ПОЛОЖЕНИЕ РУССКОГО ОБЩЕСТВА В XVII СТОЛЕТИИ ДО ПЕТРА ВЕЛИКОГО

Централизация Иоанна III и искусственная децентра­лизация его внука, Иоанна IV, до того довели русское обще­ство к концу XVI столетия, что оно готово было утратить естественные связи целого и частей; а почти беспрерывные и крайне отяготительные войны Иоанна IV так разорили народ и так истощили население разных областей, что иные области почти опустели, а в других жители, разоренные страшными поборами и на государя, и на приказных люден, скрывались в лесах, оставляли свои промыслы и предавались грабежу, про­тив которого были бессильны все строгости закона.

до дна и не знало, на чем утвердиться, к чему примкнуть и как устроить разрушенный порядок.

Предшествовавшие царствования Иоаннов, блистатель­ные снаружи и крайне тягостные и разрушительные внутри, приготовили разделение русского общества на два враждеб­ных стана: на служилых людей и неслужилых. Первые, как органы правительства, хотели править неслужилыми и тогда, когда в начале XVII столетия правительства уже не существо - вало, когда по смерти Годунова и по убиении самозванца нуж­но было искать государя. Но это желание служилых людей не могло исполниться; напрасно они выбирали в царя то князя Василия Ивановича Шуйского, то королевича Владислава, то пристраивались к разным самозванцам, дело общественного устройства от этого нисколько не продвигалось вперед; бес­порядки и бедствия росли в страшных размерах, все, еще от прежнего времени наболевшие общественные раны приняли самый опасный характер.

и, что главное, отыскалась и утвердилась между своими, чего не могли сделать служилые люди, думавшие устроить госу­дарство мимо общин и неслужилых людей. Приговор всего Русского мира произвел то, чего не могли устроить сильные мира, вспомоществуемые чужеземными королями и ино­странными войсками.

Шестнадцатилетний Михаил Федорович Романов был выбран в русские цари собором всей Русской земли, в кото­ром участвовали и подавали голоса как выборные служилые люди, так и выборные от городов. Таким образом, неслужи­лые люди, отодвинутые прежней централизацией на задний план, теперь опять выступили вперед и приняли непосред­ственное участие в делах государственного управления; го­лос общества снова занял свое место в общем деле государ­ства и не только в выборе царя, но и в поддержании выбора. Продолжительные войны с польским и шведским претенден­тами на московский престол, а также усмирение казаков и других изменников, бродивших многочисленными шайками по Русской земле, решительно лежали на плечах общества.

Все это так выдвинуло общество и поставило его в такое положение, что все важные государственные дела и особен­но те, в которых рассуждалось о денежных и других сборах, решались не иначе, как по соборному приговору выборных людей от всей Русской земли, как служилых, так и неслужи­лых. Дошедшие до нас памятники ясно свидетельствуют, что с 1613 года, во все продолжение царствования Михаила Федо­ровича, все важные государственные дела решались по указу государеву и по соборному приговору, так что власть госуда­

ря стояла рядом с властью общества, с властью всей Русской земли, почти постоянно присутствовавшей на земских собо­рах в лице своих выборных людей. А посему все царские гра­моты о важных государственных делах писались в это время по следующей форме: «По нашему (т.е. царскому) указу и по приговору богомольцев наших, Московскаго государства ми­трополитов, архиепископов и епископов и всего освященна- го собору, и бояр наших и окольничих и дьяков, и дворян, и гостей, и посадских торговых и всяких жилецких людей, по­сланы по городом для денежных сборов ратным людям на жа­лованье». Или еще иначе: «По всемирному приговору со всего Московскаго государства: с городов, и с посадов, и с уездов, с гостей, и с торговых, и со всяких посадских людей, и с дворцо­вых, и с конюшенных, и со всяких слобод с торговых людей, чей кто нибуди, никого не обходя, безо всякаго вывету и от­дачи собрати с животов служилым людям на жалованье пятая деньга деньгами, а не товаром, а с уездов, с сошных людей, по сошному разводу, посту по двадцати рублев с сохи» (№ 79).

он почти постоянно прямо относился к обществу, мимо своих наместников и приказных людей, и обыкновенно просил или о помощи на государственные нужды, или о даче взаймы на чрезвычайные расходы; даже о сборе недоимок в обыкновен­ных податях скорее просил, нежели повелевал.

Так, в царской грамоте 1613 года в Углич сказано: «От царя и великаго князя Михаила Феодоровича всея Русии на Угличь, старостам, и целовальникам, и всем посадским лю­дям и волостным крестьянам. Бьют нам челом на Москве дворяне и дети боярские и всякие ратные люди, что они от многих служеб оскудели; а в нашей казне, на Москве, денег и всяких запасов в житницах нет, и служилым людям жа­лованья дать нечего. И как к вам ся наша грамота придет, и выб с посаду таможенныя и кабацкия и полавочныя деньги и всякие денежные доходы за прошлые годы, чего не взято, и на нынешний год по окладу сполна по книгам дали Ивану Савостьянову тотчас; да для образа пречистыя Богородицы и православныя христианския веры и избавы крестьянския от врагов, дали бы естя, сверх всяких наших доходов, нам взай­мы служилым людям на жалованье денег, и хлеба, и сукон, и рыбы, и соли, и всяких товаров, как кому ся может, обложась по своим прожиткам и по промыслам; и которые известные люди, и тем бы нам послужити и правду свою к нам и ко всей земли показати, дати из животов своих нам взаймы, сколько им мочно, и о том не поскорбети, в которую пору в нашей каз­не деньгами и хлебом скудно, и в те б поры нам взаймы дати.

Таким образом, общество во всем своем составе, т.е. как служилые, так и неслужилые люди, во все продолжение цар­ствования Михаила Федоровича принимало весьма деятельное участие в важнейших государственных делах. Государствен­ные нужды так были велики и настоятельны, что правитель­ство никак не решалось принять на себя всю ответственность по общим распоряжениям. Михаил Федорович первоначально

даже изъявил желание предоставить обществу полное самоу­правление; мы имеем его указ, которым предписывалось, что­бы все города и волости выбрали сами из своей среды судей и правителей и чтобы везде были отменены государевы намест­ники и воеводы и приказные люди. Но это желание государя не имело успеха; предшествовавшая опека администрации так сильно расстроило общества, что немногие города могли со­гласиться на выбор правителей из среды своего общества, а большая часть городов просили государя прислать для управ­ления своих приказных людей. Таким образом, государев указ не был исполнен повсеместно, городам было предоставлено на волю управляться ли своими выборными людьми или госуда­ревыми наместниками. Впрочем, и во время управления вое­вод и наместников в царствование Михаила Федоровича мы еще встречаем замечательные случаи единодушия в обществе между служилыми и неслужилыми людьми, свидетельствую­щие, что безнарядье междуцарствия и самозванщины возбу­дило деятельность общества и до некоторой степени сблизило интересы служилых и неслужилых людей, прежде разрознен­ные опекой администрации.

По смерти царя Михаила Федоровича русское общество в начале царствования его преемника оставалось при преж­нем своем положении и принимало деятельное участие в важнейших делах правления, - земские соборы по-прежнему продолжались. Само утверждение на престол единственного наследника Михаила, его сына Алексея Михайловича, было учинено по приговору земского собора.

ной церкви, А было тех дворян и детей боярских и посадских людей, для того обранья, человека по два из города» (стр. 4). Потом в 1648 году был созван земский собор для составления общего Уложения, а в 1653 году опять был созван земский со­бор со всего государства по случаю присоединения Малорос­сии, на котором бояре и все служилые люди и выборные от городов приговорили принять Богдана Хмельницкого и всю Малороссию под Российскую державу и воевать с Польшей, ежели они добровольно не отступятся от Малороссии, при­чем служилые и неслужилые люди говорили, что они готовы умереть за честь своего государя.

Но в одно время с земскими соборами по голосам обще­ства в делах государственных при дворе Алексея Михайлови­ча уже образовалась партия царских любимцев, которая ста­ралась отделить государя от народа, отодвинуть общество на задний план, чтобы управлять всеми государственными де­лами при помощи одной приказной администрации, не сове­туясь с обществом и не спрашивая голос его представителей. Уже в 1646 году, т.е. на другой год по избрании Алексея Ми­хайловича на царство, при издании Писцового Наказа, этой важной меры, касающейся всего государства и вводившей новое важное законоположение, по которому вместо прежней пятилетней давности для вывода беглых крестьян была на­значена новая, десятилетняя давность, не было созвано зем­ского собора и Наказ был издан только по указу государя и по приговору бояр; тогда как в царствование Михаила Фе­доровича подобная же мера - рассылка дозорщиков и писцов была сделана по приговору созванного для сего земского со­бора. Также окружная царская грамота 1661 года о том, чтобы из всех понизовых и украйных городов везли хлеб в Москву по случаю дороговизны, была дана по указу государя и по приговору бояр. Мало этого, в 1661 году мы уже встречаем царскую грамоту о сборе 5-й деньги с торговых людей и с крестьян по полтине с двора, даже без боярского приговора; в грамоте прямо сказано: «Указали мы, великий государь, взять для нашей службы по полтине с двора, а с торгов и вся­

ких промыслов пятую деньгу»ЦУ № 137). Само издание со­борного Уложения 1649 года служит лучшим свидетельством о падении общества в царствование Алексея Михайловича; в целом Уложении нет ни одной статьи, которой бы юридиче­ски обеспечивалось значение общества в делах государствен­ных. Современник царя Алексея Михайловича, его доктор Коллинс, долго живший в Москве, правильно говорит, что русский царь, у которого он жил, неограничен во власти, но следует, однако же, мнениям совета и в государственных, и в частных делах. Подлинные акты, дошедшие до нас от того времени, свидетельствуют то же самое. Царь Алексей Михай­лович не приглашал на совет общество даже в таком чисто общественном деле, каким было введение медных денег по одной цене с серебряными. Указ о введении медных денег в 1656 году был издан без соборного приговора, только от имени царя, по совету боярина Ртищева. Мало этого, по Уложению 1649 года даже отменено участие общества в судебных делах; по Судебникам и по всем прежним законам на суде намест­ничьем непременно должны были присутствовать выборные от общества старосты и целовальники со своим земским дья­ком, каждое судное дело писалось в двух экземплярах: один - рукой земского дьяка за руками старост и целовальников, а другой - рукой наместничьего дьяка за наместничьей печа­тью; по Уложению же суд предоставлен решительно одним воеводам и их приказным людям и сделался более или менее произвольным, со множеством канцелярских форм, страшно распространивших писанье и запутанность дел. Даже вызов в суд, сперва много зависевший от общества, без согласия ко­торого по Судебнику нельзя было взять вызываемого в суд, по Уложению стал вполне зависеть от воевод и приказных людей которые, не спрашиваясь никого, насильно волочили в суд кого вздумается, и общество не имело уже никакого го­лоса в защиту своих членов. Правда, по Уложению полицей­ский служитель не мог войти в дом вызываемого в суд, ежели он не оказывался дома, и должен был ждать, когда он пойдет со двора; но это мало помогало при безгласности общества,

одиночная личность была слишком слаба против приставов, которые могли брать себе в помощь понятых и даже стрель­цов и других воинских людей по усмотрению и надобности. Самый сбор податей, при прежних государях непосредствен­но лежавший на обществе, при царе Алексее Михайловиче вполне передан воеводам и приказным людям, так что ежели воевода или другой приказный человек чего не доберет по окладу, то весь такой недобор доправлялся на самом воеводе или приказном человеке, вследствие чего эти слуги админи­страции страшно давили общество своими поборами и на них мудрено было искать управы.

