В начале мая 1925 года П.Б. Струве пригласил И.А. Ильина приехать к нему в Париж на торжество по случаю учреждения эмигрантской газеты "Возрождение" и для выступления с докладом

Иван Александрович, только что побывавший с лекциями в Праге, ответил согласием. "После Праги у меня есть некоторое ухудшение в здоровье, - писал он Петру Бернгардовичу 11 мая, - и я еду в Париж с тем, чтобы непременно показаться Манухину и решить о своем лечении по его методу - хотя бы в Берлине.

Первый номер газеты "Возрождение" вышел 3 июня. Струве, ставший ее редактором, пригласил Ильина к сотрудничеству. Иван Александрович стал регулярно посылать ему из Берлина свои статьи*(1673). В сентябре и октябре 1925 года он был послан редакцией "Возрождения" в Италию для сбора материалов о положении в этой стране, о новом ее лидере Муссолини и об итальянском фашизме. Возвратившись 9 ноября в Берлин, Ильин за короткое время подготовил целую серию статей под общим названием "Письма о фашизме". Они стали публиковаться в газете "Возрождение" с декабря 1925 года. В течение семи месяцев*(1674) вышло девять статей на эту тему, посвященных сущности фашизма, внутренней и внешней политике фашистских властей, борьбе итальянских фашистов с масонами, биографии Муссолини, его личности, проблеме Тироля и т.д.

Редакция "Возрождения" принимала не все статьи Ильина. Так, не была напечатана в газете и возвращена Ильину его статья "Черносотенство", направленная против группировки великого князя Кирилла Владимировича, возомнившего себя наследником российского императорского престола. П.Б. Струве был не согласен с такой направленностью статьи и отверг ее. С задержкой в две недели и более стали печататься и статьи Ильина из серии "Письма о фашизме".

Такая же гарантия мне необходима и для моих идеологических статей. В начале Возрождения Вы писали мне "пишите, что хотите и о чем хотите". И я понял, что Вы полагаетесь на мой такт и хотите, чтобы мои идейные подвалы, запертые много лет, и мое политическое видение - творчески отперлись для Возрождения... Если теперь что-нибудь изменилось в этом, то я усердно прошу Вас - скажите мне об этом прямо.

Мне абсолютно необходимо, чтобы редакция Возрождения чувствовала, что я не могу писать для корзины. Я творчески мучаюсь пиша, я горю, и никакая сила, даже сила голода, не заставит меня писать.

Если я не подходящ с моей идеологией для Возрождения, как мне намекал в августе Зайцев, то это надо сказать мне.

Если Возрождению не нужно то, что из этого выходит - то скажите, скажите прямо! Если редакция решила остановиться на фельетонах... - то не заставляйте меня ржатъ! Я или смолкну совсем в газетном смысле, или найду себе менее видную дверь. Остановимся пока на этом.

В октябре Вы заказали мне статью о реставраторстве. Я проработал четыре дня с утра до вечера. Статья пошла в корзину. Статья "направо"*(1675) есть продукт недельного труда. Писать кое-как я не могу. Вы знаете, конечно, что материальный эквивалент абсолютно не компенсирует такой работы. Так писать можно только от любви и огня. Но клянусь Вам, что моей любви и моему огню предначертаны лучшие судьбы, чем зайцевская корзина! Верьте мне, что я не напишу ни о чем, ни строки - пока Вы не успокоите меня!..."*(1676)

Петр Бернгардович успокоил своим письмом Ильина, и сотрудничество Ивана Александровича с газетой "Возрождение" продолжалось все то время, пока Струве был ее редактором, то есть до 18 августа 1927 года*(1677). Уход Ильина из "Возрождения" позволил ему высвободить свои силы для дела, исполнение которого он считал служением России.

