И. Д. Перлов (Общие черты судебной этики)

Настоящий очерк в сущ­ности касается вопроса педагогического, т. e. вопроса о том, не следует ли, при современном состоянии уголовного процесса, расширить его академическое преподавание в сторону подробного ис­следования и установления нравственных начал, которым должно принадлежать видное и законное влияние в деле отправления уголовного правосудия.

1 He писаный, а естественный закон (лат.). 3 А, Ф. Конн, т« 4

Нет сомнения, что историко-догматическая сторона в преподавании уголовного процесса везде должна занимать подобающее ей по праву место, но думается, что настало время наряду с историей и догмою осветить и те разно­родные вопросы, возникающие в каждой стадии процесса, которые подлежат разрешениюсогласносуществениым тре­бованиям нравственного закона — этого non scripta, sed naia Iex 1. Ими у нас до сих пор почти никто системати­чески не занимался, а между тем нравственным началам, как мне кажется, принадлежит в будущем первенствую­щая роль в исследовании условий и обстановки уголовного процесса. Формы судопроизводства теперь повсюду более ил.и меиее прочно установились. Точно так же определился и взгляд на ценность, пригодность и целесообразность раз­личных судебных учреждений. Законодательство, под влия­нием временных ослеплений, может, конечно, отступать назад и возвращаться к устарелым и отжившим учрежде­ниям. но на коренные начала правосудия — гласность,

устность, непосредственность и свободную оценку доказа­тельств — оно серьезно посягнуть не решится. Эти при­обретения человечества куплены слишком дорогою ценою многовековых страданий и заблуждений, чтобы с ними можно было легко и надолго расстаться. Вместе с тем едва ли скоро человечество придумает форму суда, могу­щую с прочным успехом заменить суд присяжных, или найдет возможным обходиться без состязательного начала. Поэтому, по всем вероятиям, в будущем предстоит лишь частичное улучшение некоторых отделов уголовного про­цесса и утончение техники производства уголовного иссле­дования.

Задача уголовного суда состоит в исследовании пре­ступного деяния и в справедливом приложении к человеку, признанному виновным, карательного закона. Ho суд не механизм и не отвлечение от жизни, а живой и восприим­чивый организм, приходящий в самое непосредственное и богатое разнообразными последствиями соприкосновение

с явлениями общежития. Он осуществляется судьею B

общении с другими сотрудниками или единолично. Ha различных ступенях уголовного процесса, — исследуя пре­ступное дело и связывая с ним личность содеятеля, оце­нивая его вину и прилагая к ней мерило уголовной кары, наблюдая, чтобы эта оценка была совершаема по правилам, установленным для гарантии как общества, так и подсу­димого,— судья призван прилагать все силы ума и со­вести, знания и опыта, чтобы постигнуть житейскую и юридическую правду дела. Облекая эту правду в опреде­ленные формы, он должен способствовать, в каждом от­дельном случае, восстановлению поколебленного правопо­рядка. Как бы хороши ни были правила деятельности, они могут потерять свою силу и значение в неопытных, грубых или недобросовестных руках. Чем больше оттенков в своем практическом применении допускают эти правила, чем глубже касаются они личности и участия человека, чем более важным интересам общественной жизни они служат, тем серьезнее представляется вопрос — в чьи руки отдается приложение этих правил и при каких условиях. Недаром народная житейская мудрость создала поговорку: «He суда бойся, бойся судьи!» Известный французский кри­миналист Ортолан указывает на то, что честный гражда­нин еще может не подпасть под действие дурных уголов­ных законов, но он лишен средств избежать дурного отправления правосудия, при котором самый обдуман­ный и справедливый уголовный закон обращается в ничто.

Вот почему центром тяжести организации уголовного правосудия должен быть признан судья с теми неизбеж­ными условиями, в которые его ставит разумное законо­дательство, и с теми типическими чертами, которыми его снабжает общественное правовое и нравственное чувство. Постановка звания судьи, пределы свободы его самодея­тельности, обязательные правила его действий и нравствен­ные требования, предъявляемыекнему,дают ясную карти­ну состояния уголовного правосудия в известное время И B известном месте. Отношение общественного мнения к судь­ям рисует, в общих чертах, и характер производимого ими суда. Знаменитая фраза, которую Бомарше вкладывает в уста своего героя: «Я верю в вашу справедливость, хотя вы и представитель правосудия», с яркостью указывает, в каких подкупных и трусливых руках было производство суда в современной ему Испании, а крик отчаяния, вы­рвавшийся у Де-Сёза: «Я ищу судей — и нахожу лишь обвинителей», характеризует чуждые правосудию чувства, овладевшие конвентом во время суда над «Людовиком Капетом».

