Швейцарский отшельник

Первые четыре месяца после переезда в Швейцарию - с июля и до ноября 1938 года - супруги Ильины проживали в Локарно-Монти на вилле у госпожи Шмидт-Варенны. Обосновавшись на новом месте, Иван Александрович подал в кантональную полицию г.

8 августа Ильин получил письмо из Управления полиции по делам эмигрантов г. Цюриха с просьбой сообщить, на каком основании швейцарское посольство в Берлине выдало ему визу и с какой целью, и где он желает проживать - непосредственно в Цюрихе или в пределах его кантона, каковы его доходы и имущественное положение, есть ли у него счет в банке. Вместе с тем Ильина уведомляли о том, что в случае разрешения на жительство в кантоне Цюрих он должен будет внести минимальный залог в 4000 франков в финансовое управление г. Цюриха*(1711). Таких денег у супругов Ильиных не было, но выручил С.В. Рахманинов, давший Ивану Александровичу необходимую для залога (кауции) сумму*(1712).

23 сентября Ильин обратился в Департамент правосудия и полиции Швейцарии с просьбой продлить ему и его жене визу, истекавшую 1 октября, до 1 декабря 1938 года. Этой датой в их паспортах, выданных полицейским управлением Берлина, было помечено возвращение назад. Швейцарская полиция дала положительный ответ на эту просьбу.

В качестве своего постоянного места жительства в Швейцарии Ильины выбрали пригород Цюриха - Цолликон, куда и переехали 31 октября. 23 ноября Цолликонский совет дал Ильиным разрешение на проживание здесь в течение года. Но кантональная полиция спустя пять дней аннулировала это разрешение и в грубой форме предложила Ильиным возвратиться в Германию. Иван Александрович обратился в более высокие инстанции и 1 декабря получил окончательное разрешение на пребывание в Швейцарии. Так начался последний - швейцарский - период его жизни.

Жизнь в Швейцарии оказалась для супругов Ильиных не менее трудной, чем в Германии. Швейцарские власти разрешили русскому ученому "заниматься только научной деятельностью, проводить исследования". Ему было запрещено "сотрудничество в швейцарской периодике". "Всякая другая деятельность - смена профессии, использование ее не по назначению, самовольство, равно как и работа в домашнем хозяйстве, где не используется женский труд, а также любая другая должность в городе" были для него "строжайше запрещены"*(1713).

В письме к И.И. Сикорскому от 4 апреля 1947 года Иван Александрович следующим образом описывал свое положение: "Мы находимся в Швейцарии с июля 1938 года. Я не имею кафедры, ибо для этого надо бы быть или католиком (а я - антикатолик...), или же - масоном (а я антимасон...). Первые три года было очень трудно. Я и теперь не имею здесь ни права оседлости, ни права на труд... Но Бог милостив, и я еще другим помогаю. Много пишу. Много печатаю. Но увы - по-немецки. А то, что я пишу по-русски, остается лежать за неимением издателя. Но я не унываю, - пишу для моего народа впрок. И молюсь: призри на труды мои! Соблюди их для народа моего! Все в Руке Божией..."*(1714) В ноябре 1947 года Ильин писал редактору нью-йоркской газеты "Россия" Н.П. Рыбакову: "Я переехал сюда в Швейцарию в июле 1938 года, после того как выяснил для себя окончательно, что готовится мировая война, в которой главной ставкой Германии будет - завоевание России. К этому времени как раз Гештапо запретила мне всякие выступления; кафедру же я потерял еще в 1934 году. С тех пор я нахожусь в Швейцарии без права оседлости и без права на труд. Не сомневаюсь, что имел бы и то и другое, если бы примкнул к католикам или к масонам. Но я останусь до конца дней русским "мустангом", свободным патриотом, повинующимся только Богу и Совести..."*(1715)

Причины выпавших на его долю тягот Ильин видел в глубинной сущности западной демократической системы как таковой.