С осени 1927 года Ильин развернул издание журнала "Русский Колокол". О том, как он был создан, и о характере его Иван Александрович рассказывал в своих письмах к П.Б. Струве. "У меня есть существенная и важная новость, - писал он Петру Бернгардовичу 18 июня 1927 года. - Недавно ко мне явился хороший русский патриот, недавно выехавший оттуда и сохранивший здесь свое состояние, человек очень почтенный и привлекательный*(1678). Он читал разные мои вещи и явился с определенным предложением. После всестороннего обсуждения он предложил мне издавать ежемесячный идеологический журнал, который он намерен соответственно обеспечить.

Первый номер журнала вышел в свет в Берлине 22 сентября 1927 года*(1681). Второй - 28 ноября*(1682). К маю 1930 года было выпущено девять номеров. Своим тиражом - не менее 1000 экземпляров*(1683) - "Русский Колокол" превосходил все тогдашние эмигрантские журналы. Он распространялся по всему миру - от Харбина и Явы до Сан-Франциско, от Калькутты и Тегерана до Афин и Парижа. Ильин создал при журнале целый торговый аппарат - широкую сеть распространителей (120 человек), работающих, как он сам отмечал, "идейно и безвозмездно"*(1684). На подобных началах работал и сам Ильин (редактор), и другие сотрудники журнала. "Колокол накрыл меня, как ребенка в старой немецкой сказке (за то, что не хотел ходить к обедне). Все уходит в него - время, силы, творчество, личная жизнь и отдых..."*(1685), - сообщал Иван Александрович своему другу писателю Ивану Сергеевичу Шмелеву 14 сентября 1927 года. "Никто, кроме Наталии Николаевны, и не подозревает, какую работу я несу по "Колоколу", - признавался он в письме к Н.Н. Крамарж от 5 мая 1928 года. - Каждую статью (и чужую) рожаешь месяцами в заботах, в мучительном чувстве ответственности, в отшлифовании формы"*(1686).

Труды Ильина не были напрасны.

Издание "Русского Колокола" Ильин воспринимал как дело всей своей жизни - как служение России. В письме к Н.Н. Крамарж от 22 апреля 1928 года он следующими словами определял идейное направление своего журнала: "С мая началось мое горение и кипение. Я поставил перед собою задачу - служить России и только России. Не лицам, не кружкам и не партиям. Печатать о том, что всего нужнее России - и сейчас, сию минуту (для боевой борьбы), и на сто лет вперед (обновленный лик России)"*(1688). "...По совести считаю Русский Колокол делом, необходимым для России, - всюду смута, шатание и соблазн, а России нужна интеллигенция верующая, твердая, государственно мыслящая и волевая... Я стараюсь выделять священное в русской истории и то, что должно объединить наши лучшие силы. А дальше надо углублять и расширять задачи: надо повести борьбу за настоящее русское искусство, надо повести суровую борьбу с социализмом, надо отстаивать начала здоровой семьи; надо углубить и очистить вопрос о монархии"*(1689), - так характеризовал Ильин свой журнал в письме к С.В. Рахманинову 2 декабря 1928 года.

Обращение Ильина к великому русскому музыканту было вызвано печальными для "Русского Колокола" обстоятельствами. Русский промышленник-эмигрант, взявшийся в мае 1927 года финансировать его издание, спустя год оказался вовлеченным в эмигрантские распри и стал тратить свои средства на поддержку враждовавших между собой эмигрантских группировок.

Падение "Русского Колокола" было печальным, но вполне закономерным событием. Он звенел не тем звоном, который хотели бы слышать богатые русские эмигранты и наиболее активные деятели русской эмиграции. Они были проникнуты в подавляющем большинстве своем эгоистическими, узкопартийными интересами, разделены на мелкие враждовавшие между собой группировки. В "Записке о политическом положении", составленной И.А. Ильиным в октябре 1923 года и направленной тогда же генералу П.Н. Врангелю, русская эмиграция характеризовалась следующим образом: "Здесь не изжиты все недуги старой общественности: это беспочвенное и безыдейное важничание, это осторожное нерискующее честолюбие, это сочетание выжидающей пассивности с максимальными претензиями, политиканствующая ложь, интрига, клевета; без Бога, без вдохновения и без хребта... После революции, погубившей русский национальный центр (престол), все это - от бывшего министра до бывшего студента - болеет худшим видом бонапартизма: бессознательным честолюбием непризванных политиканов - хочет фигурировать, председательствовать, говорить "от лица", принимать "резолюции", играть роль, ловя пылинки власти и создавая в этой ловле суетливую толчею на месте"*(1692).