По свидетельству Коллинса, общество в царствование Алексея Михайловича до того было подобрано под опеку при­казной администрации, что знакомые, видя пьяного, валяю­щегося на улице среди жестокой зимы, не осмеливались ока­зать ему помощь, опасаясь, чтобы он не умер у них на руках и боясь подвергнуться беспокойству расследований, потому что Земский приказ умеет взять налог со всякого мертво­го тела, поступающего под его ведомство. По свидетельству того же Коллинса, царь Алексей Михайлович до того опутал общество полицейским надзором, что у него были шпионы по всем углам, и ничего не делалось, не говорилось, ни на пирах, ни на сходбищах, ни на похоронах, ни на свадьбах, чего бы он не знал; у него даже были шпионы во всех войсках, чтобы следить за их движением и подробно доносить об их действи­ях. Насколько верны настоящие показания Коллинса, для нас лучшим свидетельством служит то, что при Алексее Михай­ловиче в первый раз был учрежден Приказ Тайных Дел, около 1662 года, с его пытками, застенками и страшным словом и де­лом, в первый раз появившимся на Руси и смущавшим русское общество в продолжение полутораста лет. На основании таких свидетельств мы не можем сомневаться в том, что современ­ное Алексею Михайловичу русское общество было слишком стеснено и деморализовано чрезмерно приказной админи­страцией и могуществом придворных временщиков, слишком злоупотреблявших доверенностью доброго и доверчивого го­

сударя; особенно много терпели низшие классы общества, не состоящие в службе, вовсе оставленные высшими классами. Прямым свидетельством тому служат многочисленные воз­мущения в Москве и в других городах; возмущения эти прямо указывают на деморализацию общества, не пользовавшегося доверием правительства, думавшего все устроить при помо­щи одной административной опеки. По свидетельству лето­писей и других памятников, ни в одно из прежних царство­ваний московских государей, разумеется, исключая времена самозванщины и междуцарствия, не было столько народных возмущений, как в царствование Алексея Михайловича; ис­числять их я не имею нужды, они всем известны.

Впрочем, несмотря на утрату своего прежнего значения в делах государственных и вообще деморализацию целого русского общества, те или другие классы этого общества еще не потеряли силы отстаивать частные интересы того или дру­гого класса, административная опека еще не совсем лишила их понимания своих интересов; ежели и пошатнулась связь целого общества, то тем не менее частные союзы членов того или другого класса были довольно живучи и сильны. Так, например, до нас дошла общая челобитная всех служилых людей, поданная государю в первый год его царствования, об отмене урочных лет для вывоза беглых крестьян. Потом мы имеем еще общую челобитную от всех торговых людей русского царства, поданную в 1646 году, в которой торговые люди просили государя, чтобы он защитил русских торговцев и повелел англичанам и другим немцам, чтобы они торговали только в корабельной пристани у города Архангельска, а по другим бы городам не ездили и торгу бы у русских людей не отымали. Далее мы имеем еще общую челобитную всех тор­говых людей Московского государства, поданную в 1667 году, об обороне их от иноземных торговцев, при которой были по­даны статьи, или правила, о порядке торговли с иноземцами, за руками гостей и лучших торговых людей и черных слобод, которые статьи и были приняты, утверждены и изданы от государева имени под названием Новоторгового Устава. По

этому Уставу русские торговцы получили почти полное само­управление в торговых делах через своих выборных началь­ников без участия приказной администрации. Кроме того, мы имеем довольное число общих челобитен от разных городов и волостей, в которых также дружно защищались местные ин­тересы той или другой общины. Вообще в продолжение всего царствования Алексея Михайловича приказная администра­ция, несмотря на свое страшное развитие, еще не могла отбить память у общества о прежнем его значении. Хотя общество уже не призывалось на совет в лице своих представителей - выборных людей, или призывалось весьма редко, тем не менее оно по разным своим частям, правильно или неправильно, еще продолжало подавать свой голос. Все были довольны царем Алексеем Михайловичем, который своей привлекательной личностью во всех вселял доверие и любовь к себе, но в то же время общество еще не признавало себя таким малолетком, каким хотела его сделать приказная администрация, и заявля­ло, так или иначе, свои прежние права; это заявление, в боль­шей части случаев, призывалось благодушным государем.

Преемник царя Алексея Михайловича, царь Федор Алек­сеевич, вступил на престол по благословению своего отца. При его вступлении уже не созывался земской собор для со­брания и утверждения государя, как это было при вступлении Михаила Федоровича и Алексея Михайловича. У нового го­сударя явились и новые любимцы и временщики: Хитров, его воспитатель, и Милославские - родственники царя по матери, и их друзья и приятели, которые и поделили между собой все высшие и прибыльные должности. Но царь Федор Алексее­вич, хотя больной и слабый физически, имел характер твер­дый и ум светлый и ясный, любимцы не могли его отделить от общества; он на первом же году своего царствования, в пер­вые дни по смерти отца, показал, что он хочет советоваться с обществом, хочет знать нужды общества и ищет указания, как помочь им, от самого же общества; а посему через месяц по кончине отца приказал позвать в палату выборных людей от купцов на совет о том, как лучше устроить торг с персами

и армянами. Потом в 1678 году был созван совет из высше­го духовенства и бояр для рассуждения о лучших мерах, как вести войну с турками; далее в 1681 году государь приказал созвать депутатов от всех городов для рассуждения о лучших средствах к уравнению податей и служб. Наконец, в 1682 году были приглашены высшее духовенство, бояре и выборные от всех служилых людей для рассуждения о введении лучшего порядка в военной службе. На этом соборе, по приговору бояр и выборных людей, было определено уничтожить местниче­ство, уже отжившее свой век и много мешавшее военной и придворной службе. Вообще, большая часть указов царя Фе­дора Алексеевича была издана с боярским приговором и везде видно старание царя дать обществу больше голоса и простора и посократить тяжелую административную опеку. Он в пер­вый же год своего царствования уничтожил учрежденный отцом Приказ Тайных Дел и приказал все дела его описать и раздать по другим приказам, а в предпоследний год своего царствования сбор большей части податей предоставил само­му обществу, отстраняя от этого воевод и приказных людей, и для большего поднятия нравственности в обществе уни­чтожил питейные откупа, он старался сократить широко рас­пространившуюся роскошь и с этой целью издал несколько указов об одежде и экипажах, где назначил, кому какое носить платье и в каких ездить экипажах. Для поднятия нравствен­ности общества он издал еще два замечательных указа: один в 1680 году, которым предписывалось, чтобы в челобитных государю не писать слова «пожаловал бы, умилосердился, как Бог», и второй в 1681 году, которым запрещалось чинить зем­ные поклоны перед боярами думными и ближними людьми при встрече с ними на дороге, и чтобы не слезать перед ними с лошадей. Вообще молодой царь постоянно старался выска­зывать доверие к обществу, выдвигать его вперед и поднимать его нравственность, забитую приказной администрацией. В последний год своего царствования царь обратил внимание даже на нищих, стариков и калек и на бедных детей, остав­шихся в сиротстве, без призора; велел построить две бога­

дельни, одну в Знаменском монастыре, а другую на Гранат­ном Дворе, что за Никитскими воротами, и записал за ними несколько вотчин. Общество, поднятое государем, платило ему полной преданностью: в царствование Федора Алексее­вича не было ни одного возмущения ни в Москве, ни в горо­дах, не было неудовольствий, по крайней мере гласных, и все нововведения и реформы государя, которых было довольно, принимались мирно и безропотно. Разные классы общества, и по вызову правительства, и по собственным нуждам, смело подавали свой голос, и голос этот постоянно принимался в со­ображение. Были ли в царствование Федора Алексеевича пыт­ки и застенки по так называемым политическим делам, мы не знаем, но, очевидно, в них не было нужды ни по характеру государя, уничтожившего Тайный Приказ, ни по положению общества, над которым менее тяготела административная опека и которое государь постоянно старался возвысить.

Ранняя кончина царя Федора Алексеевича и малолетство его преемников, братьев, царей Ивана и Петра Алексеевичей, испортили дело, начатое Федором, и общество опять вступи­ло на худую дорогу, вследствие чего подверглось новой силь­нейшей деморализации. При самом же избрании преемника Федору начались придворные интриги, враги между собой, родственники царей Иоанна и Петра, начали сильную борьбу и вмешали в это дело стрелецкие полки, стоявшие в Москве; престол московский стал зависеть от придворных интриг и своеволия необузданного московского войска. Сперва На­рышкины, родственники Петра, успели объявить его госуда­рем, мимо старшего брата, а потом Милославские при помощи стрельцов объявили государем и Иоанна. При этом избрании каждая партия действовала своими средствами, не прибегая к голосу целого русского общества через выборных представи­телей. В самый день кончины Федора Нарышкины, при помо­щи других бояр и высшего духовенства с патриархом во главе, наперед согласились признать царем девятилетнего царевича Петра Алексеевича; потом, в тот же день, чтобы представить вид всенародного избрания, призвали к переднему дворцовому