Таким образом изучение судопроизводства, с точки зре­ния судейской деятельности, должно распадаться на изу­чение: а) необходимых свойств этой деятельности, выра­жающейся главным образом в постановлении приговора, заключающего в себе вывод о виновности на основании внутренного убеждения судьи, толкование закона в прило­жении к данному случаю и определение меры наказа­ния; б) необходимых условий этойдеятельности и в) пове­дения судьи по отношению к лицам, с которыми он при­ходит в ^соприкосновение вследствие своей деятельности.

B первом отношении прежде всего особенного внима­ния заслуживает та роль, которую должно играть в вы­работке приговора внутреннее убеждение судьи. Ближай­шее знакомство с типом судьи.в его историческом развитии показывает, что, имея задачею быть живым выразителем правосудия, судья не всегда, однако, принимал одинаковое участие в исследовании истины, и роль, которая отводилась ею внутреннему убеждению, как основанию приговора, не была однородна в разные исторические периоды.

Новое время дает, наконец, надлежащую свободу убеж­дению судьи, возвращая его в положение античного судьи, но обставляет его личность и деятельность условиями и требованиями, которые обеспечивают, по мере возможности, правильность отправления правосудия. Розыск доказа­тельств в самом широком смысле слова производит судья, вооруженный опытом и знанием, и свою работу передает другим судьям, которые уже ее оценивают, присутствуя при совокупной работе сторон по разработке этих доказа­тельств. При этом следственно-обвинительном производ­стве вывод о виновности является результатом сложной внутренней работы судьи, не стесненного в определении силы доказательств ничем, кроме указаний разума и го­лоса совести. Притом по важнейшим делам судебная власть зовет в помощь общество, в лице присяжных заседателей, и говорит этим обществу: «Я сделала все, что могла, что­бы выяснить злое дело человека, ставимого мною на твой суд, — теперь скажи свое слово самообороны или укажи мне, что, ограждая тебя, я ошибалась в его виновности».

Повсеместное отсутствие требований от присяжных мо­тивировки их решения есть самое яркое признание сво*

боды судейского убеждения. Ho, ставя высоко эту сво­боду как необходимое условие истинного правосудия, надо не смешивать ее с произволом, с усмотрением судьи, ли­шенным разумного основания и не опирающимся на логи­ческий вывод из обстоятельств дела. Свобода внутреннего убеждения состоит по отношению к каждому доказатель­ству в том, что доказательство это может быть принято судьею за удостоверение существования того или другого обстоятельства лишь тогда, когда, рассмотрев его, обду­мав и взвесив, судья находит, его по источнику и содер­жанию не возбуждающим сомнения и достойным веры; по отношению ко всем доказательствам *вместе — в том, что сопоставление, противупоставление и проверка одних доказательств другими совершается не по заранее начер­танной программе, а путем разумной критической работы, ищущей доступной человеку степени правды, и одной правды, как бы, в некоторых случаях, ни было тяжело подчинить свое личное чувство последовательному выводу сознания.

Судья — орган государства. Оно смотрит на него как на средство ближе и правильнее исполнить свою задачу охранения закона. Напряжение душевных сил судьи для отыскания истины в деле есть исполнение поручения го­сударства, которое, уповая на спокойное беспристрастие его тяжелого подчас труда, вверяет ему частицу своей власти. Поэтому оно ждет от судьи обдуманного приго­вора, а не мимолетнего мнения, внушенного порывом чув­ства или предвзятым взглядом. Для правосудия является1 бедствием, когда в приговорах stat pro ratione voluntas1. Поэтому судья, решая дело, никогда не имеет ни права, ни нравственного основания говорить: «Sic volo, sic

jubeo!» — Я так хочу. Он должен говорить, подобно Лю­теру: «Ich kann nicht anders!»—Я не могу иначе, не могу потому, что и логика вещей, и внутреннее чувство, и жи­тейская правда, и смысл закона твердо и неуклонно под­сказывают мне мое решение, и против всякого другогоза- говорит моя совесть, как судьи и человека. Постановляя свой приговор, судья может ошибаться; но если он хочет, быть действительно судьею, а не представителем произ­вола в ту кли другую сторону, он должен основывать свое решение на том, что в данное время ему представляется

логически неизбежным и нравственно-обязательным. Тот же Лютер объясняет, что «грех против духа святого» со­стоит в «дьявольском упорстве», с которым человек, раз разубедившись в чем-либо, не хочет быть разубежденным. «Я узнал этот грех, — прибавляет он с иронией, — лишь когда стал ученым доктором»...

