Первое дело государства доставить правосудие гражданам, устроить порядок формы судопроизводства, так чтобы посредством их каждый гражданин имел возможность защитить и доказать свое право

Второе и немаловажное дело - озаботиться, чтобы граждане, как можно реже, были в необходимости прибегать к действию правосудия.

Цель гражданского процесса разрешить спор. Разрешить спор значит определить неизвестное, сделать его известным, ибо в основании каждого спора и каждой тяжбы лежит, поводом к ним служит не что иное как неизвестность.

Если бы возможно было буквой закона определить столь ясно, подробно и точно все права, возникающие из гражданских отношений, что не оставалось бы места толкованию, а следовательно и сомнению о праве, то не было бы и спора о нем. Но по несовершенству языка и по бесконечному разнообразию отношений, невозможно достигнуть этого*(452), и споры о праве всегда будут возникать вновь, но их будет тем более и разрешение их будет тем затруднительнее, чем менее строгости в системе, и определенности в смысле закона; напротив разрешение честных вопросов о праве будет всегда удобно, если закон исходит из ясного, полного и цельного сознания, и общие начала выражены в нем так, что частные случаи могут быть приведены к ним без затруднения.

Положим, что юридический вопрос, возникший в отдельном случае, разрешен судом. Спор между частными лицами кончен, сомнение о праве устранено. Этим удовлетворилась только первая, насущная потребность общества: но этого еще недостаточно для полного достижения цели правосудия.

Не должно думать, что значение судебного решения ограничивается только тесной сферой решенного дела, имеет важность в отношении к правам одних тех лиц, которые непосредственно принимали участие в деле. Ограничиться таким узким взглядом можно было только в раннюю эпоху гражданского общества, когда интересы отдельных лиц и сословий представлялись разрозненными, и суд стоял еще на первой степени своего исторического развития, являлся прежде всего благодатной заменой насилия и самовольной расправы между членами общества. Эта эпоха в иных местах вполне, в других большей частью давно уже принадлежит к истории прошедшего европейских обществ. Везде в понятии о суде более или менее господствует идея о правде и порядке; везде более и более явственно становится взаимное сближение разных классов общества, все живее ощущается неразрывная связь интересов одного гражданина с интересами другого, так что нарушение права относительно одного лица представляется и другому опасным посягательством на права его: можно сказать, что чем дальше распространяется в обществе, чем глубже проникает в него это чувство взаимной солидарности, тем крепче становится союз правительства с народами, и тем сильнее сознание общественной безопасности. С этой точки зрения, до которой возвысилась современная наука и непременно должно возвыситься всюду общественное мнение, с этой точки, суд имеет столько же, если еще не более, важное значение для не участвовавших в нем граждан, как и для тех, которые непосредственно в нем участвовали. Последние, начиная судебную борьбу, являются ратоборцами не за свои только интересы, но и за интересы целого общества: борьба их способствует к утверждению общей безопасности, к разъяснению общих прав.

Но одна гласность решения сама по себе не служит еще достаточным ручательством, что сомнение по разрешенному вопросу не будет возбуждено вновь и не потребует нового решения. Судебных мест в государстве много, и каждое руководствуется одними и теми же законами, судить о деле свободно, не стесняясь мнением другого суда по какому бы то ни было вопросу. Притом, как бы ни была обширна гласность решений, нет возможности каждому суду следить за всеми приговорами всех других судов по всем вопросам; нет повода и частному лицу почитать решение одного суда обязательным для другого суда по другому делу: такого рода правило стеснило бы необходимую свободу судьи и могло бы повести к несправедливостям, к юридическому соблазну. Совсем иное дело, если решение, состоявшееся по спорному вопросу, носит на себе печать силы: сила эта может быть двоякая, внутренняя сила разума и внешняя сила власти. Если решение спорного вопроса так ясно, так согласно с правилами здравой юридической логики, что никакая критика не в силах поколебать его, никакой ум без натяжки и предубеждения не в силах ему противоречить, если притом суд, постановивший это решение, пользуется, по составу и государственному значению своему, особым авторитетом, то без сомнения во всех однородных случаях каждый судья должен будет покориться убеждению, сделавшемуся для всех очевидным, составить свое мнение по тем же началам, не допускающим противоречия.

Отсюда понятно, какие средства ближе всего ведут к ограничению числа спорных вопросов о праве и процессов, по этим вопросам возникающих. Во-первых, система и редакция гражданских законов должна быть приведена в возможную стройность. Определительность и полноту.