крыльцу дворян и детей боярских, какие случились в Москве, а также московских гостей и людей московских черных сло­бод, и патриарх с боярами спросил их: которого царевича они желают избрать царем - Иоанна или Петра? И получил от со­бранной толпы ответ: Петра желаем иметь царем. Потом сно­ва повторил вопрос и снова получил прежний ответ. Доволь­ствуясь такой формой выбора, бояре и высшее духовенство, руководимое патриархом, объявили царем Петра Алексеевича и приказали ему присягать; все это было сделано в один вечер, ибо царь Федор Алексеевич скончался в 4-м часу пополудни. Но в то время, как партия Нарышкиных, по-видимому, достиг­ла своей цели, партия Милославских, руководимая царевной Софьей Алексеевной, действовала по-своему: она обратилась к московским стрельцам, с которыми не умели или не хотели сойтись Нарышкины, и стрельцы всех московских полков, ру­ководимые тайно партией Милославских, на третий же день по смерти царя Федора Алексеевича подали новоизбранному царю челобитную на своих полковников, жалуясь на разные обиды и притеснения. Бояре, управлявшие от имени Петра, опасаясь возмущения от стрельцов, определили удовлетво­рить их челобить и отрешить полковников, бить их батогами и взыскать с них все убытки, предъявленные стрельцами. В исполнение этого определения стрелецкие полковники целую неделю были биты батогами на правеже, перед Разрядным Приказом, до тех пор пока не внесли требуемых стрельцами денег. Между тем стрельцы, оставаясь без непосредственных начальников, своевольничали, и в стрелецких слободах стали носиться слухи, что царь Петр избран незаконно, мимо стар­шего брата, что изменники Нарышкины и другие бояре изве­ли уже Иоанна и хотят истребить весь царский дом. Наконец, 15 мая стрельцы с барабанами, пушками и другим оружием вошли в Кремль, окружили царский дворец и стали требовать Нарышкиных, погубивших царевича Иоанна. Тщетно царица Наталья Кирилловна вышла на Красное крыльцо с Петром и Иоанном и указывала, что Иоанн жив и стоит перед ними; мя­тежники завопили, что ежели еще и не убит царевич, то его

убьют, вломились во дворец и начали резать бояр, отыски­вая Нарышкиных, и приходили резать и буйствовать три дня кряду, и в это кровавое время истребили почти всех, которые были назначены их тайными руководителями. Но трехдневное убийство не прекратило мятежа - стрельцы еще шесть дней буйствовали, грабили и оскорбляли бояр, а 23 мая прислали во дворец от себя выборных с объявлением, что стрельцы и многие чины Московского государства хотят видеть на пре­столе обоих братьев царевичей, и кто тому воспротивится, то они опять придут с оружием и будет мятеж немалый. Против­ников среди оробелых бояр не оказалось, и оба царевича были объявлены царями; но стрельцы или их руководители и этим были недовольны: через два дня выборные от стрельцов опять явились во дворец с требованием, чтобы Иоанн был первым царем, а Петр вторым. Никто не осмелился противиться и это­му требованию, и 26 мая велено было собраться у Красного крыльца стрельцам, гостиной и суконной и черным сотням и ждать царского указа, а патриарх, власти, бояре и думные люди по-прежнему, как и при избрании Петра, собрались в Грановитую палату и после краткого совещания объявили стрельцам и народу Иоанна первым царем, а Петра вторым; а еще через два дня, по требованию стрельцов, и царевна Софья была объявлена правительницей государства за молодостью царей. Таким образом, совершилось и второе избрание царя по проискам Милославских; форма избрания была соблюдена та же, какая была и при избрании Петра; при обоих избрани­ях, по-видимому, дело делалось по воле народа, для формы, для вида, при том и другом избрании приглашался народ, но то и другое избрание делалось перед толпой, но без согласия общества, без объявления народной воли через выборных от городов. Здесь общество в обоих случаях оставалось в сторо­не, земского собора не было, а действовали одни придворные партии при помощи стрельцов и черни.

Но чернь и своевольное войско, выдвинутые вперед как решители судеб государства, не могли скоро успокоиться. Между тем как вновь избранные цари торжественно были

венчаны на царство в Успенском соборе, в стрелецких сло­бодах продолжались волнения; начальник всего стрелецкого войска князь Иван Хованский, закоренелый раскольник, стал тайно возбуждать стрельцов и чернь на защиту раскола, тай­но были выписаны в Москву главные расколоучители, уже отлученные от церкви, и при их подстрекательстве стрельцы и чернь снова забунтовали и с шумом явились в Кремль, тре­буя церковного сбора на Красной площади для прения о вере, а между тем тайно замышляя побить патриарха и архиереев и других неугодных им людей. Но этот мятеж благоразумием и твердостью Софьи был усмирен без кровопролития, а глав­ные расколоучители казнены или сосланы в ссылку. Однако волнения стрельцов не прекращались; руководимые князем Хованским, они вместе с чернью вообразили себя представи­телями общества и судьями народа и продолжали везде оты­скивать и своевольно казнить мнимых изменников. Слово и дело, эти ужасные слова, опять пошли в ход, а с ними вместе пытки и казни, над которыми стрельцы и чернь не задумы­вались при первом пустом слухе о грозящей им опасности от бояр и начальников. Такое положение дел заставило всех лучших людей бежать из Москвы, наконец выехало и царское семейство со своим двором; Софья, для собственного спасе­ния и водворения порядка, от имени царей разослала грамоты по ближайшим к Москве городам, чтобы дворяне, боярские дети и другие служилые люди этого разряда спешили в Тро­ицкий монастырь, куда уже прибыл царский двор с царями и царевнами. По этому зову скоро собралась большая рать на защиту престола, и рать, ненавидящая стрельцов, рать зем­левладельцев, нуждающихся в тишине и мире общественном, а не толпы бездомной вольницы, радующейся мятежам и кро­вопролитию. Стрельцы, узнав об этом, присмирели, их глав­ный заводчик князь Хованский с сыном по указу царей были вытребованы в Троицкий монастырь и казнены смертью на дороге, в селе Воздвиженском. Царский двор воротился в Мо­скву, Софья, объявив стрельцам прощение, вместе с тем при­няла свои меры: разделила московских дворян и жильцов на

пять частей и предписала, чтобы каждую четверть года одна часть стояла караулом в Москве, а беспокойные стрелецкие полки мало-помалу выпроводила из Москвы, оставив при себе только те, на преданность и послушание которых могла положиться. Так кончился кровавый год смерти царя Федора Алексеевича. Дорого он стоил и обеим придворным партиям, вздумавшим руководить общественными делами мимо пред­ставителей общества, и обществу, равнодушно смотревшему на придворные интриги.

Меры, принятые царевной Софьей, временно прекрати­ли мятежи в Московском государстве или, скорее, собственно в Москве, ибо возмущения стрельцов ограничивались соб­ственно городом Москвой, но тайные неудовольствия и какой- то разлад в обществе не были прекращены и постепенно росли все более и более. Очевидный свидетель этого времени, гене­рал Гордон, 38 лет служивший в России, еще в 1684 году по­давал князю Василию Васильевичу Голицыну записку, в кото­рой среди разных причин, препятствующих успешной войне с турками, выставлял то, что государство разделено на мятеж­ные или несогласные части, что дворянство питает смятение, несогласие, подозрение и зависть. То же подтверждает и дру­гой современник, бывший также тогда в Москве, Невиль: он говорит в своих записках, что любимец Софьи, князь В. В. Го­лицын, захватив в свои руки огромную власть и посадив на важные должности своих клевретов, большей частью людей незначительных по происхождению, возбудил против себя не­нависть всех знатных людей, отодвинутых его распоряжения­ми на задний план. И действительно, Москва в то время была разделена на два враждебных стана: на стан Нарышкиных, недавно разгромленный, но не уничтоженный стрельцами, к которому принадлежали знаменитейшие фамилии, первона­чально избравшие Петра, и большая часть дворянства, и на стан Софьи, к которому принадлежали стрельцы и московская чернь, выдвинутые мятежами на передний план, и несколько боярских фамилий, из своих выгод приставших к стороне по­бедителей, вручивших управление государством Софье.

Лучшим свидетельством такой нестройности тогдашнего общества служат указы правительства, в которых постоянно предписывается «никаких смут не затевать, с оружием в го­род и никуда не ходить, кругов по казачью не заводить, яса­ков не вымышлять, мимошедших дел не вчинать, не делать и не похваляться, о всех смутах и замыслах доносить, смутныя письма объявлять, многолюдством к боярам, воеводам и при­казным людям с челобитными не приходить, и пр.». Это сло­ва указа от 13 декабря 1682 года. Потом в указе от 22 марта 1683 года говорится о людях, которые «объявились на Москве и в городах и говорили в народе, на соблазн и на страхование людям, многия затейныя дела, вмещая на смуту». Или в указе от 21 мая того же года сказано: «ведомо великим государям учинилось, что в городах тамошние жители и прохожие люди про мимошедшее смутное время говорят похвальныя и иныя многия непристойныя слова, на смуту и на страхование и на соблазн людям». Или в указе от 20 февраля 1684 года указы­вается, что «боярские люди производят шум и драки в Кремле близь дворца, и когда караульные капитаны и стрельцы ста­нут их унимать, то они капитанов и стрельцов бранят и грозят бить». В указе от 23 октября того же года упоминается, что два боярина, пять окольничих и один думный дворянин не пошли по наряду в ход за царем Иваном Алексеевичем, несмотря на неоднократные за ними посылки.

О той же нестройности и деморализации общества сви­детельствуют записки окольничего Желябужского, который, между прочим, выставляет следующие случаи частной жиз­ни некоторых своих современников. В 1684 году учинено на­казание Петру Васильевичу Кикину, бит кнутом перед Стре­лецким приказом за то, что он девку растлил. Да и прежде сего он, Петр, пытан на Вятке за то, что подписался было под руку дьяка Емельяна Украинцева. В 1685 году бит кнутом на площади Феодосий Филиппов сын Хвощинский, за то, что он своровал - на порожнем столбце составил было запись. Кня­зю Петру Кропоткину чинено наказание - бит кнутом за то, что он в деле своровал - выскреб и приписал своей рукой.

Степану Коробину чинено наказание - бит кнутом, за то, что девку растлил. В 1687 году князь Яков Иванов сын, Лобанов- Ростовский, да Иван Андреев сын, Микулин ездили на разбой, по Троицкой дороге, к Красной Сосне, разбивать государевых мужиков с их, великих государей, казной; и тех мужиков они разбили и казну взяли себе, и двух человек мужиков убили до смерти. И про то их воровство разыскивано, и по розы­ску он, князь Яков, взят со двора и привезен был к Красному крыльцу в простых санишках, и за то воровство учинено ему, князю Якову, наказание - бит кнутом в Жилетцком подклете, по упросу верховой боярыни и мамы, княгини Анны Никифо­ровны Лобановой; да у него же, князя Якова, отнято за то его воровство бесповоротно 400 дворов крестьянских; а человека его, калмыка, да казначея за то воровство повесили. А Ивану Микулину за то воровство учинено наказание - бит кнутом на площади нещадно, и отняты у него поместья и вотчины бесповоротно и розданы в раздачу, и сослан был в ссылку в Сибирь, в город Томск.