Положение Ильина усугубляли болезни, которые в последнее десятилетие его жизни накатывались на него одна за другой. Его тело оказалось слишком слабой оболочкой для его души. Жалобы на телесные боли все чаще прорывались в его письмах к друзьям и даже просто знакомым. В письме к своему другу И. С. Шмелеву от 14 ноября 1939 года Иван Александрович делился некоторыми подробностями о своих переживаниях: "Материально мы с трудом переваливаемся из месяца в месяц. Морально и национально бодры. Боли в голове по-прежнему. Все исследования привели докторов к тому, что перенапряженные нервы, раздраженные до остроты возрастно-запоздавшей гландной операцией, спазматически судорожничают, пожирают весь сахар в крови и вызывают невралгически - (ревматические?) симптомы, именуемые "полиневритом". Пробую сейчас распрячь нервы электризацией. Помогает несколько беллергал. Права на работу не имею"*(1717).

Русскому ученому, переехавшему в Швейцарию в возрасте 55 лет и получившему лишь разрешение на проживание здесь, было весьма трудно найти работу, которая могла бы дать хоть какие-то средства для существования.

Одну из таких лекций он читал на немецком языке 3 марта 1944 года. Присутствовавшая на ней Герда Герцог писала на следующий день Марии Артуровне Бетман*(1718) об Ильине, его лекции и о том, как эта лекция подействовала на нее: "Вчера Иван Александрович Ильин читал у нас свою лекцию "Der Wergang der Russischen Reiches (Ход развития Русского государства). Времени у него было немного больше, чем 1 1/2 часа, а для материала, который у него имелся, на эту тему, нужно было 8 часов. Он очень спешил, и это было жаль, но опять и было понятно, что на такую обширную тему нельзя всего сказать в 90 минут. Говорит он очень уверенно и интересно. Удачными жестами сопровождает свои мысли и своим ярким языком сумел всех втянуть в какое-то возбужденное состояние. С виду типичный ученый. Очень высок, лысина, бородка клинушком, худощав и когда, по окончании, одел русскую меховую шапку, то для меня в этот момент он представлял всю Россию. Так он был похож на русского! Страшно был удивлен, когда услышал, что мы из России и как только заговорили, казалось, и не кончим. Один вопрос полетел за другим и снова казалось мне, как тогда на Herzberg (гора сердца), что всегда знали друг друга. Денег этих стоила его лекция, даже больших, это почувствовали и швейцарцы.

Русских эмигрантов в Швейцарии было немного - особенно по сравнению с Францией - тем не менее и здесь существовали русские эмигрантские организации, выходили периодические издания на русском языке. Так, организация под названием "Русское Трудовое Христианское Движение" издавало газету "Новый путь". В качестве приложения к ней выходил "Голос русской молодежи". В мае 1939 года И.А. Ильин опубликовал в этом издании статью "О незыблемых основах", в которой писал: "Без веры, родины и семьи нет духовно почвенного, органически верного, к творчеству призванного человека. Есть только "интеллигентики" наверху и хулиганы внизу. Именно те умственные человеки, высиженные в полунаучных заведениях, гомункулы из реторт, - и те безверные, безродные, развратные башибузуки из черни - которые совместно делали и сделали большевистскую революцию".

Не имея права выступать в периодических изданиях Швейцарии под собственным именем, Ильин стал публиковать в них свои статьи под псевдонимами - Peter Just*(1721), R. К.*(1722), К. P.*(1723), S. L., Julius Hefer - или анонимно.

Это был тяжелый труд. Подготовка статьи на злободневные политические темы всегда требует наличия у ее автора не только специальных знаний, но и достоверной информации о тех или иных событиях или процессах, о которых он пишет. Иван Александрович был к тому же чрезвычайно добросовестным ученым: он не мог публиковать то, что казалось ему сомнительным, и для рассеивания даже самых мелких сомнений шел в библиотеку, просматривал горы книг, превозмогая болезни и усталость.

