­бытии 1902 года подчеркнуто самым решительным образом то «большое уважение и почтение», с которыми все заключенные от­носятся к Фигнер. B этом факте надо искать объяснение благопо­лучного исхода такого важного проступка узницы, как срывание погон с плеч смотрителя тюрьмы. Несомненно, что репрессии по отношению в Bepe Фигнер вызвали бы страшный протест всей тюрьмы.

Выше мы выяснили лишь те особенности заключения, которые выпали на долю Фигнер как женщины. Она не ставила своей за­дачей подчеркивать их, потому что у нее на первом месте всегда стояло не личное «я», а прежде всего, верность своим идеалам.

Вторая названная нами узница Шлиссельбургской крепости, Людмила Волькенштейн, была осуждена по процессу 14-ти вме­сте с Фигнер. Приговоренная к смертной казни, она вместо этого наказания была отправлена в Шлиссельбургскую крепость, где и провела 13 лет. Она поступила сюда в октябре 1884 года и оста­вила записки о своем заточении в этой тюрьме. Эти записки, как и воспоминания В. Фигнер, интересны для нас тем, что написаны женщиной и, таким образом, подчеркивают особенности режима заточения женщин в этой тюрьме.

He случайно Bepa Фигнер и Людмила Волькенштейн были размещены в тюрьме по камерам, не только не смежным между собою, но даже расположенным на противоположных концах ко­ридора. Это исключало возможность общения между ними. Тю­ремная администрация предпочитала, чтобы общение арестован­ной даже через стенку происходило с мужчиной, но не с женщиной. B этом сказалась продуманная жестокость.

Яркий свет на отношение тюремной администрации к узницам проливают те строки, в которых Волькенштейн вспоминает произ­водство личного обыска в ее камере. Волькенштейн так описала его: «Эти обыски — ужасная вещь: они бессмысленны, грубы до цинизма, мучительны. Bo время обыска ирод без всякого стесне­ния следил в «глазок» за происходившим в камере. Когда жен­щины заметили это и подняли крик, ирод ответил: «Что же мы не видали голых женщин — вот пустяки выдумали» 7

Таким образом, хотя обыск и личный осмотр узниц произво­дился женщиной, но под наблюдением смотрителя тюрьмы. Омер­зительный обыск, доставлявший узницам большие мучения, от этого подглядывания становился еще тяжелее.

Волькенштейн отмечает, что женщин не били и не связывали, однако «нечаянно» толкали и отправляли в карцер. По ее словам, с женщинами были «менее грубы, — вернее, реже грубы». Может быть, это объясняется опасением того сильнейшего протеста всех заключенных, которое неизбежно в таких условиях вспыхнуло бы в тюрьме>

Мы указывали выше, что Волькенштейн и Фигнер были раз­мещены в разных концах коридора.

Строки, посвященные Верой Фигнер описанию переживаний обеих узниц при взаимном общении, исполнены неописуемой теп­лоты. Тем не менее обе эти женщины отказались от свиданий друг с другом на целые полтора года в виде протеста против не­справедливого лишения другиз* заключенных права таких совмест­ных прогулок. B самой тюрьме заключенные мужчины расцени­вали эту форму протеста различно, и многие из них не последо­вали примеру женщин.

Ни Фигнер, ни Волькенштейн ничего не говорят в своих воспо­минаниях о тех настоящих страданиях, на которые они сами себя обрекли в борьбе за улучшение общего положения узников B Шлиссельбургской крепости. Ho говоря об узницах Шлиссель­бургской крепости, мы не должны забывать этого факта: казалось бы, пассивное сопротивление не было героическим поступком, HO B действительности оно вырастало до гигантских размеров и должно было оказать влияние на исход той борьбы, которая велась в Шлиссельбургской крепости с тюремным режимом.