Таковые и подобные поступки в высшем сословии, между дворянами и князьями, служат лучшим свидетельством того, как низко пало тогдашнее общество вследствие интриг и мя­тежей, и чего, конечно, можно было ожидать от такого обще­ства, когда высший слой его, который должен бы был идти впереди, руководить и поддерживать других, погряз в таких пороках, которые нетерпимы и отвратительны и в низшем слое общества. Среди этого-то общества явился Петр, и на восем­надцатом году от рождения сделался полновластным и ничем не ограниченным государем, а с ним и партия Нарышкиных, и всех тех боярских фамилий, которые Софьей, Голицыным и стрельцами были сбиты на задний план и у которых, есте­ственно, не могло быть никакого другого чувства к противни­кам, кроме крайней ненависти и кровавой вражды. Партия же, в сущности уже проигравшая свое дело с переходом правле­ния в руки Петра, еще не думала отступиться, сойти со сцены мирно и покориться своей участи. Отсюда начало мятежей, настоящих и мнимых, и рядом с мятежами страшное пре­

следование: вешают чуть не тысячами, колесуют, четверту­ют, в Преображенском, в застенках, страшные, невыносимые пытки: кнут, виска, раскаленное железо, костры, на которых поджаривают живых, чтобы они сами обвинили себя в том, в чем их обвиняют доносчики и следователи. С одной стороны, доносчики, шпионы и по службе, и по собственной охоте, а с другой - заговорщики, подкупные тайные убийцы, явные бун­товщики с ружьями и пушками; та и другая сторона ничем не пренебрегают, взаимное ожесточение доходит до крайностей, и обе стороны падают: одна быстро вымирает на виселицах, на колесах, на плахах под топором палача и в застенках, а дру­гая вымирает нравственно, делается слепым орудием, какой-то стихийной силой. Из этой темной пучины всплывает наверх царь Петр со своим обширным умом и железной волей, нахо­дит для себя людей и в рядах дворянства, и в торговых лавках, и на площадях, и между заезжими иноземцами, и даже между боярскими холопами и монастырскими служками, и создает для себя общество, ведет его по новому пути, созидает новые требования, новые нужды и производит всеобщую реформу, начиная с бороды и русского платья, которые оставил только низшему классу, да и то неохотно, и кончая переустройством всего государственного механизма. Но о деятельности Петра мы будем говорить в другом месте, а теперь опять обратимся к тогдашнему русскому обществу.

Все современники единогласно свидетельствуют, что русское тогдашнее общество, ослабленное раздорами и по­давленное централизацией и приказной администрацией, но удерживаемое военной силой, было в крайнем упадке и не только утратило все свои права, но и нравственно сильно по­шатнулось. Мы имеем среди многих других двух наиболее достоверных и беспристрастных современных свидетелей о русском обществе за петровское время: окольничего Желя­бужского и крестьянина Посошкова. Первый писал о первой половине царствования Петра, второй - о последней. По сви­детельству Желябужского, в 1694 году пытаны и биты бато­гами: Леонтий Кривцов, Федор Перхуров, дьяк Иван Шапкин,

Григорий Языков, Федор Замыкий и дьяки Иван Харламов и Петр Вязмитин, что воровали по приказам, делая подчистки и подделки в делах. В следующем году пытаны в воровстве по язычной молвке: стольники Владимир и Василий Шеремете­вы, князь Иван Ухтомский, Лев и Григорий Колзаковы; а языки с пытки на них говорили, что на Москве они приезжали среди бела дня к посадским женкам, и домы их грабили; и смертное убийство чинили и назывались большими. В том же году, по свидетельству того же Желябужского, мы встречаем началь­ником 3-й роты гвардейского Преображенского полка князя Якова Лобанова-Ростовского, того самого, который в 1687 году по суду был бит кнутом за денной разбой и убийство на боль­шой дороге. А Посошков говорит о своих современниках по порядку сословий и, во-первых, о духовенстве: «Они наши па­стыри и отцы, они и вожди, а в книжном учении и разумении весьма не довольны; а архиереи полагаются на служебников своих в поставлении поповстем; а сельские попы обременены земледельством. А что Бог взыщет всякие погибшия души на них, того не смышляют, и о служении церковном не пекутся». О войске: «военный люд - стена и забрало царства, а коман­диры и судии военнаго правления не имут попечения, чтобы они ни голодни, ни холодни были; а иным солдатам на месяц и по десяти алтын не приходит, то чем ему прожить, где ему взять шубу и рукавицы и на что харча купить, и в такой скудо­сти живучи, как ему не своровать. И при квартирах солдаты и драгуны так не мирно стоят, и обиды страшные чинят, что и исчислить их не можно, а где офицеры их стоят, то и того гор­ше чинят. А во обидах их суда никак сыскать негде, - военный суд аще и жесток учинен, да и жестоко доступать до него; не токмо простолюдин доступить по нему, но и военный человек на неравного себе не скоро суд сыщет». О купечестве:« купече­ство у нас друг друга обманывают, худые товары закрашивают добрыми, друг друга едят и никакого союза между собою не имеют, и тако вси погибают».

Говоря о современном ему суде, Посошков пишет: «Я ис - тинно удивляюсь, что у судей за нрав, что в тюрьму посадя

держать лет по пяти, шести и больше. В прошлом 1719 году сыщик Исленьев в Устрине у таможенного целовальника взял с работы двух человек плотников за то, что у них паспортов не было и отослал их в Новгород, и в Новгороде судья Иван Мякинин кинул их в тюрьму, и один товарищ, год пересидя, умер, а другой два года сидел, да едва его на росписку осво­бодил. На что бодрее и разумнее господина князя Дмитрия Михайловича Голицына! В прошлом году подал я ему чело­битную, чтобы мне завод построить винокуренный и водку взять на подряд; и неведомо чего ради велел меня за караул посадить, и я сидел целую неделю, и стало мне скучно быть, что сижу долго, а за что сижу, не знаю. В самое заговенье Госпожинское велел я уряднику доложить о себе; и он князь Дмитрий Михайлович сказал: давно ль де он под караулом сидит? Урядник сказал уже де целую неделю сидит; и тотчас велел меня выпустить. И я кажется, и не последний человек, и он, князь Дмитрий Михайлович, меня знает, а просидел целую неделю ни за что. Кольмиже паче коего мизерного посадят да и забудут». Далее о повальных обысках пишет: «А что в прок лятых пова льных обысках, то сам сатана сидит, а Божия правды ни следа нет: всех свидетелей пишут заочно». Или о судебных справках: «Хотя малая какая справка приказ­ная, то не хотят подождать до иного времени, но как вздума­ют, так и посылают бессрочно; и того отнюдь не чинят, чтобы послать о том, еже взять письменное ведение, но только то у приказных людей вытвержено, что поволоки со всякою от­поведью в город. А ино дел прямого еще и на алтын нет, а по кого пошлют, то самое легкое дело, что рубли два три убытку сделают, а иному рублев и десять учинят убытку, и тем людей Божиих весьма убытчат».

О своевольствах дворян и их укрывательстве от службы Посошков рассказывает: «Дворяне так избалованы: в Устриц- ком стану есть дворянин Федор Макеев сын, Пустошкин, уже состарился, а на службе никакой и одною ногою не бывал; и какие посылки жестокие по него не бывали, никто взять его не мог: овых дарами угобзит, а кого дарами угобзить не мо­

жет, то притворит себе тяжкую болезнь или возложит на себя городство. И за таким его пронырством инии и с дороги его отпущали; а егда из глаз у посылщиков выедет, то юродство свое отложит, и домой приехав яко лев рыкает. И аще ника­кие службы великому государю не оказал, а соседы все его боятся; детей у него четыре сына выращены, а меньшему его есть лет семнадцать, а по 1719 год никто их в службу выслать не мог. И не сей токмо Пустошкин, но многое множество дво­рян веки свои проживают. В Алексинском уезде видел я та­кого дворянина, именем Ивана Васильева сына, Золотарева. Дома соседям своим страшен, яко лев, а на службе хуже козы. В Крымском походе не мог он отбыть, чтобы нейтить на служ­бу; то он послал вместо себя убогого дворянина, прозванием Темирязева, и дал ему лошадь, да человека своего, то он его именем и был на службе, а сам он дома был, и по деревням шестериком разъезжал, и соседей своих разорял. А ныне если посмотреть, многое множество у дел таких брызгал, что мог бы один пятерых неприятелей гнать, а он, добившись к какому делу наживочному, да живет себе, да наживает пожитки, ибо овые добившись в комисары, и в четверщики, и в подкомиса- рья, и в судьи и в иные управления, и живут в покое, да бога- тятся; а убогие дворяне служат, и с службы мало съезжают, иные лет по двадцати и по тридцати служат».

О крестьянах пишет, «крестьянское житие скудостно ни отчего иного, токмо от своея их лености, а потом от нерассмо- трения правителей и от помещичья насилия. Есть такие бес­человечные дворяне, что в работную пору не дают крестьянам своим единого дня, ежебы ему на себя что сработать. И тако пахотную и сенокосную пору всю и потеряют у них; или что наложено на крестьян оброку, или столовых запасов, и то по­ложенное забрав, и еще требуют с них излишнего побору и тем излишеством крестьянство в нищету пригоняют; и который крестьянин станет мало мало посытее, то на него и подати при­бавляют. И за таким их порядком крестьянин никогда у такого помещика обогатиться не может, и многие дворяне говорят: крестьянину не давай обрости, но стриги его яко овцу догола.

И тако творя царство пустошат; понеже так их обирают, что у иного и козы не оставляют. И от таковыя нужды крестьяне домы свои оставляют и бегут иные в понизовые места, иные же и во украинные, а иные и в зарубежные; и тако чужие страны населяют, а свою пусту оставляют».

Наконец, в довершение описания бедственного состоя­ния русского общества Посошков свидетельствует о беспре­станных и повсеместных разбоях. Он говорит: «О истребле­нии разбойников много взыскания числится из давних лет, и многие сыщики жестокие посылаемы бывали, якоже: Ар­темий Огибалов, Евсигней Неелов и прочие подобные тем. Обаче тем ничтоже утеша, но всегда их множество во всех странах многие разбои чинят, многие деревни и села вели­кие разбивают, и людей до смерти запытывают. И никогда тем разбойникам конца не будет, аще нынешнего судейского правления не изменят, и от чего они родятся, если не пресечь. У нас поймав вора или разбойника, не могут с ним расстать­ся, - посадят в тюрьму, да кормят его, будто доброго челове­ка, и держат в тюрьме лет десять и двадцать, и в таком долгом сиденьи много их уходит, а ушед уже пуще старого воруют. И ныне так они умножились: аде кой крестьянин хотя десят­ков пять шесть наживает, а воры ближние то увидев, пришед на двор, да и совсем его разорят, и допытываясь денег многих и до смерти замучивают, а соседи все слышат и видят, а на выручку к соседу своему нейдут и ворам дают волю».