Но больше всего тяготили Ильина не труды по подготовке статей - в этих трудах прошла почти вся его жизнь после окончания университета - а постоянная боязнь того, что редакции газет, для которых он писал свои статьи, исказят их при редактировании. Один из случаев подобной редакторской "правки", произошедший в начале июля 1944 года, стал для него настоящим потрясением. Самуэль Гаас, в газете которого Ильин с конца 1938 года регулярно публиковал свои материалы, исказил при редактировании его статьи смысл ее таким образом, что Россия предстала в виде страны, вынашивавшей планы завоевания Европы. Иван Александрович, в котором чувство патриотизма было безмерным, воспринял случившееся как ножевой удар в свое сердце. "Не могу уяснить причину, почему Вы, редактируя текст, - писал он Самуэлю Гаасу 8 июля, - отмели ту принципиально важную разницу, которую последовательно провожу я между двумя такими понятиями, как: 1) Сталин, компартия, III Интернационал и 2) Россия как порабощенная страна и замученный смертельно народ? Мало того. Вы трактуете эти совершенно несовместимые понятия как равнозначные. Так, на с. 13: "Россия постоянно вынашивала планы подрыва, пролетаризации и большевизации Европы"; на след. стр.: "Москва стремится к физическому устранению антисоветских элементов повсеместно" и т.д.

При чтении этих строчек у меня почернело в глазах. Россия - это моя Родина, которую я люблю безмерно, из-за которой вся моя личная жизнь поломалась, ради которой я пожертвовал профессией ученого. А Москва - историческая святыня моего народа, город моих отцов. Обе они насчитывают тысячу и более лет, но никогда не вынашивали они сатанинских планов против Европы.

Последние 22 года это был мой крест: мне постоянно приходится наталкиваться на такое непонимание и такое небрежение. Все это время здесь, в Европе, я работал неустанно над тем, чтобы донести правду о России и чтобы предупредить европейцев о коммунизме. Но, как видно, мне это не удается и повергает в отчаяние.

Такую напраслину я бы не возводил никогда и даже повода к тому не давал бы. Я бы скорее дал зарок вечного молчания, чтобы не причинить невзначай столь добросердечному, столь героическому, вконец измученному народу такой несправедливости. А вот Вашему народу я могу поставить в вину нечто совершенно другое, нечто полностью противоположное сказанному.

Вот уже третий день, как я тяжко борюсь с собой, окончательно утратил сон, не написал ни строчки. Если бы Вы знали, какие раны Вы нанесли мне своими исправлениями в тексте. То, что под ним не стоит моей фамилии, для меня не утешение: я отвечаю за все перед своей совестью и перед своим Отечеством.

Если бы Вы только заглянули мне в сердце и поняли, как я корю себя, как кляну судьбу свою, то не смогли бы не признать, что такую любовь может вызвать к жизни и заслужить только духовно великий народ..."*(1724)

Начало Второй мировой войны, поводом для которой явилось нападение Германии на Польшу, отозвалось в Ильине огромной душевной болью. "Какая гнусность сделана над Польшей и Варшавой! - возмущался он, обращаясь к И.С. Шмелеву. - Неужели Бог не накажет? Подумайте: разорвали сердце Шопена, хранившееся в урне - символически взять - это почти непереносимая мысль!"

Победы немецких войск не пошатнули в Ильине убеждения в том, что судьба Германии, опять развязавшей мировую бойню, будет плачевной. "Положение я вижу так, - делился он своими предчувствиями с И.С. Шмелевым спустя два с половиной месяца после начала войны. - Hitler сорвался и проиграл дело. Навредить он сможет много. Победить - никак. Сталин обматывает его вокруг пальца: шантажирует, обещает, вымогает, а даст пустяки. Даст столько, сколько надо, чтобы разжечь войну, но не столько, сколько надо, чтобы победить"*(1725). В письме, написанном своему другу-писателю 2 июля 1945 года, Иван Александрович сообщал, что предвидел плачевный конец фашистской Германии еще в первые годы правления Гитлера: "Захваты Гитлера в Европе в 1937-1939 гг. только казались успехами, на самом же деле были для его страны опасны, а для него самого гибельны... Судьбы мира в руке Божией; нам долго многое остается недоступным. Но возможно и предвидение. Так я с самого начала гитлеризма в Германии предвидел, что будет мировая война, нападение на Россию и потеря войны для Германии. В те страшные дни, когда германцам удалось ворваться во Францию и весь честный мир трепетал за Францию и ее судьбу, я предсказывал моим швейцарским друзьям, что Германия будет побеждена и разбита. Ныне это стало фактом... Германии было предназначено впасть в преступное безумие и злодейство - и пасть. Такая судьба не есть ее исключительное достояние в истории"*(1726).