Излишняя краткость закона бывает в этом отношении столько же вредна, как и излишняя его плодовитость. Закон должен держаться в естественных пределах своей идеи; касаться только тех вопросов, которые необходимо было предвидеть и вывести из сферы произвола, установлять только необходимые формальности: ограничивать свободную волю судьи и частного лица там, где нет никакой необходимости стеснять ее, было бы скорее вредно, нежели полезно. Но и молчание законодателя и невнимание его к предметам возбуждающим споры и недоумения в круге юридических отношений повело бы к неудобствам, столько же важным: тогда, при отсутствии иной учредительной власти, которая могла бы пополнить недостатки законодательства, за это дело берется личный произвол судей тяжущихся и стряпчих; формы спутываются, неизвестность умножается, а под покровом неизвестности может свободно действовать только недобросовестность, преследуя свои темные цели.

Во-вторых, постановленное решение должно делаться достоянием не одного только частного лица, в пользу коего состоялось, но, по возможности, достоянием целого общества и судебной практики.

В-третьих, в ряду судебных мест пусть будет одно центральное место, облеченное высшим авторитетом судебной власти, - место, которому должна принадлежать руководящая деятельность в истолковании закона. Такое учреждение необходимо: без него и судебное сословие не может получить прочной организации, и судебная практика не может утвердиться на прочных основаниях, и действие закона не будет иметь единства, а без единства нет силы. Как необходим центр тяжести для тела, так для дела общественного необходим авторитет. В деле судебном будет всегда смешение и разладица, если не управляет им авторитет. Но не должно забывать, что дело судебное есть дело не только внешней власти, но вместе с тем, и по преимуществу, дело мысли и разума; следовательно, и авторитет его должен быть авторитетом не только формальной власти, но и мысли, и разума. Таковым должен быть центральный орган судебной власти. В решениях его никогда не должно слышаться: Sic volo, sic jubeo: stetpro ratione voluntas!*(453) Он должен быть чистым зеркалом юридической истины, и все его решения должны быть основаны на строгих выводах юридической логики: известно, что при строгой последовательности, выводы эти в области права могут привести к убеждению, очевидному для всякого и близко подходящему к точности математической. При таких условиях, решения высшего суда будут служить надежным руководством в области гражданского права; и юридические вопросы, бывшие прежде спорными, будут мало-помалу исчезать из нее, уступая место достоверным положениям, не возбуждающим спора.

Средства эти, по нашему мнению, всего ближе соответствовали бы цели тех, которые заботятся об уменьшении тяжб. Мы осмеливаемся думать, что они были бы в этом отношении действительнее всякой новой системы, новой механической регламентации форм, сроков и подсудностей. Напротив, без них, и при какой бы то ни было системе, не будет успеха, потому что при помощи одних форм суда и расправы, как бы ни были они совершенны, невозможно достигнуть уменьшения затейных исков и тяжб: назло формам и под прикрытием их, процессы будут плодиться без конца, решения будут распадаться в противоречиях, покуда не истощится главный источник тяжб и противоречий - юридическая неизвестность, смешение понятий о праве.