Но, кроме ночных воров и разбойников по дорогам, в тогдашнем русском обществе были и такие грабители, кото­рые занимали высшие государственные должности и пользо­вались полной доверенностью государя. Всем известна сле- довательная комиссия, учрежденная в 1718 году по случаю открывшихся важных злоупотреблений в администрации и расхищения огромных казенных сумм! Суду этой комиссии подверглись знаменитейшие лица в государстве, постоянные и самые близкие сотрудники Петра: Меншиков, Апраксин, Долгорукий и многие другие, из коих только один Долгору­кий оправдался, а все другие были уличены в разных злоупо­

треблениях и расхищениях казны. Но что всего ужаснее, что к концу царствования Петра административная опека, снаб­женная фискалами, обер-фискалами и разными шпионами и поддерживаемая страшными застенками и военной силой, расставленной для постоянного квартирования почти по всем губерниям, довела общество до такой деморализации, что до­носы сделались уже не ремеслом известных людей, а какой-то необходимостью почти для всех; каждый пустой и дельный слух, даже нелепый разговор пьяных в кабаке или у кого в гостях, непременно доносился кем-либо из слышавших, ибо не донести было нельзя, а за каждым доносом непременно следовало путешествие в застенок или каземат с пытками, откуда люди или выходили на свет божий с выломанными руками и другими памятниками своего пребывания в застен­ке, или прямо отправлялись на виселицу или под кнут, или под топор палача, или делали дальнее путешествие в Сибирь. Рассказ под названием кабачок Мартышка, составленный по официальным бумагам и помещенный в Русском Вестнике в 1861 году, лучше всего свидетельствует об этом состоянии русского общества в царствование Петра.

Кончина Петра не прекратила порядков, заведенных в его время; разделение общества на две враждебные партии, придворные интриги, гнет администрации и централиза­ции, разорительные налоги и разные поборы управляющих областями, разбои, грабежи и общая деморализация продол­жались по-прежнему и при ближайших преемниках Петра. Особенно в большом ходу было слово и дело со своими спут­никами: застенками, пытками, казнями и ссылками в Сибирь, как это засвидетельствовано указом Анны Ивановны от 10 апреля 1730 года, где сказано: «Многие колодники и каторж­ные невольники, которые за тяжкие вины уже сосланы в ра­боту, сказывают за собою наша слово и дело. Также и всяких чинов люди, которыя хотя и не колодники, такия же великия дела ложно затевают по злобе, желая кого привесть к напрас­ному истязанию, и невинных оговаривают ложно, от чего в правлении государственных дел чинится помешательство и

остановка, а в даче под них провожатых и подвод и прого­нов, казенный убыток» (№ 5528). Но и в царствование Анны Ивановны в этом отношении состояние русского общества не улучшилось, чему, конечно, много способствовали сами обстоятельства, сопровождавшие восшествие ее на престол, и подозрительный характер ее любимца, герцога Бирона. Вступление Анны Ивановны на престол представляет заме­чательное явление в нашей истории. Со смертью бездетного Петра II пресеклось мужское поколение царственного дома Романовых. Петр II умер, не оставив никакого завещания, а ясного закона о престолонаследии не было. Все обстоятель­ства требовали того, чтобы обратиться к обществу и спросить его решения. Вместо всего этого пять членов Верховного Со­вета, даже без согласия всех товарищей, самовольно решают судьбу государства, приглашают на престол герцогиню Кур­ляндскую, по своим видам навязывают ей какую-то консти­туцию, ими одними составленную. Разумеется, эта нелепая конституция через неделю же по приезде новой императрицы была разорвана в клочки, но и здесь не спросили общество, и все дело обошлось адресом 300 дворян и согласием гвардии офицеров, которых приласкала императрица. Впрочем, импе­ратрица Анна Ивановна первоначально думала обращаться к обществу и советоваться с ним в важнейших делах, как это показывает указ от 1 июня 1730 года, которым назначается, чтобы для сочинения нового уложения Сенат по своему рас­смотрению выбрал депутатов от дворянства, духовенства и купечества (№ 5567). Но это в том же году указом Сената от 10 декабря было отменено, и даже высланные в Сенат по это­му предмету депутаты от дворянства разных губерний были отосланы назад. А в 1731 году указом от 6 апреля была уже учреждена Канцелярия Тайных Розыскных Дел, под началь­ством генерал-адъютанта Ушакова с огромнейшими правами. Страшное слово и дело опять стало смущать не только Пе­тербург и Москву, где никто, особенно из высших классов, не надеялся на свою безопасность, и за один день, оно рас­пространилось и по другим, даже мелким городам, ибо стои­

ло только какому-нибудь пьяному негодяю крикнуть слово и дело и представить местному воеводе или другому команди­ру донос на кого бы то ни было, как несчастного тут же брали под арест и подвергали застеночным операциям. В Москве в это время, как я знаю по устным преданиям от стариков, дело доходило до того, что купцы в рядах бросали все дела, запирали лавки и старались спрятаться, как скоро увидят, что ведут языка, сказавшего слово и дело. Рядом со словом и де­лом росла и административная опека и доросла до того, что стоило только какому-нибудь пройдохе надеть какой-нибудь мундир и назвать себя посланцем от воеводы или от другого какого начального лица, чтобы брать разные поборы с кре­стьян и мелких помещиков по деревням, ибо начальников было в то время так много, что деревенскому жителю нельзя было и разобрать, кто в самом деле начальник и кто самозва­нец, а каждый хорошо знал страшные последствия сопротив­ления начальству. Вообще дела были устроены так ловко, что сверху все казалось стройным и порядочным, за всем при­смотр, везде отчет; но обществу от этого не было легче, ибо каждый лишний надзиратель являлся лишь новым собирате­лем поборов в свою пользу. По указам от 31 октября года и от 7 и 17 июня 1731 года, квартирующие на вечных квартирах по губерниям солдаты опять сделались опекунами городских и сельских жителей; им был поручен и сбор податей, и со­блюдение тишины и порядка в обществе, и искоренение воров и разбойников; а воры и разбойники все умножались, целые деревни и волости в иных местах занимались этим промыс­лом и, по свидетельству указа от 7 июля года, шайки разбой­ников иногда бывали так велики, что для этого приходилось собирать отряды войск из нескольких городов. Около Москвы разбойников было так много и они имели такую дерзость, что в 1734 году стали уже посылать к московскому главнокоман­дующему письма с требованием прислать к ним денег, грозя в противном случае разными злодействами. А в 1736 году, по указу от 3 сентября, была учреждена под начальством под­полковника Редькина для сыска воров и разбойников особая

военная команда (№ 7045). По свидетельству указа от 14 дека­бря 1737 года, грабежи сильно распространились даже в самом Петербурге, так что правительство было вынуждено поста­вить гвардейские пикеты по Невскому проспекту и в других местах (№ 7458). В разбоях принимали участие не одни кре­стьяне и беглые солдаты, которых, надо сказать, по тягости службы было в то время очень много, но и дворяне, по старой памяти, как это делали иные из них в конце XVII столетия. Современник Анны и Елизаветы, артиллерии майор Данилов, в своих записках рассказывает, между прочим: «В 1739 году пойман был разбойник, князь Лихутьев, и в Москве на площа­ди казнен, голова его была поставлена на кол» (ст. 57).

Кроме грабежей, разбоев и страшного слова и дела, общество само по себе как-то было неспокойно, по местам высказывались неудовольствия и даже являлись самозван­цы. Время от времени появлялись разные безымянные под­метные письма, и притом в значительном количестве, как это засвидетельствовано указами от 11 августа 1732 года и от 26 сентября 1738 года, по которым такие письма предписано не распечатывая публично сжигать. А указом от 25 июля 1735 года запрещалось по ночам пропускать к рогаткам черный народ более трех человек из опасения беспорядков и граби­тельств. А в 1738 году явился самозванец, какой-то Миниц- кий, проживавший в числе рабочих в малороссийском Пере­яславском полку, который назвал себя царевичем Алексеем Петровичем, составил себе небольшую шайку и качал сму­щать народ, но вскоре был пойман, отведен в Тайную Кан­целярию и там, после пыток и допросов, вместе со своими соучастниками посажен живой на кол. Замысел Миницкого не имел больших последствий, он едва успел привлечь к себе 68 человек, как был схвачен в Тайную Канцелярию; но тем не менее замысел этот свидетельствует о неспокойном со­стоянии общества. Кроме того, в узаконениях времени Анны Ивановны мы встречаем несколько указов о преследовании тех священнослужителей, которые не давали присяги на вер­ность императрице и не служили литургий в царские дни;

указы эти были изданы не только в начале царствования Анны Ивановны, но и в последние годы, что довольно ясно намекает о какой-то партии недовольных.

Относительно частной общественной жизни тогдаш­него общества должно сказать, что как высшие, так и низ­шие слои его в то время отличались крайней грубостью и варварством, несмотря на то что в высших слоях внешность была довольно блестяща и прикрывалась некоторым лоском образованности; чтобы убедиться в этом, стоит припомнить поступки кабинет-министра Волынского с тогдашним ака­демиком Тредиаковским. Образование, несмотря на заведе­ние разных школ, учрежденных как Петром Великим, так и Анной Ивановной, было в самом жалком состоянии. Ежели плохи были дьячки и пономари, учившие по часослову и псалтырю по селам и деревням, то и в казенных школах учи­теля не отличались ни нравственностью, ни знанием дела. Вот как описывает современник Данилов Артиллерийскую школу, где учились князья и дворяне: «Великой тогда недо­статок в оной школе состоял в учителях. Сначала вступления учеников было для показания одной арифметики из пушкар­ских детей два подмастерья; потом определили, по послови­це - волка овец пасти, штык-юнкера Алабушева. Он тогда содержался в смертном убийстве третий раз под арестом, - был человек хотя несколько знающий, разбирал Магницкаго печатную арифметику и часть геометрических фигур пока­зывал ученикам, потому и выдавал себя в тогдашнее время (в 1736 году) ученым человеком, однако был вздорный, пьяный и весьма неприличный быть учителем благородному юноше - ству». Между тем в этой школе было до 700 учеников. Вот один анекдот, рассказанный Даниловым об Алабушеве: он увидал какой-то рисунок у одного из учеников, по фамилии Жеребцова, схватил ученика, повалил на пол, велел рисунок положить ему на спину и сек Жеребцова немилостиво, пока рисунок розгами расстегали весь на спине. Вообще должно сказать, что старый порядок учения был тогда брошен без всякого надзора, а за новым плохо смотрели, да и не думали

о средствах к его улучшению, если людей, состоящих под арестом и никуда не годных, назначали в учителя, даже в такую школу, как артиллерийская, где училось до 700 чело­век княжеских и дворянских детей. Недаром же в то время неохотно отдавали детей в казенные училища.

