VI

Итак, процесс сам по себе не есть зло для общества. Но для частного лица он во многих случаях есть бедствие: почти всегда влечет он за собой неудобства, стеснения, невыгоды, часто даже разорение.

Эта решительная минута, когда зарождается спор, и приготовляется процесс, минута сомнения и недоразумения, обращала на себя особенное внимание многих законодателей. Они поставили себе задачей - воспользоваться ею для уничтожения спора в самом зародыше, при помощи официальных или полуофициальных посредников, которым вменялось в обязанность склонять спорящих к примирению, прежде нежели спор их получит судебное значение.

Другие законодательства возлагают обязанность соглашать стороны к миру, до вступления в суд, на местных начальников общины, к которой принадлежат спорщики, на особых посредников, собственно для этой цели установленных и не принадлежащих к суду*(451); наконец, предоставляют самому суду, прежде принятия формального иска, назначить по своему усмотрению сторонних посредников для выслушания и соглашения сторон. Все эти учреждения более или менее носят на себе характер обязательности, и потому самому не достигают своего назначения.

Обязательность мирового разбора, как мы заметили уже прежде, совершенно противоречит сущности всякого мирового соглашения. Если для спорщиков во многих случаях полезно в решительную минуту встретить человека, который мог бы разъяснить им их недоразумения и погасить взаимное их раздражение, то необходимо, чтобы такая встреча была свободная, чтобы свободно было и отношение их к посреднику. Здесь все зависит от личного доверия и уважения, которое имеют к такому лицу обе стороны. Придать ему характер официальной необходимости, облечь его в качестве посредника внешним авторитетом судьи, значит или подвергать некоторому насилию свободную волю сторон или установлять для суда излишнюю формальность, не имеющую существенного значения. Если такой судья посредник, по личному своему знакомству, может иметь влияние на волю и убеждения спорящих, если по местному положению своему он близко знаком с личными их отношениями и обстоятельствами, подготовлявшими спор, если по своему образованию и опытности способен он быстро обнять юридическую сторону возникающего спора и взвесить противоречащие права, то как трудно ему самому сохранить свое беспристрастие в виду всех местных и личных обстоятельств, и в переговорах со сторонами удержаться на точке равновесия, не допускающей выразить свою склонность к одной из них? Если же, не зная лично приходящих к нему за разбором, он равнодушен к его исходу, то разбор превращается в соблюдение пустой формальности, и удостоверение о безуспешности его получает значение лишнего документа, необходимого для предъявления иска на суде.

Правило, принятое французским законодательством, подверглось критике при составлении женевского устава о судопроизводстве гражданском: с 1819 года оно вовсе отвергнуто этим уставом, как не соответствующее целям правосудия. Женевский закон, допуская участие судьи в соглашении спорящих, решительно устраняет всякую обязательность такого участия, не дозволяет никаких вызовов и приглашений. Исключение из этого правила сделано только для тяжб между супругами и родственниками в восходящей и нисходящей линии.

Если теория судопроизводства не может признать безусловную справедливость официального способа к соглашению споров, то несправедливо было бы и отвергать его безусловно, как негодный, при каких бы то ни было условиях. Механизм судопроизводства и устройства судебных мест нигде не доведен еще до желаемого совершенства: везде еще возможно, к сожалению, торжество истины формальной над материальной.

Но установление специальных учреждений и посредников, имеющих официальную обязанность предупреждать тяжбы и склонять спорщиков к миру, не только не достигает своей цели, но скорее вредно, нежели полезно: такие посредники не в силах будут возбудить и поддержать к себе доверие. Если необходимо, не довольствуясь возможностью добровольного, непосредственного соглашения между гражданами, допустить участие в нем лица, облеченного официальной властью, то пусть это участие будет свободное и естественное: закон со своей стороны обязан только устранить все препятствия и стеснительные формальности, которые могли бы в этом случае отвлечь спорщиков от мира и навлечь подозрение на посредствующее лицо. Успех такого посредничества зависит от личности судьи, от законного отношения его к тяжущимся и от того порядка, в котором суд совершается.

