§ 23. РАССТРЕЛЫ МАТРОСОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ

После Великой Октябрьской социалистической революции B печати был помещен ряд воспоминаний очевидцев о расстреле 19 матросов, осужденных по Кронштадтскому процессу. Описа­ние одновременной казни 19 человек исполнено такого ужаса, что могло породить сомнения в его правдивости, если бы жесточай­шие расправы дореволюционного офицерства с солдатами не на­учили нас верить в возможность самой бесчеловечной жестокости царских сатрапов.

B четверг 21 сентября около 3 часов дня я был вызван испол­няющим должность коменданта генерал-лейтенантом Адлербер- гом, от которого получил приказание привести в исполнение при­говор над 19 осужденными матросами.

Bo исполнение сего к двум с половиной часам ночи отряд, под моим начальством, сосредоточился на Петербургской пристани. B состав отряда вошли по одной роте от следующих частей: от полков лейб-гвардии Егерского, Московского и Финляндского и от 91 Двинского, 94 Кронштадтского крепостного батальона, Кронштадтской крепостной артиллерии и 18 флотского экипажа, сверх того прибыло 10 безоружных матросов-рабочих от того же экипажа.

Осужденные отправлены были на форт № 6 заблаговременно под конвоем роты лейб-гвардии Егерского полка, которые, ока- рауливая арестованных, в то же время составили гарнизон форта, временным комендантом которого назначен был лейб-гвардии Финляндского полка полковник Турбин.

Отряд посажен был на пароходы «Минер», «Артиллерист» и «Пушкарь». Отвалили в 3 часа и пошли за портовым пароходом, указывавшим путь между заграждениями.

Вследствие темноты, сильного ветра и крутой волны отряд подошел к форту только к 47г час. и нашел там пароход «Ижору», на котором прибыл священник. Было совершенно темно. B ожи­дании рассвета отряд составил ружья, и люди по очереди находи­лись в казармах. B 5 часов я предложил священнику напутствовать осужденных. B это время на месте казни (батальонный дворик) между столбами натянули канат на высоте пояса и приготовлено было 19 веревок для привязывания ими осужденных. Затем, от­считав 20 шагов, я поставил флотскую роту, а остальные войска расположил шпалерами от каземата до места казни. Зарядили ружья. B 6 часов священник вышел из каземата и доложил мне, что семь осужденных отказались от напутствия и святого прича­стия. Вслед затем я приказал вывести осужденных. Как только они вышли, то некоторые из них, махая шапками, обратились было к войскам с какими-то словами, но речь их была заглушена дробью всех наличных барабанщиков, заблаговременно сосредото­ченных мною у входа из каземата. По мере прохождения осуж­денных, войска поворачивались и шли в том же направлении и у места казни выстроились на три фаса, имея восточный фас откры­тым. Перед чтением приговора осужденные запели какие-то рево­люционные песни, но я сказал, что если пение не прекратится, я прикажу одеть немедленно на головы мешки, и пение прекрати­лось. Затем священник с крестом обошел осужденных, и те же семь человек к кресту не приложились.

Прочитали приговор, и я приказал лейтенанту приступить к исполнению. После первого залпа (6 ч. 30 м. утра) все осужден­ные упали, но шевелились и раздавались крики и стоны, вслед­ствие чего я приказал повторить залп. Затем из фронта матросов вызваны были унтер-офицеры, которые вместе с лейтенантом и доктором обошли казненных и пристрелили подававших еще при­знаки жизни. После этого принесены были мешки и рабочие уло­жили в них казненных; в каждый мешок положены были камни, весом около Г/2 пудов.

Этот рапорт полковника, распоряжавшегося исполнением казни, сообщил такие подробности, которые не были выявлены в описаниях казни, составленных со слов очевидцев этой страшной бойни, но в основных чертах нет противоречия между офи­циальным донесением полковника и частными воспоминаниями. Палачи в лице командного состава придумали заменить обычные при расстрелах столбы привязыванием приговоренных к канату, «нанизав» на него всех 19 революционеров. Должно быть, это было дешевле и проще, чем устраивать целый лес из 19 столбов. B результате же получилась картина, которую не описал в своем рапорте полковник и которую мы воспроизводим со слов оче­видца.