Отношение местных правителей было не лучше отно­шения учителей к ученикам; крайняя грубость и взяточниче­ство были обыкновенным явлением в тогдашнее время. Вот что рассказывает Данилов об одном Даниловском воеводе, у которого в детстве он гостил некоторое время: «У воеводы был сын Василий в мои лета, или еще моложе; я жил у воево­ды более в гостях, нежели учился, хотя и был у сына вое- водскаго учитель, отставной престарелый поп, только мы не всякий день и зады твердили. Отпустил нас на неделю рож­дества Христова воевода с сыном своим по тому уезду Христа славить и за нами посылал подвод по пяти и более порожних саней, на подаяние за славленье. Мы каждый день привозили посланные за нами подводы полны хлебом и живыми курами и по нескольку денег; и в неделю Рождества, как хлеба так и живых кур, не мало натаскали к воеводе. При оном славленьи нашем насмотрелся я, что воеводские люди поступают в уезде нахайливее и безстыднее городских разсыльщиков; они со­брали птиц и с тех дворов, в которых мы с воеводским сыном не были и Христа не славили» Хороши поборы! Дансковский воевода был еще не из худых; что же делали другие?

Отношения дворян между собой и к своим слугам тоже не отличались особенной мягкостью и благонравием: зазвать соседа или родственника в гости и обобрать его тогда не было явлением необыкновенным. Данилов рассказывает, что один раз родной дядя его зятя, зазвав племянника к себе в гости и напоив порядком, взял с него закладную в пять тысяч рублей на самое лучшее его село в 250 душ, а денег дал только тысячу рублей. А по смерти зятя еще лучше поступили родственники с его женой: они как разбойники напали на ее обоз, отправлен­ный в Москву, и разграбили его. Поучителен также один по­ступок родственника с самим Даниловым, бывшим мальчиком

лет десяти, у которого он гостил. Данилов пишет: «Родствен­ник мой в зимнюю пору, в жестокие морозы, собрался в Глухов на службу и меня взял с собою, и мне досталось ехать за коля­скою вместе с лакеями; напереди ехали двое верховых, у ко­торых ружья висели на погонах, а он лежал в четвероместной коляске на перине в лисьей шубе и под лисьим одеялом. В один день меня накормили соленою рыбою и я захворал. Родствен­ник мой, узнав о моей болезни чрез своих слуг, позволил мне лечь в коляску, в которой я немного покойнее был, чем за ко­ляскою. Тот же родственник, воротившись из Глухова домой, вздумал пробовать привезенное глуховское вино: прибавляя в рюмки сахару, пил сам, потчивал жену и мою сестру, которая тут случилась; и они все трое вскоре узнали силу глуховскаго вина, выпились из ума, прежде пели песни, плясали, целова­лись, потом зачали плакать».

Еще поучительнее были отношения дворян тогдашне­го времени к своим слугам. Данилов рассказывает об одной вдове, своей родственнице: «Она вдова охотница великая была у себя за столом кушать щи с бараниною; только, при­знаюсь, сколько времени у ней я не жил, не помню того, чтоб прошел хотя один день без драки. Как скоро она примется кушать свои любимыя щи, то кухарку, которая готовила те щи, люди притоща в ту горницу, где мы обедаем, положат на пол и станут сечь батожьем немилосердо, и потуда секут и кухарка кричит, пока не перестанет вдова щи кушать; это так уже введено было во всегдашнее обыкновение, видно для хорошего аппетиту».

По смерти императрицы Анны Ивановны, за малолет­ством ее преемника, правление около года находилось в руках сперва герцога Бирона, потом, когда Бирон был арестован и отправлен в ссылку, перешло в слабые руки матери императо­ра, принцессы Анны Леопольдовны; наконец, в ночь на 25 но­ября 1741 года гвардейцы Преображенского полка возвели на престол дочь Петра, Елизавету, которая до сего времени от­странялась от престола. Новое правительство первоначально дало страшную волю гвардейцам; своеволие солдат дошло до

того, что во время пребывания императорского двора в Мо­скве для коронации, в Петербурге солдаты, дотоле приучен­ные к палке и кнуту, толпами врывались в дома именитейших сановников, с угрозами требовали у них денег, без церемоний брали все, что им нравилось; пьянство, разврат, драки, граби­тельство день ото дня принимали все большие размеры, так что фельдмаршал Ласси вынужден был расставить по всем улицам пикеты армейских солдат, которые ходили по городу днем и ночью. И несмотря на это, жители Петербурга были в большом страхе - многие оставили свои дома, все ворота были заперты. Лейб-компанцы и гвардейцы едва ли знали историю московских стрельцов времен Софьи, но удачно под­ражали их буйствам; и Ласси немало было хлопот с ними, а правительство, помня их недавнюю услугу, не решалось при­нять надлежащих мер законной строгости. Императрица, как бы в наказание, только перевела офицерами в другие полки некоторых лейб-компанских солдат.

Гвардейцы, буйствовавшие в Петербурге, не замедлили побунтовать в том же 1741 году, во время похода в Финлян­дию, но, впрочем, скоро были усмирены генералом Кентом при помощи армейских полков. Несмотря на такие буйства этой вольницы, императрица Елизавета Петровна на другой год, празднуя головщину своего восшествия на престол, всех солдат лейб-компанской роты произвела в дворяне и офице­ры и раздала им во владение 14000 душ крестьян мужского пола, так что самая меньшая дача была 29 душ на солдата, с приличным количеством десятин земли. Здесь Елизавета вполне подражала Софье, которая также тысячами душ ода­ривала своих приверженцев; впрочем, от Софьи стрельцы не получили ни души.

На коронацию Елизаветы были собраны депутаты от го­родов и сословий, впрочем, не для чего другого, как только для сообщения большего блеска коронационной церемонии. О нуждах общества, о его желаниях никто не думал справ­ляться. Русское общество с воцарением Елизаветы ждало многих важных перемен к облегчению народа, но ожидания

не оправдались, дела правления шли по старому, заведенно­му порядку; по-прежнему всем заправляли приближенные к императрице и любимцы, временщики. Как дочь Петра госу­дарыня обратилась к некоторым старым учреждениям своего родителя, отмененным в предшествовавшие царствования, но эта старина не много помогала делу и не мешала многим но­востям, тяжелым для народа. Роскошь двора росла не по дням, а по часам, придворные агенты не успевали выписывать из-за границы разные дорогие материи и предметы роскоши. Двор, походивший в прежние царствования на немецкие владетель­ные дворы, теперь сделался французским: французский язык, французские моды, французский образ жизни, с его лоском и пустотой, сделались господствующими. За царским двором следовали вельможи, а за ними тянулось остальное дворян­ство, так что 11 декабря 1742 года понадобилось издать указ, чтобы никто, кроме служащих и иностранцев, не смел носить богатые платья; лица, не имеющие рангов, не должны даже носить шелковые подкладки к платьям, и только первым пяти классам предоставлялось право носить кружева. Но указ мало действовал; соблазнительные образцы роскоши брали свое и роскошь не прекращалась, каждый чиновный и нечиновный дворянин тянулся из последнего, разорял своих крестьян, гра­бил, брал взятки по службе и расточал награбленное.

При дворе были театры, балеты, маскарады, балы, гуля­нья, великолепные иллюминации, ослепительный блеск; а за­стенки продолжали действовать: виски, дыбы, утки и другие принадлежности этих страшных мест не оставались в бездей­ствии. Ненамеренная описка или подчистка в императорском титле, пропуск заздравной чаши за императрицу во время пира, какой-нибудь разговор, показавшийся подозрительным какому-нибудь шпиону, прямо вели в Тайную Канцелярию и к розыскам и пыткам. Страшное слово и дело держало еще в ужасе все русское общество; при этом кличе ничто не спаса­ло несчастного - ни сан, ни возраст, ни пол, ни заслуги; сто­ит только припомнить дело тогдашней первой красавицы, статс-дамы Лопухиной, которая страшно пострадала только

за одни неосторожные разговоры между своими, и пострадала не одна, но со многими своими родственниками и знакомы­ми, людьми заслуженными и знатными. По этому делу, как свидетельствует манифест от 29 августа 1743 года, после мно­гих пыток, били публично кнутом и отрезали язык у генерал- поручика Лопухина, у его жены, статс-дамы Лопухиной, и у графини Бестужевой-Рюминой, других били плетьми и сосла­ли в Сибирь на поселение. Самые близкие к государыне и за­служенные люди не могли ручаться за свою безопасность: так, в 1748 году сослан в ссылку в Устюг великий усерднейший деятель при вступлении на престол Елизаветы, ее лейб-медик Лесток; потом в 1758 году опубликован изменником и сослан в ссылку в свои деревни канцлер граф Бестужев-Рюмин. А о мелких людях и говорить нечего: их пороли кнутом публично по первому доносу. Так, мы имеем указ от 14 июня 1744 года, по которому предписано в страх другим учинить наказание - бить кнутом нещадно на публичном месте одного дворового человека, который, поругавшись со своим товарищем, выбра­нил его матерно и с Сенатом.