В этом же письме к Шмелеву Ильин выразил свое отношение к национал-социалистам: "Они - враги России, презиравшие русских людей последним презрением; они разыгрывали коммунизм, как свою пропагандную карту. Коммунизм в России был для них только предлог, чтобы оправдать перед другими народами и перед историей свою жажду завоевания"*(1727).

Сопротивление, которое советская армия оказывала вторгнувшимся в пределы СССР превосходившим ее численностью, вооружением и, главное, опытом ведения боевых действий немецким войскам, восхищало Ильина. Главную причину стойкости советской армии он видел в душевном складе русского народа, выработанного историей, климатом, природой, религией. Именно этот душевный склад придал русскому народу выносливость, сполна проявившуюся с самого начала Великой Отечественной войны. В статье "Русская выносливость", опубликованной 20 августа 1941 года в швейцарской газете "Anzeiger aus dem Bezirk Affltern", Ильин писал: "С уверенностью можно сказать одно: нигде на эту выносливость не рассчитывали. Ее появление как непредусмотренный фактор этой войны, как необъяснимое поведение народа, кажется неожиданностью, и все же такое поведение связано с душевным складом русского народа, и мы поступим верно, если хорошо это запомним. На то, чтобы русский стал выносливым, повлияло множество обстоятельств - климат, природа, земля, история, политика и религия. Россия возникла благодаря терпению и, выстояв, выросла. Вся ее история - это результат терпения. Без готовности служить и способности к самопожертвованию русский народ не смог бы пережить и столетия своего существования. Этим объясняется и ход коммунистической революции: невероятное давление коммунистического режима, беспощадная эксплуатация народа, всеобщая экспроприация и религиозные преследования восприняты и переносятся русским народом как новое историческое бремя, как ниспосланное Богом испытание и кара"*(1728).

Говоря о необыкновенной выносливости русского народа, Ильин убедительно доказывал, что ее нельзя понимать в качестве проявления пассивности или рабской покорности. Выносливость русского народа заключается, подчеркивал мыслитель, "не в том, чтобы уступчиво изменять свой нрав, свою веру и свою внутреннюю позицию, а скорее в том, чтобы мужественно дать отпор неодолимым обстоятельствам и утвердиться в своем. Когда однажды пробьет час свободных исторических исследований и будет опубликовано число казненных, брошенных в тюрьмы и сосланных коммунистами за 24 года людей, весь мир не поверит своим глазам и ушам. То, что народ претерпевает этот гнет, вовсе не проявление пассивности, не фатализм и тем более не рабский характер, а единственный оставленный ему способ борьбы - мужественное, полное достоинства и стойкое "нет", утверждение себя вопреки всем угрозам. Правда, это "нет" мученичества, потому что "нет" после гражданской войны объективно невозможно. Однако мученичество не имеет ничего общего с рабским настроем и фатализмом"*(1729).

Победа СССР над фашистской Германией не примирила Ильина с советской властью. "Россию спас народ: он использовал трупную форму советчины как орудие для разгрома своего вековечного врага; он разыграл роль внутреннего врага против внешнего. Победил и домучивается теперь от внутреннего. Все, что советы "добудут" в итоге этой победы, все именно поэтому потеряет национальная Россия, ибо мир доселе не отличает "советское" от Русского, "коммунистическое" от национального"*(1730). Так понимал Ильин смысл великой русской победы.