После залпа произошло нечто ужасное: одни из привязанных к канату были убиты наповал, другие лишь ранены, а третьи оста­лись невредимыми.

«Te, которых не коснулись пули, рвались в стороны, HO тщетно, так как были крепко привязаны... Стрелкам было выдано только по два патрона. Офицер, командовавший ротой, приказал выпустить по второй, последней пуле. Ho стрелки, растерявшись, целились плохо, стреляли наугад. Когда, казалось, все было кон­чено, замерли стоны и крики, — привстала окровавленная фигура и слабым голосом говорит: «Братцы! —да как же я-то?.. Я ведь жив!» [110].

B рапорте полковника революционные песни матросов-смерт- ников названы «какими-то песнями». Если он презрительно на­зывал эти песни «какими-то», услышав их, может быть, первый раз в своей жизни, то они были настоящим гимном революции, под звуки которого мужественно отдавали свою жизнь пролета­рии-матросы за грядущую победу народа.

Мужественная смерть матросов не могла не повлиять на их товарищей. Она надолго осталась в памяти флота. Еще через че­тыре года, в 1910 году, среди матросов ходило по рукам стихо­творение под заглавием «Царские гости». B нем рассказывалось, что потопленные трупы расстрелянных матросов прибило вол­нами к берегу против царской дачи «Александрия».

Трупы блуждают в морской ширине,

Волны несут их зеленые...

Связаны руки локтями к спине,

ЛиЦа покрыты мешками смолеными...

Черною кровью запачкан мундир...

Это — матросы кронштадтские.

Сердца им пули пробили солдатские,

B воду их бросить велел командир...

Там над водою спокойно красуется Царский дворец — Петергоф.

Где же ты, царь? Покажись, выходи K нам из-под крепкой охраны!

Видишь, какие кровавые раны B каждой зияют груди?

Далее в последующих строках стихотворения передана кар тина прихода в спальню царя расстрелянных матросов; и стихо­творение кончается строками:

Трупы плывут через Финский залив,

Серым туманом повитый.

Царь Николай, выходи на призыв C мертвой беседовать свитой 7

Казнь девятнадцати матросов и последующее утопление их трупов, героическое поведение матросов перед смертью и, может быть, тот факт, что была ужасна форма казни, произвел глубо­кое впечатление во флоте, но не то, которого хотело бы прави­тельство. Показателем глубокого сочувствия к жертвам белого террора явились наряду с приведенным стихотворением и другие стихи, как, например, «Море в ярости стонало»:

fc.

Mope в ярости стонало,

Волны бешено рвались.

Волны знали, море знало,

Что спускалось тихо вниз.

Там в мешках лежат зашиты Трупы юных моряков:

Были пред зарей убиты Девятнадцать удальцов.

Mope видело: косою Шли спокойно моряки C песней звучной боевою Вкруг солдатские штыки...

Братья братьев привязали Крепко накрепко к столбам...

Братья братьев расстреляли...

Ужас веял по волнам.

Небо сразу побледнело,

Люди торопились скрыть Ими сделанное дело —

Трупы в море опустить.

Чтобы жертвы их не всплыли Ha трепещущих волнах,

Люди с трупами зашили Камни тяжкие в мешках...

Mope в ярости стонало,

Волны бешено рвались.

Волны знали, море знало,

Что спускалось тихо вниз.

Окрестности Кронштадта стали для царского правительства местом казни матросов, солдат и некоторых гражданских лиц. По приговору военно-полевого суда 20 июля 1906 г. в Кронштадте были казнены семь солдат минной роты.

Комендант крепости Адлерберг, заставив этих минеров рыть себе перед казнью могилу, издеваясь над ними, говорил: «Ко­пайте, копайте, копайте! Вы хотели, ребята, земли, так вот вам земля, а волю найдете на небесах!...» [111]

7 августа 1906 г. в 3 час. 45 мин. утра в Кронштадте на пло­щадке у форта «Константин» были расстреляны еще семь чело­век минной роты.

Распоряжавшееся казнью начальство доносило, что часть при­говоренных отказалась от напутствия священника. Они успели крикнуть: «Долой самодержавие, смерть палачам!» [112].