Кроме слова и дела, русское общество страшно стра­дало в то время от тяжелых поборов. Сбор податей, осо­бенно недоимок с разоренного народа доходил до крайних пределов строгости; новые указы по этому предмету своей строгостью ничуть не уступали бироновским. Так, напри­мер, указом от 31 августа 1742 года губернаторы, воеводы и офицеры-сборщики за невысылку в срок полного числа пода­тей по окладу сажались под арест, заковывались в кандалы, для чего разосланы были по городам гвардейские солдаты; следовательно, таким образом, губернаторам и воеводам с офицерами-сборщиками предоставлена полная воля собирать подати всеми возможными средствами, мучить несчастных на правежах, тащить со двора последнюю корову. В том же 1742 году объявлен указ и инструкция 2-й всеобщей ревизии, которыми засвидетельствовано полное падение общества, совершенная его безгласность. Но второй ревизии свобода и право личности вовсе не принимаются в соображение: эта

ревизия заботится только об исправном сборе казенных пода­тей, ломает все права податных людей, отдает их в крепость. Но этой ревизии каждый непременно должен быть записан: служилый в службу за государством, податной - в подушный оклад где-либо или за кем-нибудь, ремесленники и торгов­цы - в цех или посад, прочие - за помещиков или при фа­бриках и заводах; а кто не запишется, того, ежели он годен, писать в солдаты, негодного же и кого никто не берет в кре­пость из платежа подушной подати - ссылать для поселения в Оренбург или в работу на казенные заводы. Страшно было за бедняков, само рабство они должны были считать мило­стью! Как прямое следствие такого порядка и бесправности бедняков, усилились грабежи, разбои в разных местах; в гра­бежах приняли участие не только беглые крестьяне и сол­даты, но и некоторые помещики; организовались огромные шайки грабителей, предводимые отчаянными атаманами, и не только не было проезду и проходу по большим дорогам и судоходным рекам, но даже в богатых и многолюдных се­лениях жители подвергались опасности грабежа и убийства, так что правительство было вынуждено 7 сентября 1744 года выдать указ, по которому для искоренения воров и разбой­ников разосланы были по губерниям и провинциям особые сыщики с военными командами, конными и пешими. Сыщи­кам даны были строгие инструкции, чтобы действовать за­одно с местными властями против разбойнических шаек, а в случае нужды в пособие к своим командам брать еще отряды из полков, стоящих по губерниям на зимних квартирах. Но вместо поимки воров и разбойников, посланные с военны­ми командами сыщики сами стали производить беспорядки, притеснения и грабежи, как это видно из указа от 26 июня 1745 года, так что указом от 6 ноября того же года сыщики из полковых офицеров были заменены гарнизонными; а 1 мая следующего года оказалось нужным для петербургской гу­бернии учредить особую постоянную экспедицию для розы­сков по делам воров и разбойников. Указом от 2 июня того же года повелено клеймить пойманных воров и разбойников;

далее, в продолжение всего царствования Елизаветы Петров­ны не прекращались указы об искоренении разбойников; так, указом от 3 июня предписывалось, чтобы провинциальные воеводы помогали штаб и обер-офицерам, посланным для сыска воров и разбойников. В 1748 году указом от 2 июня предписано расставить в Петербурге гвардейские пикеты около дворцов для оберегания их от зажигателей; в указе этом между прочим сказано, что частые пожары, бывшие в этом году в Москве, были произведены злоумышленниками. А в указе от 13 февраля 1749 года говорится, что в Москве от господских людей чинятся великие своевольства, не только ночью, но и днем - проезжих и прохожих бьют и грабят, а уличные лавочники и караульные от жителей разбойников не ловят и даже прикрывают их. В 1752 году указом от 16 октя­бря предписано, чтобы помещики и крестьяне и всяких чи­нов люди сами старались отыскивать воров и разбойников, а беглых солдат, матросов и рекрут не держать. Да и губер­наторам, и воеводам, и определенным в городах командирам во искоренение таких злодеев, сверх определенных сыщиков, иметь наиприлежнейшее смотрение. Но все это мало помо­гало делу: шайки разбойников год от году росли, а не умень­шались, они уже в главных своих притонах по Оке и Волге обзавелись не только ружьями, но и пушками, и смело всту­пали в бой с воинскими командами, на них высылаемыми, и разгоняли их. Так, в указе от 16 июня 1756 года упоминает­ся, что разбойничья шайка на Оке, немного выше Нижнего, вооруженная ружьями и пушками, разбила высланного про­тив нее майора Бражникова, убила из его команды 27 чело­век и пять человек ранила; другая шайка, также вооруженная пушками, собиралась поджечь и разграбить город Чебоксары и, соединясь с другими шайками, напасть на Астрахань. А в другом указе того же года от 19 ноября сказано: «из получен­ных в Сенате из Шатцка, Нижняго, Казани и прочих, лежа­щих по Оке, Волге и Суре городов представлений оказалось, что по многим местам явились разбойничьи вооруженныя станицы и не только плывущия по рекам суда, по и знатныя

села и деревня, а в Шатцком уезде дворцовую Мокшенскую волость, и в городе Алатыре магистрат разбили, и людей до смерти побили, денежную казну разграбили, и посланную из Нижняго для поимки тех злодеев команду разбили. И хотя тех злодеев несколько человек и пойманы, и оные пытаны, однако же те воровские станицы в конец еще не искоренены, и оговорные многие не сысканы, а в некоторых местах, яко же около Москвы, и ныне вновь таковыя на разбойничьи ста­ницы появились». Для более успешного преследования таких разбойничьих шаек правительство назначило четырех глав­ных сыщиков, между которыми разделило губернии, преи­мущественно страдавшие от разбойников, именно: Болотову поручило губернии - Нижегородскую, Казанскую, Оренбург­скую и Астраханскую; Зубову - Московскую, Новгородскую и Смоленскую; Житову-Бороздину - Белгородскую и Воро­нежскую, Веревкину- Архангелогородскую, и дало им боль­шие полномочия, написало пространную инструкцию. Но и полномочия, и инструкция мало помогали делу, ибо в указе от 11 октября 1761 года мы опять встречаем известие, что раз­бойничьи станицы усилились в Новгородской губернии, что от них нет ни проходу, ни проезду по дорогам, что они грабят селения и разбивают высылаемые против них команды. Так продолжалось во все царствование Елизаветы Петровны, да иначе и не могло быть: разоренному и отданному в крепость простонародью оставалось одно спасение - бегство, а вместе с бегством - грабеж и разбойничество. Сыщики и их команды ежели иногда и разбивали разбойничьи станицы в одном ме­сте, то они собирались в другом, а безгласное общество, хотя и было обязано по указам помогать сыщикам и их командам, но оно столько же боялось сыщиков, как и разбойников, а по­тому старалось оставаться в бездействии или весьма плохо помогало сыщикам.

Но не одна беда от разбойников и крайнего разорения отягощала русское общество во время Елизаветы Петровны, рядом с разорением и разбоями по дорогам и деревням шел разврат, особенно в столицах. Мы имеем несколько замеча­

тельных указов, свидетельствующих об этой язве. Так, из указа от 1 августа 1750 года видим, что Петербург с острова­ми был переполнен развратными публичными женщинами. Эти подонки цивилизации пришли к нам вместе с другими заморскими чудесами при Петре, а в царствование Елизаве­ты Петровны так умножились, что в 1750 году была наря­жена особая комиссия для розыска их, как из русских, так и из иноземок. Поводом к назначению этой комиссии, как рассказывает Данилов, послужило великолепное заведение какой-то приезжей из Дрездена, которая потому и называ­лась Дрезденшей. Эта ловкая хозяйка наняла для своего за­ведения богатый дом на Вознесенской улице и повела свои дела в таких размерах, что о ее многолюдных вечеринках дошли вести и жалобы до двора императрицы, и вследствие этого учреждена строгая комиссия под председательством кабинет-министра Демидова. Дрезденша немедленно была арестована и в допросе оговорила всех, кого знала. Комис­сия не удовольствовалась закрытием заведения Дрезденши и отсылкой ее красавиц на Прядильный двор в Калинкину деревню, но повела свои розыски но всему Петербургу и его окрестностям, отыскала и тех выписных заграничных краса­виц, которые жили в великолепных хоромах, и ловко обшари­ла все дома в Петербурге. Но, по всей вероятности, успех ко­миссии был временный и вместо закрытых заведений вскоре открылись новые; по крайней мере, разврат не уничтожился, ибо в указе от 13 апреля 1754 года мы читаем повеление о наказании кошками крепостных людей майора Евреинова за похищение с качелей девки по приказу господина и о на­казании самого Евреинова за изнасилование похищенной - отписанием у него половины недвижимого имения в пользу изнасилованной, да сверх сего взять с него деньги по указу и отдать господину, которому принадлежала эта девка. Рядом с развратом шла крайняя жестокость к подвластным, против которой даже и правительство не принимало надлежащих мер; так, например, по указу от 10 июля 1761 году майору Лазареву за зверское убийство своего крестьянина было на­

значено только церковное покаяние, как будто бы зверское и мучительное убийство крестьянина своим господином не было уголовным преступлением.

Наконец, одним из важных отягощений общества, осо­бенно в отношении промышленности, составляли откупа и огромные привилегии по разным промыслам, которые дава­лись приближенным императрицы, к явному разорению дру­гих промышленников. Так, например, граф Шувалов в 1750 году получил привилегию на торговлю русскими товарами в беломорских портах, так что беломорские промышленники не могли продавать своих товаров мимо контор и приказчи­ков Шувалова, под опасением конфискации (№ 9705). В том же году был издан еще указ о недозволении промышлен­никам продавать тюленье сало, добываемое на Ладожском озере, мимо приказчика, определенного Шуваловым. А в следующем году Шувалову был отдан тюлений промысел и на Каспийском море. В 1753 году архангелогородской кон­торе Шувалова были отданы промыслы в Карском море, в Тазовской и Обской губах. В 1758 году Шувалову дана еще двадцатилетняя привилегия на безграничный отпуск соле­ного мяса за границу; кроме того, Шувалову по той же при­вилегии дозволено выписывать из-за границы 25 000 пудов заграничной соли.

Впрочем, русская промышленность, страшно терпев­шая от привилегий, даваемых частным лицам и компаниям, в царствование Елизаветы Петровны, по ходатайству того же графа Шувалова, получила важное облегчение уничтожени­ем внутренних таможенных и мелочных сборов, которые с давних лет страшно стесняли и тяготили промышленников. Указом от 20 декабря 1753 года отменены все внутренние таможенные и мелочные сборы, всего числом 17 видов, все внутренние таможни уничтожены, а вместо этого повелено собирать в портовых и пограничных таможнях с привозных и отвозных товаров внутренней пошлины по 13 копеек с ру­бля вместо прежних 5 копеек. Вслед за тем указом от 5 ян­варя 1754 года уничтожены все сборы с мостов, перевозов,

порубей и ледоколов. Вследствие сих двух указов промыш­ленность и торговля вдруг освободились от всех тягостей, придирок и остановок, которыми они были задерживаемы и стесняемы и при проезде с товарами, и при продаже их. Теперь крестьянин с возом дров уже мог приехать на ры­нок, не оставляя по дороге ни шапки, ни рукавиц, ни под­пояски - его ни по дороге, ни на рынке не останавливал ни один сборщик. Это важное облегчение и некоторые другие меры действительно значительно подвинули русскую про­мышленность, особенно во второй половине царствования Елизаветы, чему служат свидетельством: многие купеческие компании, получившие привилегии на производство разных промыслов. Так, указом от 25 октября 1751 года дана при­вилегия компании купцов Тавлеева, Дедова, Волоскова и Комолова на производство синей кубовой краски из русских материалов; 16 июля 1753 года дана привилегия купцу Федо­тову с товарищами на производство сусального золота и се­ребра; 10 сентября 1757 года дана двадцатилетняя привиле­гия купцам Протопопову и Грязновскому торговать крапом и заводить креповые фабрики; 5 июня 1758 года дозволено купцу Миллеру устроить в Петербурге шелковую чулоч­ную фабрику; 11 января 1760 года дано разрешение купцу Мальцову завести хрустальную и стеклянную фабрики; 11 мая 1761 года дана привилегия купцам Желвунцову и Гри­горьеву на производство берлинской лазури. Среди русского купечества в это время появились и такие предприимчивые люди, которые на собственных судах и своим коштом для своих промыслов пускались на открытие морских путей: так, 23 марта 1755 года устюжские купцы Бахов и Шакауров получили разрешение на поиски по Северному морю пути в Камчатку мимо Колымы и вкруг Чукотского носа. В это время образовались огромнейшие купеческие капиталы, ка­ковы, например, казанского купца Осокина и симбирского купца Твердышева; особенно громаден был капитал Тверды- шева, ему принадлежала большая часть медных и железных заводов в Перми и по Уральскому хребту, в башкирских зем­

лях. Но, к крайнему сожалению, все эти огромные капиталы были тогда оранжерейным растением: главнейшие отрасли фабричной и заводской промышленности поддерживались привилегиями и огромнейшие капиталы были плодом моно­полии; сами промышленники не заботились о развитии свое­го сословия и все богачи тянулись в дворянство, хлопотали о получении чинов и роднились со знатными дворянскими фа­милиями: так Твердышев весь свой громаднейший капитал раздал своим дочерям, которых выдал замуж за генералов и князей, громадные имения Пашковых, Шепелевых, Бата­шовых, князей Белосельских есть не что иное, как бедные остатки, клочки огромнейшего капитала, составленного си­бирским купцом Твердышевым.