Одно внутреннее убеждение, не стесненное обязатель­ными правилами или формальными указаниями, не может, однако, обеспечить справедливости решений. B самом су­дье и во внешних обстоятельствах могут лежать причины к тому, чтобы судья не умел или не мог применить кделу всю полноту внутреннего своего убеждения или дать ему правильный исход. Человеку свойственны увлечения, со­здающие односторонний взгляд на вещи, в его деятель­ности возможны ошибки, недосмотры и неверное понима­ние предметов сложных или необычных. Наконец, судья может страдать недостатком, столь часто встречающимся у нас и названным Кавелиным «ленью ума». Эта лень ума, отказывающегося проникать в глубь вещей и пробивать себе дорогу среди кажущихся видимостей и поверхностных противоречий, особенно нежелательна ввиду того, что в деле суда достоверность вырабатывается из правдоподоб­ности и добывается последовательным устранением возни­кающих сомнений. Благодетельный и разумный обычай, обратившийся почти в неписаный закон, предписывает вся­кое сомнение толковать в пользу подсудимого. Ho какое это сомнение? Конечно, не мимолетное, непроверенное и соблазнительное по легко достигаемому при посредстве его решению, являющееся не плодом вялой работы лени­вого ума и сонной совести, а остающееся после додгой, внимательной и всесторонней оценки каждого доказатель­ства в отдельности и всех их в совокупности, B СВЯЗИ C личностью и житейскою обстановкою обвиняемого. C со­мнением надо бороться — и победить его или быть им по­бежденным, так, чтобы в конце концов не колеблясь и ие смущаясь сказать решительное слово — «виновен» или «нет»... Итальянский процесс, установляя парламентский, а не судебный способ подачи голосов присяжными засе­дателями, в силу которого последним предоставляется воздержаться от подачи голоса, опуская в урну белые бу­мажки, потворствует, ко вреду для правосудия, такой бездея­тельности ума и совести, создавая почву для той инерт­ности духа, которая, вместе с жадным исканием подчине* ния авторитету и с рабством пред своею чувственною при­родою, составляет, по учению Фихте, один из главнейших пороков человечества.

Ho опасности, грозящие выработке правильного приго­вора, могут исходить не только из личных свойств су­дьи, — они могут лежать вне судьи, влияя пагубным для правосудия образом на спокойствие оешения и его незави* симость от посторонних личных соображений. Приказание, идущее от имущих власть, и возможность удалить судъю от его дела или вовсе лишить его привычной деятельности и настойчивые, влиятельные просьбы и внушения способ* ны создать в судье постоянную тревогу за свое положение вообще, опасение последствий своего предстоящего реше­ния и страх по поводу уже состоявшегося. K судье следует предъявлять высокие требования не только в смысле зна­ния и умений, но и в смысле характера, но требовать от него героизма невозможно. Отсюда необходимость огра­дить его от условий, дающих основание к развитию в нем малодушия и вынужденной угодливости. Отсюда несме­няемость судьи, дающая честному, строго исполняющему свои обязанности человеку безупречного поведения воз­можность спокойно и бестрепетно осуществлять свою су­дейскую деятельность. Положение, при котором судья мо­жет совершенно не помышлять о своем завтрашнем дне, а думать лишь о завтрашнем дне судимого им обвиняемого, положение, характеризуемое знаменитыми словами «1а cour rend des arrets et pas des services»1, — есть одно из лучших ручательств правильности приговоров.

Есть, однако, другой вид давления на судью, от кото­рого его должна ограждать не одна несменяемость, но и другие, нравственные условия исполнения долга. Это дав­ление окружающей среды, выражающееся весьма много­образно и вместе неуловимо, создающее около судьи, в его общественной жизни ту атмосферу, которая стремится властно повлиять на исход его работы по тому или дру­гому отдельному делу или ряду дел. Под видом «обще­ственного мнения» судье указывается иногда лишь на голос «общественной страсти», следовать которому в су­дебном деле всегда опасно и нередко недостойно. Судья должен стоять выше этого в выполнении своей высокой задачи, основанной ке на временных и преходящих впечат­лениях, а на вечных и неизменных началах правосудия. Забывая мудрый совет глубокого мыслителя и юриста Бснтама, указывающего, что, исполняя свой долг, суДья должен иногда идти против вожделений толпы, говоря себе. «Populusme sibilat, at ego mihi plaudo!»1, судья, боясь общего неудовольствия, утраты популярности и трудной аналитической работы ума, может пожелать во мнении нестрого и волнующегося большинства найти легкий и успешный исход для своей заглушенной на время совести и умыть себе руки. Такие судьи бывали, и имена некото­рых приобрели себе бессмертие. B одной старой и чудной книге, пережившей века, рассказан процесс, произведен­ный таким судьею и под влиянием таких указаний. Это было 1872 года назад. Судью звали Понтий Пилат.