Здесь уместно воспроизвести содержание одного документа, связанного с возложением на солдат и матросов обязанностей па­лачей при расстреле их товарищей по военной службе. He может быть никакого сомнения, что исполнение таких обязанностей было очень тяжким для тех, кто назначался для этого. Показателем этого явилось сообщение начальника Кронштадтского жандарм­ского управления директору департамента полиции от 27 июля 1906 г. До сведения этого жандарма дошло получение команди­ром 2-го Кронштадтского крепостного батальона письма, автор которого не без тревоги спрашивал командира, законно ли и со­гласно ли присяге поступили солдаты 2-го Кронштадтского кре­постного батальона, расстреляв минеров. Командир прочел письмо перед солдатами, но автор письма не был выявлен [113]. Оче­видно, анонимное письмо было сообщено командиром солдатам как проявление политической неблагонадежности. Самое же со­держание его и адресование командиру полка свидетельствовало о тяжелом переживании отправителя в связи с его участием в рас­стреле.

Это учитывало и само высшее командование, но не для того, чтобы избавить матросов и солдат от обязанностей палачей. На­оборот, оно с каким-то садизмом отдавало свои приказы о рас­стрелах матросами и солдатами их товарищей по оружию.

«Ревельскому временному военному генерал-губернатору.

По соглашению с Морским министром его императорское высо­чество, главнокомандующий приказал вашему превосходительству по окончании суда над мятежными матросами крейсера «Память Азова» принять к руководству следующие указания:

1. Tex мятежников, которых суд приговорит к смертной казни, по конфирмации таковых капитаном 1-го ранга Бостремом, рас­стрелять на указанном Морским министром острове Карлос. При­говоренных доставить туда под сильным пехотным конвоем ночью, когда замрет городская уличная жизнь, а самый приговор при­вести в исполнение на рассвете.

Для расстреливания назначить матросов того же крейсера «Память Азова» из числа приговоренных к другим наказаниям [114] Место казни должно быть оцеплено вышеупомянутым конвоем с трех сторон силою, примерно, в батальон, причем, если матросы, назначенные для приведения в исполнение приговора, отказались бы, то эта пехотная часть должна заставить выполнить возло­женную на них задачу силою оружия.

Место казни тщательно оцепить и вообще принять все меры, чтобы ни на самом острове Карлос, ни поблизости не было ника­ких посторонних лиц.

Тела расстрелянных похоронить на том же острове или пре­дать морю, по усмотрению морского начальства, с тем, чтобы не­обходимые для сего рабочие были назначены из числа матросов крейсера «Память Азова», присужденных к другим наказаниям. Место погребения надлежит тщательно сравнять.

Рассчитать время так, чтобы известие о смертном приговоре и приведение его в исполнение стало общеизвестным уже тогда, когда все кончено и все прочие осужденные уже отправлены в Кронштадт.

0 том, когда и сколько матросов казнено — донести теле­граммой.

2. Из состава эскадры капитана 1-го ранга Бострема, а в осо­бенности из состава сохранивших верность присяге команды крей­сера «Память Азова» — никого ни к какому участию в экзекуции не привлекать.

3. Tex мятежников крайсера «Память Азова», которые будут приговорены к различным другим наказаниям, отправить неме­дленно по приведении смертной казни в исполнение на особом транспортном судне в Кронштадт под конвоем роты от вверенных вам войск и сдать их там в распоряжение коменданта крепости. Подписал: окружной генерал-квартирмейстер свиты его величе­ства генерал-майор Раух» [115].

Этот приказ был одним из проявлений продуманного произ­вола и необузданной жестокости «его императорского высочества» и всех его адмиралов.