Российский Зарубежный съезд, собравшийся в апреле 1926 года в Париже*(1693) и замышлявшийся для объединения русской эмиграции в единую национальную организацию, не смог выполнить своего предназначения. Призывы П.Б. Струве объединиться и направить все силы на возрождение России, забыть о личных выгодах, возврате имуществ, мести, сведении личных счетов не нашли поддержки среди делегатов съезда.

И.А. Ильин, выступая на съезде, говорил: "Вот поднимаемся мы, зарубежные русские, со всех концов чужих земель. Из всех стран нашего рассеяния. Впервые делается попытка не партийного, надпартийного русского национально-патриотического сговора; впервые за восемь-девять лет; впервые через семь лет после того, как у нас в России замучили нашего Царя - и не стало нашего государства. Вот уже девятый год, что мы, допустившие до этого, держим наши головы поникшими и наши глаза опущенными. Вот съедемся мы - и посмотрим друг другу впервые в глаза; и спросим себя - поняли ли мы случившееся? Умудрились ли мы? Очистились ли? Обновились ли духовно? Научились ли тому, что Россия строилась и цвела духом монархическим, и что она распалась от водворения в ней духа республиканского - духа партийной политической интриги, классового интереса и жадного честолюбия?"*(1694). Ход съезда показал, что российские политические деятели не поняли случившегося в России в 1917 году, не умудрились, не обновились духовно. Дух взаимной вражды возобладал среди его делегатов.

В последующем раскол в среде русской эмиграции только усиливался, а сопровождавшая его борьба между различными эмигрантскими группировками становилась мельче и омерзительнее. "Как бесконечно я устал от людской злобы и пошлости, и неискренности, - жаловался Ильин в письме к Н.Н. Крамарж от 3 июля 1930 года. - Стряпают, стряпают - и все личное, и все интрига. А о России нашей и о том, что там делается, - даже и думать страшно. Поистине есть от чего сделаться мизантропом в наши дни"*(1695).

Ильин не хотел иметь дело ни с левыми, ни с крайне правыми политическими деятелями русской эмиграции. Он не принимал разрушительного для России республиканизма первых, ему претил и монархизм черносотенцев. Он считал их монархические воззрения искусственными. "Черносотенство есть противогосударственная, корыстная правизна в политике", - писал Ильин в 1926 году в своей статье "Черносотенство"*(1696). Поясняя это свое определение, он отмечал: "Государство и государственная власть суть учреждения не классовые, а всенародные; их задача в созидании общего блага, а не личного, не частного и не классового. Люди могут расходиться в понимании общего блага, но не смеют ставить чью бы то ни было частную корысть выше интереса родины. И если они это делают, то они разрушают государство и родину, безразлично - делают это правые или левые"*(1697). Корыстную политику слева Ильин связывал с большевизмом, в корыстной политике справе усматривал сущность черносотенства. "Русский черносотенец, - подчеркивал он далее, - не понимает и не приемлет общенародного интереса. Ему нужен "царь" для того, чтобы "царь" закрепил и обеспечил, во-первых, - его личную карьеру, во-вторых, - интерес его клики, в-третьих, - интерес его класса"*(1698). "Русские правые круги должны понять, - делал отсюда вывод Ильин, - что после большевиков самый опасный враг России - это черносотенцы. Это исказители национальных заветов; отравители духовных колодцев; обезьяны русского государственно-патриотического обличия. Не надо договариваться с ними; не следует искать у них заручек; надо крепко и твердо отмежеваться от них, предоставляя их собственной судьбе. Не ими строилась Россия; но именно ими она увечилась и подготовлялась к гибели. И не черносотенцы поведут ее к возрождению. А если они поведут ее, то не к возрождению, а к горшей гибели. У них не мудрость, а узость; не патриотизм, а жадность, не возрождение, а реставрация!"*(1699)