Чтоб уяснить себе смысл и убедиться в истине вышесказанного, стоит присмотреться к ежедневным явлениям нашей юридической жизни и судебной практики. Всякому, кто несколько знаком с той или другой, известно, какая юридическая неопределенность господствует в судах наших по вопросам самым существенным, едва ли не ежедневно возникающим. Правда, что некоторые из них могли еще не дойти до той зрелости, при которой возможно твердое, единообразное понимание и разрешение; правда, что неясность некоторых достаточно объясняется бедностью догматического права; но из числа юридических вопросов, всего чаще подающих повод к спорам и жалобам, как много есть таких, которые давно вышли бы из разряда спорных, жалобы были приведены к общим началам закона и разрешались повсюду единообразно. Трудно, почти невозможно перечислить все такие вопросы: чтобы уяснить дело, достаточно будет обратить внимание на некоторые. Укажем на многочисленные вопросы о формальностях завещаний, о порядке явки завещаний к засвидетельствованию, о применении сроков для частных жалоб, о значении формальностей апелляционного обряда, об исчислении процентов по обязательствам, о переходе бесспорного дела в спорное, и т.п. Такие вопросы, как например следующие: должно ли крепостное завещание вторично быть представляемо к явке? можно ли при явке домашних завещаний входить в рассмотрение существа их? пропуском четырехнедельного срока для жалобы на полицию прекращается ли безусловно отыскивание права? и множество подобных ежедневно повторяются в судах, подают повод ко множеству жалоб, потому только, что разрешаются повсюду разнообразно. Можно ли поэтому ожидать, чтобы по всем таковым вопросам частное лицо решалось остановиться на твердом мнении, уступить противнику или согласиться с ним? Кто может прежде начатия дела или подачи жалобы рассчитать с достоверностью, какого решения следует ожидать от судебного места? Самый добросовестный истец, сколько бы ни желал убедиться в правости или неправости своего требования, весьма часто бывает не в состоянии достигнуть этого, потому что слышит отовсюду противоречащие заключения и видит примеры разнообразнейших решений, не имея перед собой никаких положительных данных, чтобы отдать одному решению преимущество перед другим. Что остается ему делать в таком случае? Начать дело? пожалуй откажут; оставить дело? но пожалуй его удовлетворили бы. Самая чувствительная совесть редко в состоянии выйти победительницей из такой борьбы, потому что очень трудно частному человеку решить: в обиду ли станет он искать, или в правду, когда ни внутри себя, ни вне себя не находит он твердых оснований, чтобы решить, право или неправо по закону его требование. Притом в тяжущемся всегда предполагается естественное расположение почитать себя правым, ослепляющее юридический взгляд его на свое дело, и почти никогда не предполагается такая точность юридического взгляда, которая могла бы устоять против подобного ослепления. Наконец, если предположить в нем при самом правильном юридическом взгляде, полноту юридических сведений и практическую опытность в судебных делах, то все эти качества еще более собьют его с толку. Как человек, заинтересованный в деле, он почти не в состоянии определить с полным убеждением всю меру материального своего права; как юрист, по привычке соединять материальную сторону права с формальной, он непременно увлечется последней, и во всяком судебном решении, которое может истолковать в свою пользу по спорному вопросу, будет видеть право свое на начатие дела или на подачу жалобы. Чем же оканчивается обыкновенно такая борьба противоречащих и разнохарактерных убеждений? Тем, что и добросовестный ум не может придти в своем деле ни к какому единому, решительному убеждению, и решается подать жалобу на удачу: авось выиграю, как выигрывали другие. В таком же положении находится и опытный юрист, к которому частное лицо прибегает за советом, может быть для того, чтобы, убедившись в неправости своего требования, оставить его совсем. Что скажет он частному лицу? каким авторитетом подкрепит личное свое мнение? Не может быть авторитета по вопросу, если он разрешается в судах и так, и иначе.

Столь же затруднительно и положение добросовестного судьи, которому предлежит постановить приговор по спорному вопросу. Мы знаем, часто ли встречаются между судьями люди с твердым взглядом, с решительным характером, с неуклонным и деятельным стремлением к убеждению в истине. Но и решительный характер и самый твердый взгляд судьи невольно останавливаются перед грустной мыслью о том, что взгляд его на дело есть только личное его мнение, одиноко стоящее посреди разноречащих и нетвердых авторитетов. Положим, что убеждение судьи составилось на основании твердых, исторических или юридических данных; но если других судей те же самые данные приводят к другому заключению, если в другом месте, в другое время, для других лиц, эти данные вовсе не принимаются во внимание, мудрено ли, что самый добросовестный судья почувствует себя нетвердым на своей почве и, скрепляя свой приговор, в то же время будет провидеть возможность его несостоятельности?

Та же юридическая неопределенность бывает часто причиной неполных, поверхностных решений, в основании коих лежит не юридическая истина, а фактический вывод; такие решения вредны, потому что в них существенный, юридический вопрос с намерением обходится, остается нетронутым; следовательно, и после решения может во всякое время возникнуть с прежней силой. Чем судья ленивее, чем менее знаком с общими началами права, чем менее привык вдумываться в догматический и исторический смысл закона, тем чаще будет прибегать к этому способу столь несогласному с понятием о судейской добросовестности; но и независимо от личных качеств судьи нередко случается, что неопределенность самого закона, не содержащего в себе положительных данных к истолкованию, при недостатке твердого юридического авторитета, ставит судью в затруднительное отношение к вопросу о праве и побуждает искать выхода в средствах обыкновенной приказной рутины. Последствием этого бывает стремление привязаться к одному факту или к одной форме и постановить решение с тем только, чтобы отвязаться от дела, не исчерпав в нем всего юридического содержания. За таким решением следуют жалобы, за жалобами пересмотры с той же точки зрения, обращение дела к новому производству, собирание сведений для уяснения таких фактов; которые сами по себе нисколько не служат к уяснению вопроса чисто юридического: таким образом существенное в деле остается все-таки неразрешенным, а все внимание суда отвлекается к фактическому содержанию дела.

Таковы вредные последствия юридической неопределенности. Вот зло, на которое следует нам обратить внимание, если желаем, чтоб успешно действовали новые формы, которыми думаем заменить недостаток, обнаруженный в старых. Не забудем, что и плохой механизм, при помощи рабочих сил, может с успехом действовать при свете, а без света и совершенная машина, устроенная по всем правилам науки и искусства, не в состоянии выполнить свое назначение.

VIII