Иногда, не вдумавшись глубоко в смысл судебной дея­тельности присяжных заседателей, в них хотят видеть представителей общественного мнения по данному делу. Это совершенно ошибочно. Было бы очень печально, если бы присяжные приносили в суд это уже заранее сложив­шееся мнение, мнение, которое чрезвычайно подвижно, склонно увлекаться, бывает бессознательно игрушкою в руках своих развратителей или ловких агитаторов, сегодня превозносит то, что еще вчера топтало в грязь, и, будучи часто справедливым в своих вкусах, иногда бывает жестоко несправедливо в поверхностной оценке фактов и побуж­дений. Недаром закон предостерегает присяжных oT мне­ний, сложившихся вне стен суда, и вносит это предостере­жение даже в текст их присяги. Te, кто разделил труд­ные судейские обязанности с присяжными, знают, что по­следние служат не представителями мимолетного мнения плохо осведомленной массы, а являются выразителями общественной совести, веления которой коренятся B глѵ- бине правового миросозерцания народа и в каждом дан­ном случае применяются к оценке совокупности всех об­стоятельств дела.

Ho кроме давления на имеющий состояться приговор возможны тягостные упреки судье, отчуждение от него отдельных личностей и даже мщение ему по поводу по­становленного им или при его участии приговора. Это в особенности применимо по отношению к присяжным за­седателям, почерпнутым из общественного моря и снова в него возвращающимся. Вот почему закон, ограждая сво­боду убеждения присяжных, установляет строгие правила

0 тайне их совещаний. Уголовный приговор обыкновенно выражает собою мнение большинства, которому должно подчиняться меньшинство, не утрачивая самостоятельности своего взгляда и оставляя его след в особых мнениях, но судебные обычаи и приличия требуют, чтобы судья, ос­тавшийся в меньшинстве, не разглашал без нужды своего несогласия с состоявшимся решением, давая тем пищу страстям и праздному любопытству.

Так называемые «судебные ошибки» далеко не всегда бывают следствием бессознательного заблуждения или несчастного стечения обстоятельств. История знает помимо явно пристрастных, жестоких и бездоказательных пригово­ров, постановленных в угоду рассчитанному мщению или политическим страстям, приговоров, горящих на ее стра­ницах, как несмываемое кровавое пятно на руке леди Мак­бет, еще и такие, где в оценке доказательств невольНЬ чувствуетсявлияние на судей предвзятыхмненийокружаю- щей среды. Такие приговоры, представляя, по прекрас­ному выражению канцлера Дагессо, «общественное бед­ствие», многие годы тревожат совесть сменяющихся по­колений и взывают к их правосудию, в то время, когда по приговорам первого рода история — этот testis tempo- rum, vita memoriae, Iux veritatis [1] — давно уже постановила свое оправдательное решение несчастным подсудимым.

Вернемся от этих условий деятельности судьи к свой­ствам его приговора. Несомненно, что не одна оценка до­казательств и вывод из нее предлежат судье. He менее важную задачу составляет подведение установленной судьею виновности под определение карательного закона и приложение справедливой меры наказания. Правильному применению и толкованию закона судьею грозят в жизни обыкновенно две крайности: или судья выходит из пре­делов своей деятельности и стремится стать законодате­лем, заменяя в своем толковании существующий закон желательным, или же он опирается на одну лишь букву за* кона, забывая про его дух и про мотивы, его вызвавшие.

Ho работа законодателя, исполняемая судьею, всегда поспешна, одностороння и произвольна. Конкретный слу­чай слишком действует на чувство и в то же время обык­новенно представляет очень скудный материал для без­личных обобщений, на которые, однако, опирается работа составителя закона. Законодательная деятельность в своей вдумчивой и медлительной, по самому своему существу, работе, уподобляется старости, о которой поэт сказал, что она «ходит осторожно и подозрительно глядит». Пестрые явления и новые потребности мимо бегущей жизни обго­няют закон с его тяжелою поступью. Судье легко и изви­нительно увлечься представлением о том новом, которому следовало бы быть на месте существующего старого, и в рамки настоящего постараться втиснуть предполагаемые веления желанного будущего. Этот прием приложения за­кона с точки зрения de lege ferenda[2] вместо de lege Iata[3], однако, грозит правосудию опасностью крайней неустой­чивости и случайности, так как каждый судья будетскло- нен невольно вносить в толкование закона свои личные вкусы, симпатии и антипатии и равномерность приложе­ния закона заменять произволом и неравномерностью ус­мотрения.