Очевидно, что при таких своих воззрениях Ильин не мог найти поддержки ни среди левого крыла русской эмиграции, ни среди крайне правых ее деятелей. "Я отлично вижу, как бойкотируют и замалчивают меня и крайние правые и весь левый сектор, - писал Ильин Н.Н. Крамарж в письме от 1 августа 1929 года. - Но это есть признак того, что я иду по верному пути. Пусть их - Россия сбросила их, как змея изжитую кожу"*(1700).

Одной из причин падения "Русского Колокола" был мировой экономический кризис, разразившийся в конце 20-х годах XX века. В результате его останавливались предприятия, миллионы людей лишались работы. Безработными становились и многие из рядовых русских эмигрантов, покупавших и читавших журнал. В письме к С.В. Рахманинову от 2 декабря 1928 года Ильин прямо объяснял недостаток материальных ресурсов для издания "Русского Колокола" тем, что русская эмиграция бедна. "Она покупает недостаточно и, главное, задерживает платежи. Деньги переводятся с честностью идейных людей; но выплаты затягиваются"*(1701).

В условиях мирового экономического кризиса многие эмигрантские организации, оказывавшие материальную помощь русским беженцам, стали закрываться. Угроза нависла и над учебными заведениями русской эмиграции.

Русский Научный институт в Берлине в качестве учебного заведения держался до 1932 года. И все десять лет своего существования до этого он исправно платил русским преподавателям. Ильину плата за учебные курсы в этом институте покрывала половину материальных расходов его семьи. Другая половина покрывалась гонорарами за публичные лекции и статьи в газетах и журналах. Заработки Ильина обеспечивали ему с его женой сносные условия проживания в Берлине. Они вполне могли позволить себе отправиться летом в путешествие по Европе единственно ради отдыха. "Наши переезды летние всегда мотивированы главным образом - ненасытными поисками красоты и величия, покоя и созерцания... В этом году мы были после Праги - в Гмундене, на Боденском озере, в Рагане, на Фирвальдштеттском озере, на Луганском озере, на Комо, в Болонье, Римини и Равенне. Мы приехали бодрые и свежие"*(1702) - так описывал Ильин свое летнее времяпровождение в письме к Н.Н. Крамарж осенью 1930 года, Иван Александрович мог даже выделять часть своих личных средств на издание "Русского Колокола".

С 1932 года многое в жизни Ильина стало меняться. Русский Научный институт в Берлине перестал платить преподавателям за читаемые лекционные курсы. Вследствие частых болезней Ильин вынужден был отказываться от публичных выступлений. Это еще более усугубляло его материальное положение.

С приходом гитлеровской партии к власти в Германии Ильин, как и другие русские эмигранты сходных с ним убеждений, стал подвергаться преследованиям со стороны администрации Берлина. "Гонение на меня в Германии началось еще в 1933 году за то, что я дерзал быть русским патриотом с собственным суждением"*(1703), - вспоминал впоследствии Ильин. В апреле-июле 1933 года германская политическая полиция (гестапо) предприняла попытку разоблачить его как "франкофила". При этом Ильину предлагалось стать осведомителем и регулярно сообщать в полицию сведения о настроениях в среде русских эмигрантов, проживавших в Берлине. Ильин ответил на это предложение отказом. В результате в августе того же года в жилище Ильиных сотрудниками гестапо был произведен обыск, сам Ильин был на некоторое время задержан, ему было объявлено о запрете заниматься какой-либо политической деятельностью под угрозой заточения в концлагерь. В апреле 1934 года Ильину было предложено заняться пропагандой антисемитизма в среде русской эмиграции. Ильин категорически отказался делать это. В результате в июне 1934 года его преподавательская деятельность в Русском Научном институте была приостановлена, а 1 августа он был и вовсе уволен из института.