К концу царствования Елизаветы Петровны правитель­ство, наученное опытом, этим самым дорогим учителем, на­шло полезным обращаться к обществу и не пренебрегать его советами; оно хотя и не собирало земских соборов, но указом от 23 ноября 1760 года предписало: «Для лучшаго сведения всех помешательств и недостатков, которые коммерции, ма­нуфактурам и купечеству препятствуют приходить в цвету­щее состояние, публиковать во всем государстве, что ежели какой город или кто партикулярно в купечестве имеет какое недовольство, или в чем признает тягость, или и сами усмо­трят, что как генерально или партикулярно к распростране­нию и умножению купечества полезно быть может, и чтоб притом объявляли без всякаго сумнительства и опасения с ясным доказательством, и подавали б письменно, хотя и без приписки имен и фамилий в Петербурге в Комиссию о Ком­мерции, а в городах - губернаторам и воеводам, которым, принимая то, не удерживая отсылать в ту ж Комиссию». По­том указом от 29 сентября 1761 года предписано: «Для слу­шания вновь составленного Уложения Законов для всей им­перии пригласить депутатов от всего общества, и именно, от каждаго города - по два депутата от дворян и по депутату от купцев; и притом узаконено, чтобы депутаты были вы­браны самим обществом, и для сего в каждом городе, что­

бы дворяне съехались в общем собрании города, выбрали депутатов двух от дворянства, а купцы в каждом городе в своем общем собрании выбрали своего депутата, и чтобы ни губернаторы, ни воеводы, ни магистраты ни под каким видом ни в чем не мешались в сии выборы». Относительно депутатов от духовенства было сообщено Святейшему Си­ноду на его благоусмотрение. Съезд депутатов в Петербург был назначен к 1 января 1762 года. В том же 1761 году указом от 8 декабря право высылать депутатов распространено и на губернии: Тобольскую, Киевскую, Иркутскую, Нежинскую и Оренбургскую. Указом от 15 ноября 1760 года для боль­шего поднятия нравственности в обществе предполагалось, по представлению И. И. Шувалова, по всем губерниям учре­дить гимназии, а по всем городам школы. Но все эти благие начинания правительства в последние годы царствования Елизаветы Петровны за смертью императрицы не были при­ведены в исполнение, и общество при новых переворотах, последовавших за этой смертью, осталось при прежних по­рядках и прежней деморализации. Стоит только прочесть записки князя Шаховского, тогдашнего генерал-прокурора, близко видевшего тогдашнее высшее общество, чтобы убе­диться в этом. По его свидетельству, в тогдашнем обществе продажность и подличанье так же были развиты, как и враж­да партий друг против друга. То же подтверждает и именной указ императрицы от 16 августа 1760 года, в котором прямо сказано: «Ненасытная алчба к корысти дошла до того, что некоторыя места, учрежденныя для правосудия, сделались торжищем лихоимства, пристрастие - предводительством судей, а потворство и упущение - ободрением беззаконни- ков». Или описывая те препятствия, которые нужно было преодолеть, чтобы поставку сукна на армию передать от ан­гличан русским купцам, князь Шаховской пишет о тогдаш­них вельможах: «Все наши вельможи, одни одолженники г. Вульфа, главнаго агента английских купцев, а другие по зависти ко мне, третии по трусости тем льстя, разными спо­собами делали мне в том препинания».

По смерти императрицы Елизаветы Петровны, наслед­ник ее, уже заранее ею объявленный и назначенный, принц Голштинский Петр Федорович, родной ее племянник, всту­пил на престол беспрепятственно; но через полгода, когда он еще не успел и короноваться, его место заступила супруга его Екатерина Алексеевна. Права свои на престол она выразила следующим манифестом от 28 июня 1762 года. «Всем прямым сынам отечества Российскаго явно оказалась, какая опас­ность государству Российскому начиналася самым делом, а именно: закон наш православный, греческий, перво всего воз- чувствовал свое потрясение и истребление преданий церков­ных, так что церковь наша греческая крайне уже подвержена оставалась последней своей опасности переменою древняго в России православия и принятием в России иновернаго за­кона. Второе: слава Российская, возведенная на высокую сте­пень своим победоносным оружием, чрез многое свое крово­пролитие, заключением новаго мира самим ея злодеям отдана уже действительно в совершенное порабощение. А между тем внутренние порядки составляющие целость всего нашего от­ечества, со всем испровержены. Того ради, убеждены будучи всех наших верноподданных таковою опасностию, принуж­дены были, приняв Бога и его правосудие себе в помощь, а особливо видя к тому желание всех наших верноподданных явное и нелицемерное, вступили на престол наш всероссий­ский самодержавно, в чем и все наши верноподданные при­сягу нам торжественно учинили». Но эти верноподданные, очевидно, были только приближенные императрицы и полки лейб-гвардии, ибо общая присяга была учинена уже по из­дании манифеста и не раньше как с 3 июля, как о том прямо сказано в сенатском указе от того же числа. Это же прямо свидетельствует и манифест от 14 декабря 1766 года, где им­ператрица пишет: «Ныне истекает 5-й год, как Бог един и лю­безное отечество чрез избранных своих вручил нам скипетр сея державы». Замечательно, что в указе о присяге крестьяне были исключены от обязанности присягать; вот слова указа: «Всех Ея Императорскаго Величества верноподданных как

духовнаго, так мирскаго, военнаго и гражданскаго чина и всякаго звания людей, кроме пашенных крестьян, к той при­сяге приводить, сего июля с 3 дня».

В один день с манифестом 28 июня был издан указ, в котором сказано: «Уведомились мы, что начались происхо­дить некоторыя непорядки и нападения на кабаки, на места питейныя»; а на третий день, т.е. 30 июня, был издан именной указ об учреждении пикетов в С.-Петербурге для прекраще­ния пьянства, ссор и драк. Это значит, что гвардейцы празд­новали вступление на престол императрицы, ими избранной, подобно как они прежде праздновали вступление на престол Елизаветы Петровны. Екатерина Алексеевна, хотя не произ­вела гвардейских солдат в дворяне и не наделила вотчинами, тем не менее в изъявление своей благодарности и милости к ним указом от 3 июля повелела содержать гвардейские полки на том же положении и с тем же жалованьем, как было при Елизавете. А указом от 5 июля повелела отменить вообще в полках все нововведения, сделанные Петром III и казавшиеся тягостными и неудобными. Оказывая свое благоволение гвар­дии и вообще войску, императрица не забыла и дворянства и указом от 15 июля повелела всех дворян, отставляемых от службы, награждать офицерскими чипами, дабы, как сказано в указе, дать им отличие перед служащими не из дворян. Но к обществу вообще новая императрица не думала относиться прямо и спрашивать его голоса, напротив, указом от 13 янва­ря 1763 года распустила по домам и тех депутатов, которые были приглашены Елизаветой для рассмотрения Уложения. Тем не менее Екатерина не пренебрегала мнением общества, но прислушивалась к этому мнению стороной и также сторо­ной, через доверенных людей, старалась направлять мнение общества так, как ей хотелось. Мы это до некоторой степе­ни видим в письмах ее к московскому главнокомандующему генерал-аншефу Еропкину. Так, извещая его о поездке своей в Кременчуг, императрица пишет: «Здесь я нашла треть пре­красной легкой конницы, той, про которую некоторые незна­ющие люди твердили до ныне, будто оная лишь счисляется на

бумаге, а в самом деле ее нет; однакож она действительно на лицо и такова, как может быть еще никогда подобной не быва­ло, в чем прошу, разсказав любопытным, слаться на мое пись­мо, дабы перестали говорить неправду, а отдавали бы спра­ведливость усердию мне и империи в сем деле служащим». В другом письме к нему же, излагая разные сведения и замеча­ния о всем, что видела во время своей поездки в Крым она пи­шет: «Все сии примечания и разсуждения пишу к вам нароч­но, дабы вы, знав оныя, могли кстати и ко времени употребить сущую истину, к опровержению предубеждений, сильно дей­ствующих иногда в умах людских. Все вышеописанное оспа­ривать может лишь слабость, или страсть, или неведение». Впрочем, под обществом Екатерина подразумевала только, по ее выражению, благородное общество, т.е. дворянство или то общество, которое было устроено Петром Великим. Это до­вольно ясно из многих ее писем; она собственно хотела быть дворянской императрицей, о прочих же членах общества она мало заботилась, так что даже не велела принимать присягу крестьянам, как видно из указа от 3 июля 1762 года.

Императрица Екатерина II один раз на протяжении все­го своего царствования обратилась прямо непосредственно к обществу, именно по случаю сочинения проекта нового Уложения. Для сего ее манифестом от 14 декабря 1766 года предписано было собрать депутатов со всего государства, именно: от Сената, Синода, всех коллегий и канцелярий, от каждого города по одному депутату из городских жителей, от однодворцев каждой провинции по одному депутату, от па­хотных солдат по одному депутату от провинции, от инород­цев от каждого народа по одному депутату из провинции, и от казацких войск. Депутаты были собраны в Москву и один только раз видели императрицу в своем заседании; потом эта комиссия во всем своем составе более не собиралась, а была разделена на частные комиссии, которые занимались назна­ченными им делами во все ее царствование. Комиссия при­несла громадную пользу своими узаконениями и проектами, как мы это уже видели прежде.