Во-первых, всего удобнее для такого соглашения местный суд, подобный французским мировым судам, тем более что самое разбирательство в этих судах должно в особенности иметь характер третейского разбирательства, и связь суда с подсудными лицами должна по преимуществу истекать из общинного, местного союза, а не поддерживаться искусственно центральной, государственной властью. В этом отношении типический образ мирового судьи, как он представляется в учреждениях различных государств, не везде одинаков. В Англии учреждение это состоит в тесной связи со всей общественной жизнью, происходит от начала, утвердившегося в течение веков и освященного глубокой древностью, - начала самоуправления. Авторитет мирового судьи основан здесь на положении его, вполне независимом и от центральной правительственной власти, и от выбора подсудных лиц, и от местного влияния; должность его добровольная и деятельность свободная, хотя и состоит в то же время под постоянным контролем общества и суда; суд и расправа по делам гражданским составляют не специальную его обязанность, а только часть, и притом не самую значительную, общих обязанностей, соединенных с его званием и заключающихся в охранении спокойствия и порядка (так называемого королевского мира, pax regis). Во Франции, по начальному предположению учредительного собрания 1790 года, мировой судья долженствовал быть выборным лицом от народа, так чтобы авторитет его основывался на признанных всеми нравственных его качествах. Но такое подозрение на должность мирового судьи удержалось не долго: оно не могло устоять против исторического стремления к правительственной централизации развивавшегося с особенной силой под влиянием начал французской революции. Мировой судья во Франции сделался вскоре одним из орудий этой централизации и стал в разряд чиновников, назначаемых правительством для деятельности, определенной строгой формальной инструкцией. Мировой судья поставлен французским законом в положение официального судьи и облечен властью, по преимуществу судебной: естественно, что при этом и соглашение тяжущихся к миру сделалось принадлежностью той же судебной его власти, приняло для него вид официальной обязанности и вместе с тем официального права; а тяжущиеся должны являться к его разбору в качестве лиц подсудимых и по обязанности, налагаемой той же подсудностью. На этом основании для мирового судьи, при многосложности судебных и полицейских его занятий, и в том положении, в какое он поставлен искусственным началом централизации, потребуются формальные качества, потребуется специальное приготовление к должности: отношение его к лицам, вызываемым для соглашения, и самое соглашение тоже будет искусственное, что противоречит основному понятию о соглашении. Такой тип мирового судьи не удовлетворяет чувству справедливости. Если предстоит надобность устроить такой орган местной власти, который мог бы с успехом содействовать к прекращению тяжб в самом их зародыше, то в устройстве его следует тщательно избегать всякого насилия, избегать применения начал искусственных Простое и естественное начало такого учреждения должно быть отыскиваемо в той жизни, которой живет каждая отдельная община. Нет сомнения, что мы найдем его, если в самом понятии об общине отрешимся от искусственного взгляда, к которому приучила нас теоретическая рутина, если община представится нам не правительственным учреждением, не одним из многочисленных колес государственного механизма, а тем, что она есть по существу своему и чем должна оставаться, то есть самостоятельным общественным союзом, единицей общества, подобной той единице, которую мы видим в семействе.

Во-вторых, возможность соглашения тяжущихся, при самом судоговорении, в присутствии суда, должна сама собой увеличиться, как скоро на все суды распространен будет простой порядок словесных объяснений, существующий у нас по закону только для словесной расправы в коммерческих судах. Весьма естественно, что при этом простом разбирательстве, тяжущиеся, став лицом друг к другу на суде, во многих случаях тут же в первый раз могут разъяснить друг перед другом взаимные свои притязания в должном порядке и мере, сдерживая личные свои увлечения, и что в эту минуту при содействии судьи, объясняющего как себе самому, так и им сущность спора, соглашение их легко может последовать за ясным сознанием этой сущности. Это предположение наше вполне подтверждается на опыте. В тех коммерческих судах, где словесная расправа происходит не только для виду, а на самом деле (например, в московском и тифлисском), редкое заседание обходится без примирения, и вообще из числа дел производящихся этим порядком, около двух третей, средним числом, оканчивается миром. Такие результаты весьма значительны: они показывают нам и великое преимущество словесной расправы, когда она совершается добросовестно.

VII