C другой стороны, автоматическое применение закона по его буквальному смыслу, причем судья не утруждает себя проникновением в его внутренний смысл, обличаю­щий намерение законодателя, и находит бездушное успо­коение в словах dura lex, sed Iex[4], недостойно судьи, хо­тя во многих практических случаях может оказаться для него не только удобным, но даже и выгодным. Для по­нимания и толкования закона необходима самодеятель­ность судьи и вдумчивая работа. Материальное уголов­ное право, установляя применение наказания по аналогии, вменяет судье в обязанность оценивать преступления по их важности и роду, т. e. входить в разбор того, почему и для чего обложил закон тот или другой род преступных деяний известным наказанием. Судебные уставы в статьях 9 и 10 Устава гражданского судопроизводства и 12 и 13 Уетава уголовного судопроизводства требуют, чтобы раз­решение дела ни в каком случае не останавливалось под предлогом неполноты, неясности или противоречия зако­нов, предписывая судебным установлениям основывать свое решение на общем смысле последних. A этот общий смысл постигается лишь сопоставлением законов между собою, изучением системы их распределения и историко­бытовых источников их происхождения. Сколько здесь серьезной работы для судьи, какой сложный материал для его мышления!

B этом же общем смысле должен искать судья разъ­ясняющие указания при применении закона вообще. Язык закона скуп и лаконичен, и краткие его определения тре­буют подчас вдумчивого толкования, которое невозможно без проникновения в мысль законодателя. Эта сторона деятельности судьи, особливо кассационной его деятель­ности, представляет особую важность. Она образует жи­вую связь между уголовным законом и практическими проявлениями нарушения ограждаемых им интересов, она дает драгоценный материал для назревших законодатель­ных работ, она указывает и на незаполненные пробелы в существующих карательных определениях, и на то, в ка­ком направлении и смысле их следует заполнить. Поэтому ни в какой другой стадии судейской деятельности, как в этой, в стадии толкования и применения закона, не пред­ставляется случая проявиться той разумной человечности, которая составляет один из элементов истинной справед­ливости. Можно с полным основанием сказать, что не об­ласть вывода о виновности из обстоятельств дела, а именно область применения закона есть та, в которойнаи- более осязательно и нравственно-ободрительно может про­являться самостоятельность судьи и независимость его от нагнетающих его совесть влияний.

Наша кассационная практика представляет ряд приме­ров толкования мотивов закона и вкладывания в его сжа­тую форму обширного жизненного содержания. Достаточно указать на толкование понятий о совращении в рас­кол, о служебном подлоге, о посягательстве на честь и це­ломудрие женщин, о клевете и опозорении в печати и т. п. Так, например, Уложение о наказаниях говорит о взы­скании за клевету, не определяя содержания этого поня­тия, и Сенату пришлось прежде всего разъяснить, что под клеветою разумеется заведомо ложное обвинение кого- либо в деянии, противном правилам чести. Жизнь пока­зала, однако, что такие обвинения, нередко грозящие

самыми тяжкими последствиями неповинному и составляю­щие «поджог его чести», размеров и пределов которого не может предусмотреть и ограничить даже и сам клеветник, очень часто распространяются с бессовестным легкомыс­лием, с преступною доверчивостью ко всякому случаю, дающему пищу злорадному любопытству. Пришлось пойти дальше и разъяснить, что под клеветою должно быть по­нимаемо не только заведомо ложное, но и не заведомо истинное обвинение в деянии, противном правилам чести. Ho жизнь, в своем вечном движении, поставила вскоре другой вопрос. Было распространено с умыслом не заве­домо верное известие о получении образованным и воспи­танным случайным посетителем ресторана пощечин m о последовавшем затем выталкивании его вон. Оскорбитель защищался тем, что, делая сообщение непроверенного и лживого слуха, он не обвинял обиженного в каком-либо действии, противном правилам чести, так как получение пощечины не есть действие получившего ее, и, следова­тельно, здесь не может быть оснований для обвинения B клевете. Пришлось снова пойти дальше — и явилось разъ­яснение нашего кассационного суда о том, что и тут на­личность клеветы, так как было разглашено ложное об­стоятельство о таком обращении с жалобщиком, которое ложится тяжким пятном на личное достоинство подверг­шегося такому обращению, приводя к неизбежному вы­воду, что это поругание его чести вызвано его собствен­ными действиями, при которых он сам своею честью не стеснялся и ею не дорожил.