Шлиссельбуржец М. Р. Попов вспоминает в своей статье, по­священной Л. А. Волькенштейн, какое горячее участие принимала эта узница в борьбе с тюремной администрацией. Ee не пугали дисциплинарные наказания. Ee стойкость приводила жандармов в бешенство. Они, по словам Попова, ругали ее и даже плевали в «глазок» ее камеры. Смотритель тюрьмы Соколов, зная, что за­ключенная не выносит высокой температуры, накаливал печь в карцере Волькенштейн, и карцерное заключение становилось на­стоящей ПЫТКОЙ, HO ничто не могло сломить энергии и бодрости этой женщины.

B сентябре 1896 года Волькенштейн была вывезена из Шлис­сельбургской крепости на остров Сахалин. Тогда же она со свой­ственной ей смелостью описала режим Шлиссельбургской крепо­сти. Ee воспоминания были одними из первых, которые познако­мили широкие круги читателей С реЖНМОхМ этой крепости, И B этом большая заслуга Волькенштейн перед историей царской тюрьмы.

Ни Bepa Фигнер, ни Людмила Волькенштейн не знали, что одновременно с ними в Шлиссельбургской крепости находилась еще одна осужденная — Софья Гинзбург. Она была доставлена в старую тюрьму 1 декабря 1890 г. и была последней пред­ставительницей партии «Народная «воля», заключенной в эту тюрьму.

Никто из узников не знал об этой новой обитательнице тюрьмы, никому не удалось подметить этого пребывания в тече­ние тех 37 дней, которые Гинзбург прожила здесь в заточении. Даже трагическая смерть ее, когда эта молодая женщина окончила жизнь самоубийством, осталась тайной для узников новой тюрьмы. Правда, в старой тюрьме в то время содержались Щедрин и Ко­нашевич, однако оба они были душевнобольными и не могли об­ратить внимания на вновь прибывшего товарища.

Так как последние 37 дней жизни Софьи Гинзбург привели ее к самоубийству, то я изложил то, что нам известно о последнем месяце жизни Гинзбург в ее одиночной камере, на страницах, посвященных самоубийствам в Шлиссельбургской крепости. B са­мом деле, история последних дней жизни Софьи Гинзбург есть история ее самоубийства.

Я лишь отмечу здесь жестокость помещения Гинзбург в ста­рую тюрьму, изолированно от прочих узников в новой тюрьме. Несомненно, что сношение с товарищами, хотя бы путем пересту­кивания, спасло бы эту молодую жизнь. Тяжесть пребывания Гинзбург в старой тюрьме возрастала от присутствия там двух душевнобольных узников. Их вопли причиняли узнице настоя­щие мучения. Напоминаю, что департамент государственной поли­ции не обратил внимания на просьбу Гинзбург перевести ее в другую тюрьму. Он не обратил внимания даже и на предупрежде­ние коменданта крепости, что Гинзбург тяжело переносит заклю-

Вход в Шлиссельбургскую крепость.

Переснимок из книги М. В. Новорусского «Записки шлиссельбуржца».

Шлиссельбургская крепость. Новая народовольческая тюрьма, второй этаж — коридор.

Переснимок с фотографии Музея революции CCCP в Москве.

Камера в Шлиссельбургской новой тюрьме.

Снимок сделан после революции 1917 г. Персснимок с фотографии Музея революции CCCP в Москве.

чение. При таком положении самоубийство Гинзбург преврати­лось в ее убийство тюремным режимом [135].

O пребывании в крепости четвертой женщины — Зинаиды Ko- ноплянниковой — ничего неизвестно. Доставленная сюда после приговора к казни по делу об убийстве «усмирителя» московского восстания — командира Семеновского полка Мина — она остава­лась в крепости в ожидании казни всего 56 минут. Никаких дру­гих заключенных в крепости не было. Коноплянникова унесла с собой в могилу тайну своего пребывания в тюрьме. Ho о ее казни до нас дошли сведения, и мы передадим их позднее, когда будем говорить о казнях в Шлиссельбургской крепости.