Окончание Второй мировой войны, самой жестокой, самой кровопролитной в мировой истории, не принесло человечеству избавления от угрозы повторения подобных событий в еще большем масштабе. В статье "Атомная бомба и мировая культура", написанной Ильиным как отклик на первое применение этого нового смертоносного оружия и опубликованной 21 августа в газете "Badner Tagblatt", русский мыслитель представил кровавые события XX века как проявление серьезного духовного и морального кризиса человечества. "Во Второй мировой войне ужасным образом подтвердились самые тяжкие предчувствия и опасения, возникшие после Первой мировой войны", - констатировал он. "Теперь очевидно, - сообщал он подробности диагноза, - что человечество кишит безответственными и разнузданными элементами; что демократии могут изнутри развиться в тоталитарные деспотии; что тоталитарная форма государства может вершить страшные дела внутри и вне страны, духовно переделывать и губить целые поколения; что империализм отдельных больших государств порождает новую, современную форму демагогического цезаризма, а большие слои людей делают себе из захватнической войны профессию. Мир, кажется, охватила судорожная жажда власти, и современная техника (радио, самолет, взрывчатые вещества, газы) все более становится ее инструментом"*(1731).

С осени 1945 года Ильин стал болеть чаще. Он быстро нашел объяснение своим телесным болезням и принимал их с полным спокойствием. В письме к И.С. Шмелеву от 29 ноября 1945 года Иван Александрович писал: "Думаю, что извелся за эти годы перегружением симпатической нервной системы антипатическими явлениями всемирной истории. Следишь, следишь за мерзостями людей и за страданием родного народа, - и изнемогаешь от воображения, и отвращения, и бессилия. А ведь я всю жизнь прожил "идентификаторно" - так и влезаешь в чужую шкуру - рад не рад: - слишком много катится через меня"*(1732). В начале 1947 года Ильин сообщал бывшей своей ученице М.А. Дерюгиной: "Живем тихо, много работаем, "двигаем науку", как говорили в наше время студенты перед экзаменами. Словом, пока Бог милует и грехи наши терпит. Мучаюсь я по-прежнему. Недавно был у 18-го доктора, специалиста по сердцу. Утешил; говорит: жить еще долго, мучиться много..." Свои болезненные состояния Иван Александрович воспринимал как истинный философ - от рассказов о болезнях своего тела легко переходил к размышлениям о болезнях мира: "Надо так жизнь устраивать, из расчета, что злодейства и гноя на наше земное пребывание хватит еще. Мир отдан дьяволу в научение и проучку. А нам надо крепиться и молиться. Кто когда-нибудь хоть раз испытал, что значит услышанная и исполненная молитва, тот счастливый человек на всю жизнь. Он нашел дверь и лестницу из земного ада"*(1733).

Подлинным спасением был для Ильина огонь творчества, который продолжал гореть в нем несмотря ни на что, и боли душевные и телесные замирали перед этим огнем. Иван Александрович писал книгу за книгой и иногда, пусть с большим трудом, находил возможности их публиковать. Он продолжал работать во время пребывания в Швейцарии над произведением о монархии и республике, над книгой по философии религии, трактатом о сущности правосознания, писал статьи о России настоящей и будущей. В его творческой лаборатории в одно и то же время разрабатывалось, как правило, несколько книг и статей. Сам Иван Александрович писал об этой особенности своего творческого процесса в письме к архимандриту Константину (Кириллу Зайцеву) от 12 сентября 1952 года: "В течение десятилетий вынашивая мои книги, кои "варились" сразу во многих котлах (в котором забурлит - счерпаешь, запишешь и опять крышку прикроешь), я постоянно помнил одно: надо, чтобы вызрело, я отвечаю перед лицом Божиим, неважно скоро-и-много-печататься, важно, чтобы созрело. А затем? Если Господь благословит моих детей, то они уцелеют, и напечатаются, и послужат Его делу. А если они Божьему Делу не нужны, так мне и подавно торопиться некуда"*(1734).