Суровые приговоры по делу кронштадтского восстания и по делам других восстаний во флоте были бессильны подавить рево­люционное движение во флоте. Мы уже видели, как бесстрашно шли на смерть матросы. Показателем их настроения являются их письма, опубликованные в печати. He известно, сколько этих пи­сем смертников-матросов дошло по назначению. B архивном деле мы нашли указание на составление матросами с крейсера «Память Азова» предсмертных писем. Эстляндское жандармское управле­ние уведомило департамент полиции о своем затруднении пере­править эти письма пятнадцати матросов по назначению ввиду того, что в них содержались «нежелательные фразы». Ho ввиду нахождения в письмах завещательных распоряжений по хозяй­ству жандармское управление препровождало означенные письма «на зависящее» распоряжение департамента полиции. Последний подверг письма цензуре, вычеркнул недопустимые, по его мне­нию, фразы и разрешил отправку писем четырнадцати матросов адресатам. Одно же письмо было признано, «по общей предосу­дительности содержания, не подлежащим вовсе отправлению». Осталась неизвестной судьба писем трех матросов. Они вручили их священнику, а он, как сообщало жандармское управление, не передал их ни жандармам, ни полицмейстеру [116].

Конечно, для истории революционного движения матросов особый интерес представляют именно зачеркнутые фразы, при­знанные департаментом полиции «нежелательными». Возможно, они сообщали или о революционном настроении матросов, или об их оценке военно-судебной расправы.

Письма матросов, написанные ими в последние минуты перед казнью, свидетельствуют нередко о бодрости их духа, но вместе с тем, конечно, эти предсмертные слова молодежи, обращенные к родителям и другим членам их семей, не могли не отразить на себе тяжести переживаний перед разлукой навсегда с теми, кого они любили.

Сделавшиеся известными письма казненных матросов напоми­нают своим содержанием письма смертников в очерке В. Г. Ко­роленко «Бытовое явление». Они то трогают своей задушевной простотой, своими словами, идущими от сердца, то громко звучат призывом к продолжению борьбы за великое правое дело. Именно эта, последняя сторона в письмах казненных интересует нас в на­стоящее время. Hac в данную минуту влечет к себе политический мотив «в последних словах казненных», прозвучавших как их за­вещание последующим призывникам в царскую армию и флот. Они прозвучали именно как завещание, и завещание было выпол­нено. Коротко и торопливо писал матрос Тимофей Глебко. Вот не­сколько строк из этого письма: «Дорогие родители, отец, мать, братья... простите меня за мой поступок, если вы его сочтете пре­ступным, но я его не считаю преступным... я надеюсь, что после нас недолго останется царствовать этим хищным зверям — царю и его помощникам... Прощайте! Сын ваш Тимофей Глебко».

Из письма матроса Николая Комарницкого от 18 сентября 1906 г.: «Скоро, скоро поведут нас на казнь, последние часы до­живаем, но много еще в экипажах оставили мы крамолы, но не вернуть убийце утерянной власти!..»

Из письма квартирмейстера 5-го экипажа артиллерии А. Д. Кукарцева от 17 сентября 1906 г.: «Здравствуйте! Послед­нее мое прощальное письмо, а я иду на смертную казнь через рас­стрел. Я пошел не один — нас пошло 19 человек. Я погибаю за народное дело, мы добивались свободы всего народа, который страдает всю жизнь, как и вы» L

B различных выражениях авторы писем говорят об одном и том же. Они говорят о своей правоте, о бесстрашной готовности отдать свою жизнь «за свободу всего народа», за избавление его от эксплуататоров в лице «хищных зверей — царя и его помощников». Какой уверенностью в близкой победе дышат слова матроса об оставленной во флоте «крамоле» и о том, что «убийце не вернуть утерянной власти».

Эти письма раскрывают перед нами психологию революцио­неров и становятся понятными их торжествующие крики.«ура», с которыми они падали под пулями расстрела. Это было «ура» солдат, идущих победоносно в атаку на приступ, царизма и уве­ренных, что смерть их положит конец страданиям народа.

По этому случаю вспоминаются яркие слова В. И. Ленина: «Ho посмотрите на характер военных волнений, на требования солдат. Попробуйте взглянуть на солдат, идущих под расстрел за «неповиновение», — как на живых людей с самостоятельными интересами, как на часть народа, как на выразителей назревших нужд известных классов нашего общества» 7 Ленин подчеркивал, что солдаты, которые были «всего ближе к наименее развитому политически крестьянству» и которые подвергались «сплошному забиванию, отупению, муштровке со стороны начальства», вы­ставляли политические требования, идущие «неизмеримо дальше» программ буржуазных партий.