ДействующееУложение составлено тогда, когданетоль- ко наша, но, по-видимому, и западная жизнь еще не знали одного из отвратительнейших преступлений, чрезвычай­но распространившихся в последнее время. Это так на­зываемый шантаж, т. e. вымогательство денег и иных услуг,под угрозою сообщения кому-либо или во всеобщее сведение обстоятельств, могущих разрушительно повлиять на честь, имущество или семейное спокойствие подвергаю­щегося вымогательству. Нельзя оставлять безнаказанным шипение змеи, заползающей, ради гнусного прибытка, в чужую частную жизнь — и Сенат, в ряде решений, подвел шантаж под покушение на мошенничество. Признавая, что самоубийство может иногда быть следствием жестокого обращения, уголовный закон, в ст. 1476 Уложения, ка­рает родителей, опекунов и других облеченных властью лиц за побуждение жестоким злоупотреблением этою властью подчиненных им лиц к посягательству на свою собственную жизнь. B крестьянском семействе повесилась сноха, доведенная до отчаяния притеснениями свекра и свекрови. По закону — последние лица, не будучи родите* лями, в то же время не облечены никакою властью над женою сына. Ho не так в действительной жизни — и Се­нат отверг жалобу осужденных по 1476 статье Уложения, признав, что по установившемуся в сельском быту обы­чаю глава семейства, живущего нераздельно, имеет над всеми принадлежащими к семье власть не только домохо­зяина, но и родителя и в случаях злоупотребления ею под­ходит под карательное определение закона.

K важнейшим обязанностям судьи относится и избра­ние рода и меры наказания. Законодатель, руководствуясь нравственными и общественными идеалами, потребностями государства и целями общежития, из ряда сходных жи­тейских явлений выводит одно типическое понятие, кото­рое и называет преступлением, облагая определенным в своих крайних границах наказанием. Судья это типиче­ское понятие прилагает к отдельным случаям жизни, об­леченным в плоть и кровь. Поэтому ему нужна наблюда­тельность, уменье оценивать подробности и способность прислушиваться не только к голосу разума, но и к пред- стательству сердца. Наказание есть не только правовое, но и бытовое явление, и его нельзя прилагать механи­чески ко всякому однородному преступлению одинаково. Карая нарушителя закона, суд имеет дело не с однообраз­ною формулою отношения деятеля к деянию, а обсуждает так называемое «преступное состояние», представляющее собою в каждом отдельном случае своего рода круг, в центре которого стоит обвиняемый, от которого к окруж­ности идут радиусы, выражающие, более или менее, все стороны его личности и житейского положения — психо­логическую, антропологическую, общественную, экономи­ческую, бытовую, этнографическую и патологическую. Для правильной оценки этого состояния не может быть об­щего, равно применимого мерила, и механически прила­гаемое наказание без соображения движущих сил, привед­ших к преступлению, было бы в огромном числе случаев великою несправедливостью. Поэтому все лучшие совре­менные уголовные законодательства, а в том числе наш

Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, и наше новое Уголовное уложение, стремятся, по возмож* ности, освободить судью от внешних пут и дать ему пг * рокий простор в избрании наказания, доверяя в этом слу­чае его житейской опытности и его судейской совести. B последние годы по этому вопросу TO тут, TO там — у нас, в Пруссии, в Италии — замечается некоторая реакция против этой свободы, предоставляемой судье. B ней хотят некоторые видеть лишь поле для легального произвола, могущего часто идти вразрез с истинными намерениями законодателя. Ио даже и там, где закон ставит строгие и тесные правила в выборе наказания, он предоставляет судье право признавать смягчающие обстоятельства, су­щественно влияющие на меру и на степень наказания, не говоря уже о том, что наше действующее Уложениевомно- гих случаях разрешает судье выбрать одно из двух и даже трех альтернативных наказаний, весьма различных по значению и по тяжести при своем практическом осуще­ствлении.

Доверие к судье есть необходимое условие его деятель­ности. Он не стоит к уголовному законодателю в положе­нии приказчика, со стороны которого можно опасаться растраты хозяйского добра. Он живой и самостоятельный выразитель целей законодателя в приложении их к яв­лениям повседневной жизни. Между указаниями его со­вести и произволом есть огромная разница. To, что на­зывается «судейскою совестью», есть сила, поддерживаю­щая судью и вносящая особый, возвышенный смысл в творимое им дело. Условия ее проявления прекрасно изо­бражены в присяге судей и присяжных заседателей. C ее голосом надо считаться, под угрозою глубокого душевного разлада с собою... C непосредственным приложением ее голоса к решению каждого дела связаны и трудные, и сладкие минуты. Последние бывают тогда, когда на за­кате своей трудовой жизни, вспоминая отдельные эпизоды своей деятельности, судья имеет возможность сказать себе, что ни голос страсти, ки посторонние влияния, ни личные соображения, ни шум, ни гул общественного возбужде­ния — ничто не заглушало в нем сокровенного голоса, не изменяло его искреннего убеждения и не свело его с наме­ченного судейским долгом пути действительного право* судия.

Особенно важна в нравственном отношении область изучения поведения судьи, ибо исполнение судьею своего 'лужебного долга — охранение независимости своих реше­ний и стремление вложить в них всю доступную ему спра­ведливость — не исчерпывают еще всей полноты его задачи.