В письме к Н.Н. Крамарж, написанном вскоре после этого, Иван Александрович сетовал, что не может приехать к ней в Прагу повидаться-поговорить, хотя очень желает этого. "И я давно, еще ранней весной сделал бы это, если бы не оголтелая нищета, владеющая мною в этом году. Квартира и стол поглощают все; приработков нет, иностранцев выжимают отовсюду"*(1704), - признавался он.

Несмотря на столь печальный поворот в своей судьбе, Ильин оставался в Германии. Единственной организацией, в которой он мог проповедовать свои идеи и зарабатывать себе на жизнь, оставалась церковь. Вплоть до февраля 1938 года Ильин регулярно выступал в евангелических храмах и соборах, на съездах евангелического духовенства с лекциями о корнях современного религиозного кризиса, о мученичестве Русской Православной Церкви.

В августе 1937 года преследования Ильина со стороны гестапо возобновились с новой силой. Поводом для них послужили многочисленные и весьма обширные, состоявшие иногда из десятков пунктов, доносы на Ильина русских эмигрантов - членов так называемого русского национал-социалистического движения.

В октябре того же года Ильин дважды вызывался на допросы в гестапо. Его спросили - не служил ли он в Москве большевикам? Ильин ответил - нет. Тогда ему задали следующий вопрос: почему его не расстреляли сразу, а выслали только через пять лет? Ильин ответил - Бог не допустил. После этого Ильина обвинили в том, что он будто бы является "тайным масоном". Ильин отрицал свое участие в масонстве*(1705).

В феврале 1938 года Ильин был вновь вызван в гестапо. После того как Ильин снова ответил отказом на предложения гестапо о его сотрудничестве с германскими властями, ему было объявлено о запрете на какие-либо публичные выступления как на русском, так и на немецком языках, под угрозой заключения в концлагерь. Сообщая об этом С.В. Рахманинову, Ильин заметил: "К сожалению, я узнал стороною, но из достоверного источника, что все это преследование имеет цель - заставить меня принять точку зрения германского "расизма" и использовать мое имя и мои силы в надвигающемся "завоевании Украины". Это я сообщаю Вам строго доверительно(!)"*(1706). Любопытно, что письмо к Рахманинову, в котором Ильин писал о намерении немцев завоевать Украину, датируется 14 августа 1938 года, то есть о нападении Германии на СССР в самой Германии говорили еще за три года до того, как оно реально осуществилось*(1707).

В мае 1938 года Ильин приступил к подготовке своего окончательного отъезда из нацистской Германии. Ему стало ясно, что русскому человеку, любящему свое отечество, нет места в этой стране.

9 июля 1938 года супруги Ильины покинули Германию и переехали в Швейцарию. Помог им перебраться в эту страну немецкий полицейский, приставленный к Ивану Александровичу для наблюдения за ним. Слушая лекции русского ученого, он проникся симпатией к нему и увлекся его философским учением.

Покидая Германию, Ильиным удалось переправить в Швейцарию свои вещи, мебель, картины, библиотеку и самое главное - рукописи Ивана Александровича, занимавшие несколько чемоданов. "Меня вынесло из Германии как на крыльях ангелов: нигде ни зацепки, - радостно сообщал он И.С. Шмелеву в октябре 1938 года. - Все спасено: до писем Врангеля, Шмелева, до записей и альбомов включительно"*(1708).

Радость, которую Ильин испытывал после спасения своих рукописей от возможной гибели в условиях Германии, объяснялась просто. Это были рукописи еще неопубликованных его книг, черновые наброски будущих его произведений. В письме к Н.Н. Крамарж от 23 апреля 1935 года Иван Александрович писал: "И ведь только я один и Наталия Николаевна - мы знаем одни, что я, в сущности говоря, еще не начинался. Все главное, что я должен и призван выговорить, еще не видало света; все только еще в черновых рукописях или отрывках и конспектах..."*(1709)