Еще в Берлине Ильин завершил и в 1938 году выпустил в свет книгу, посвященную философии жизни, под названием "Ich schaue ins Leben. Ein Buch der Besinnung" (Я вглядываюсь в жизнь. Книга раздумий)*(1735). В 1943 году в Берне вышла в свет вторая его книга этой серии - "Das verschollene Herz. Buch der stille Besindungen" (Отзвучавшее сердце. Книга тихих созерцаний)*(1736). В 1945 году в Цюрихе была опубликована третья часть размышлений Ильина о жизни - "Blick in die Feme. Ein Buch der Einsichten und der Hoffhungen" (Взгляд в даль. Книга размышлений и упований)*(1737). О содержании первой из указанных книг говорят уже названия ее глав: "Тяготы жизни", "Жалобы", "Сведение некоторых счет", "Опасности", "Проблемы характера", "Об искусстве жизни", "Наставления", "Дифирамбы", "Дорога к свету". Послесловие автор обозначил как "Утешение".

Вступление к книге "Я вглядываюсь в жизнь" Ильин посвятил искусству чтения. "Истинное чтение, - писал он, - это своего рода художественное ясновидение, которое призвано и способно точно и полно воспроизвести духовные видения другого человека, жить в них, наслаждаться ими и духовно обогащаться ими. Это есть победа над разлукой, далью и эпохой. Это есть сила духа - оживлять буквы, открывать в себе внутренние пространства, созерцать нематериальное, отождествляться с незнакомыми или даже умершими людьми и вместе с авторами, художественно или мысленно пережить сущность вселенной"*(1738). В одном из очерков, вошедших в главу "Дорога к свету", Иван Александрович написал об осознании им самого себя: "Я всегда стараюсь различать - кто я есть в действительности и каким меня видят другие. Других ведь - неопределенное количество, и каждый видит меня на свой лад. Как я с этим примирюсь - второй вопрос; но я навсегда останусь тем, кто я есть в действительности. Один меня переоценивает, от этого я не стану лучше; другой недооценивает меня, от этого я не стану хуже или незначительней. Тот, у кого есть хотя бы небольшой жизненный опыт, знает, как доброе имя человека можно испоганить сплетнями, злословием или клеветой. Как подумаешь, чего только о нас не говорят! Чего только не поведает глупейшая сплетня, чего не сумеет выдумать злостная клевета. Невероятно. Часто бесстыдно... Надежда всем понравиться наивна и бесперспективна, так же как и желание, чтобы тебя все видели в верном свете и оценивали справедливо. Это особенно относится к нашему полному страстей бурному времени. Чем сложнее, тоньше и глубже внутренняя сущность человека и чем эффектнее его внешность, тем менее верно его нередко воспринимают, тем несправедливее оценивают. Нам, обычным людям, конечно, легче: кто интересуется нами? Кто станет нам завидовать сверх меры? Ведь воробьи - и те пролетают мимо нас равнодушно. А тем не менее мы имеем дело с "кривым зеркалом" общественного мнения, утверждаемся по отношению к нему и защищаемся от него.

Нам надо раз навсегда примириться с тем, что каждый из нас носит в себе "отображение" ("имаго") и что это "отображение" не является "подобием". Мы не должны гоняться за своими отображениями в чужих душах, чтобы их подправить или украсить. Скорее целесообразно великодушно и благородно предоставить всем людям "право на заблуждение" в этом отношении и не взваливать на себя обязанность правдивой "ретуши". Стоит представить себе, какой сумасшедший дом, если бы все гнались за тем, чтобы залатать или украсить свой собственный "имаго" в соответствующей чужой душе, - недостойное занятие для людей с комплексом неполноценности.

Неверно ставить свое бытие в зависимость от чужих людей; доверять собственное достоинство чужой близорукости или враждебности; позволить исчезнуть центру личной жизни. Бытие стоит впереди видимости, а элемент обманчивости неотделим от существования видимости. Мое бытие должно быть верным, тогда пусть моя видимость будет неверной. Я не то, что говорят, а возможно, шепчут или кричат обо мне другие. Я нечто гораздо большее, чем перекрестье их непонятливых, злобных, низких фантазий"*(1739).