Современный процесс ставит судью лицом к лицу с живым человеком. Гласность и устность внесли в судеб­ное производство начало непосредственного восприятия материала для суждения. Они расшевелили и разметали по сторонам тот ворох бумаг, докладов, протоколов, про­ектов, резолюций и т. п., под которым был прежде по­гребен живой человек, становившийся лишь нумером дела. Он встал из-под этого нагромождения письменной работы, стиравшей его личные краски, и предстал пред судьею вместе со своими фактическими обличителями и заступ­никами— свидетелями. Отсюда возник новый элемент су? дейской деятельности — поведение судьи по отношению K людям, с которыми он призван иметь дело. Это поведение не есть простая совокупность поступков, следующих один за другим в порядке времени, это есть систематический и последовательный ряд деяний, связанных между собою одним и тем же побуждением и одною и тою же целью. Иными словами, — это есть сознательный образ действий, одинаково применимый ко всем разнообразным ъучаям судебной и судебно-бытовой жизни, предусмотреть и пре­дустановить которые заранее невозможно. Поэтому поло­жительный закон, говорящий об отправлении уголовного правосудия, не в силах начертать образ действий судьи во всех его проявлениях. Да это и не входит в его задачу. Ои может и должен говорить лишь о порядке, внешнем характере и содержании отдельных судебных обрядов и процедур, распоряжений и постановлений. Он намечает служебные обязанности органов правосудия по отноше­нию к исследованию преступления и к соблюдению закон­ных условий, при которых совершается постепенный пе­реход нарушителя общественного правопорядка из запо­дозренного в обвиняемого, из обвиняемого в подсудимого и из подсудимого в осужденного. B деятельности судьи, однако, должны сливаться правовые и нравственныетре- бования. Правила для внешних деяний, в своем практи* ческом осуществлении, неминуемо отражают на себе и влутренний строй душй того, кто их осуществляет, ибо B

каждом судебном действии, наряду с вопросом, что сле* дует произвести, возникает не менее важный вопрос о том, как это произвести. Чтобы не быть простым орудием внешних правил, действующим с безучастною регулярно­стью часового механизма, судья должен вносить в твори­мое им дело свою душу и, наряду с предписаниями поло­жительного закона, руководиться безусловными и вечными требованиями человеческого духа.

Такие требования указаны Кантом, этим Петром Ве­ликим новой философии, раскаты мощной мысли которого - слышатся до сих пор во всех позднейших учениях о про­явлениях человеческого духа, Кантом, которого в заседании петербургского философского общества профессор Кот- ляревский остроумно назвал «узловою станциею новей­шей философии». Практический разум, т. e. обращенный не на внешний мир, а на изучение побуждений человече­ской воли, открывает, согласно возвышенному и глубо­кому учению Канта, в душе нашей нравственный закон, безусловный, независимый от внешних требований, но подчиненный внутренней необходимости. He личное сча­стие лежит в основе его указаний, не отдаленные цели мирового развития и не успех в борьбе за существование, приносящие вжертву отдельную личность,а счастьеближ- него и собственное нравственное совершенство. Стремле­ние к * тому и другому составляет нравственный долг человека, которому надлежит поступать так, чтобы пра­вила его действий могли стать принципами действий дру­гих людей, т. e. могли бы быть возведены во всеобщий обязательный для всех закон. Осуществление безуслов­ных требований нравственного долга выражается, прежде всего, в уважении к человеческому достоинству и в любви к человеку как к носителю нравственного закона, того закона, создание которого, вместе с видом звездного неба, наполняло душу великого мыслителя восторгом и верою в бессмертие души. Отсюда вытекает справедливое отно­шение к человеку, выражающееся в сознательном и бес­пристрастном поставлении себя на его место в каждом данном случае и в воздержании от того, чтобы делать ра­зумное существо не целью, а средством для достижения посторонних и своих личных целей. B осуществленииспра- ведливости и в связи с деятельною любовью нравствен­ный долг сливается с руководящим началом христианства, предписывающего возлюбить ближнего, как самого сефя.