Русский вариант своей книги "Das verschollene Herz", то есть "Отзвучавшее сердце", Ильин назвал "Поющее сердце". Первые ее страницы были посвящены, так же, как в произведении "Я вглядываюсь в жизнь", размышлениям о чтении. "Читать - значит искать и находить, - писал он, - ибо читатель как бы отыскивает скрытый писателем духовный клад, желая найти его во всей его полноте и присвоить его себе... По чтению можно узнавать и определять человека. Ибо каждый из нас есть то, что он читает; и каждый человек есть то, как он читает; и все мы становимся незаметно тем, что мы вычитываем из прочтенного, - как бы букетом собранных нами в чтении цветов..."

В предисловии к этому произведению Иван Александрович признавался, что она "выношена в сердце, написана от сердца и говорит о сердечном пении". Очевидно, что слова "Поющее сердце" - лучшее название для такой книги. Главным словом ее содержания Ильин сделал "любовь". "Нельзя человеку прожить без любви, потому что она сама в нем просыпается и им овладевает. И это дано нам от Бога и от природы"*(1740), - писал он. "Нельзя человеку прожить без любви, - продолжал он свои размышления. - И потому, что она есть главная выбирающая сила в жизни. Жизнь подобна огромному, во все стороны бесконечному потоку, который обрушивается на нас и несет нас с собою. Нельзя жить всем, что он несет; нельзя отдаваться этому крутящемуся хаосу содержаний. Кто попытается это сделать, тот растратит и погубит себя: из него ничего не выйдет, ибо он погибнет во всесмешении. Надо выбирать: отказываться от очень многого ради сравнительно немногого; это немногое надо привлекать, беречь, ценить, копить, растить и совершенствовать. И этим строить свою личность. Выбирающая же сила есть любовь: это она "предпочитает", "приемлет", "прилепляется", ценит, бережет, домогается и блюдет верность"*(1741).

Одной из основных тем творчества Ильина в послевоенный период стала проблема будущего России. Он не сомневался в том, что пленивший Россию коммунистический строй рано или поздно рухнет, и думал над тем, какая государственная форма будет в наибольшей степени соответствовать интересам русского народа в посткоммуническую эпоху.

Оказавшись в эмиграции, Ильин продолжал внимательно следить за тем, что происходило в большевистской России. Анализу процессов, совершавшихся в 20-30-е годы в СССР, он посвятил целый ряд своих произведений*(1742). Еще в 1927 году он поставил перед собой в качестве главной задачи исследование перспектив будущего политического и социального развития России. "Знаете, нам надо жить не эмигрантщиной и не ближайшей злобой дня, - обращался он в письме к И. С. Шмелеву от 14 сентября 1927 года. - Надо уйти в ту глубину России, которая чревата будущим. Я ведь совершенно серьезно отношусь к пророчественности: но только дело здесь совсем не в предсказывании, когда кто ногу сломит или кто чем заболеет, а в том, чтобы уходить в наличную глубину, из которой видны духовные пути грядущего"*(1743) (выделено мною. - В.Т.). В 1950 году Иван Александрович признавался в письме к Н.В. Борзову: "О себе же я пишу мало, ибо я весь в "предметах" - Россия, религия, мои труды, и затем помощь там, где люди делают верное дело; к этому сводится моя личная жизнь... Главное горе ее в том, что у меня складываются в готовом виде основные работы моей жизни и я не вижу перспективы для их напечатания... Поймите - я как ученый и писатель почти умер при жизни и притом в самом разгаре творчества, когда идет полным ходом сбор моего духовного урожая, зревшего в течение десятилетий! И все, что я уже написал и еще пишу, и еще напишу, - все посвящено возрождению России, ее обновлению и ее расцвету... И все это никому не нужно и после моей смерти пропадет впустую... Вот мое жизненное горе, которое я несу с великою болью..."*(1744) (выделено мною. - В.Т.).