Вот почему, наряду со служебным долгом судебного дея­теля, вырастает его нравственный долг. Ои предписывает никогда не забывать, что объектом действий этого дея­теля является прежде всего человек, имеющий никем и и ничем не отъемлемые права на уважение к своему чело­веческому достоинству. Всякое поругание последнего есть, неизбежно, поругание и своей собственной души, в ее вы­сочайшем проявлении — совести. Оно не проходит да­ром — и рано или поздно оживает в тяжких, гнетущих со­знание, образах, отогнать которые уже нельзя поздним или даже и совершенно невозможным исправлением сво­его прежнего отступления от возопившего впоследствии B душе нравственного закона. Правосудие не может быть отрешено от справедливости, а последняя состоит вовсе не в одном правомерном применении к доказанному дея­нию карательных определений закона. Судебный деятель всем своим образом действий относительно людей, к дея­ниям которых он призван приложить свой ум, труд и власть, должен стремиться к осуществлению нравствен­ного закона. Забвение про живого человека, про брата во Христе, про товарища в общем мировом существовании, способного на чувство страдания, вменяет в ничто и ум, и талант судебного деятеля, и внешнюю, предполагаемую полезность его работы! Как бы ни было различно его общественнре положение сравнительно с положением тех, кого он призывает пред свой суд, как бы ни считал он себя безупречным не только в формальном, но и в нрав­ственном отношении, в его душе должно, как живое напо­минание о связи со всем окружающим миром, звучать пре­красное выражение браминов: «tat twam asi!» — это тоже ты, — ты в падении, ты в несчастии, ты в невежестве, ки- щете и заблуждении, ты в руках страсти!

Вот почему необходимо, при изучении уголовного про­цесса, обращать внимание на то, как и в чем выражается в нем указываемая Гегелем объективная нравственность — Sittlichkeit и должна проявляться нравственность субъек­тивная— Moralitat. Таким путем можно выяснить, как над­лежит поступать, чтобы шаги судебного деятеля по пути к целям правосудия не противоречили нравственному дол­гу человека. Пределы и задачи настоящего очерка не до­пускают приведения умозрительных доказательств проис­хождения нравственности и последовательного вывода ее оснований из тех или других коренных положений. Едва ли, однако, можно спорить против того, что нравствен­ность, как ряд непринудительных, но тем не менее подчас весьма властных требований, вытекающих из общежития, существует, причем эти требования в различные истори­ческие эпохи меняются в форме своего осуществления и во взгляде на свой источник. To обстоятельство, что Кант и Гегель, Герберт Спенсер и Гефдинг, Соловьев и Гюйо существенно разноречат в своем учении о происхождении нравственности, почти сходясь в учении о ее содержании, доказывает, что она не есть что-либо придуманное и отвле­ченное, а действительно существующее, дающее себя чув­ствовать на каждом шагу и тесно переплетенное со множе­ством явлений нашей личной и общественной жизни.

Само процессуальное право признает законность втор­жения в область своего применения требований нравствен­ности и старается, в тех случаях, где эти требования мож­но осуществить прямыми предписаниями, дать им необхо­димое выражение. Так, например, оно признает, что ради целей земного правосудия нельзя ослаблять или нарушать священные узы, связывающие людей между собою и с верховным судьею их поступков. Поэторлу, в силу ст. 705 Устава уголовного судопроизводства, супруг подсудимого, родственники по прямой линии, восходящей и нисходящей, родные его братья и сестры могут устранить себя от дачи показаний по делу о нерл. Закон щадит, те чувства, которые, даже при сознании свидетелем виновности под­судимого или наличности изобличающих его фантов, за­ставляли бы нередко сердце дающего показание обливать­ся слезами и кровью или искать облегчения своего тяж­кого положения во лжи. B человеческом взгляде закона на таинственный голос крови или супружеской привязан­ности заключается даже как бы признание допустимости лжи, которая, в известных случаях, более близка к внут­ренней правде жизни, чем объективная и холодная истина. Вследствие этого даже и в тех случаях, когда близкие кровные родственники и супруги не устраняют себя OT свидетельства, т. e. в сущности когда они хотят помочъ своим показанием подсудимому, закон, снисходя к понят­ной и возможной с их стороны неправде, оберегает их от клятвопреступления, предписывая допрашивать их без присяги, а в случае доказанной лживости такого показа­ния подвергает, на основании 944 статьи Уложения, ви­новного, желавшего спасти прикосновенного к делу близ­кого родственника или супруга, лишь кратковременному аресту.

Точно так же вовсе не допускаются к свидетельству, согласно статьям 93 и 704 Устава уголовного судопроиз­водства, священники по отношению к признанию, сделан­ному на исповеди, и защитники — по отношению к признанию, сделанному им подсудимыми во время производ­ства о них дел. Закон строго поддерживает церковное пра­вило, обнародованное у нас в 1775 году: «Да блюдет пре­свитер исповеданного греха никому да не откроет, ниже да не наметит в генеральных словах или других каких при­метах, по точию, как вещъ запечатленную держит у себе, вечному предав молчанию». Он признает, что священник, вещающий кающемуся: «Ce Христос невидимо стоит,

приемля исповедание твое, не устрашимся, ниже убойся и да не скроеши что от мене, но не обинуяся рцы вся, да приемлеши оставление от господа, от него же точию сви­детель есмь, да свидетельствую пред ним вся, елика рече- ши ми» и затем отпустивший ему грехи, не может уже яв­ляться обличителем пред судом земным. Здесь возмож­ность раскрытия преступного дела и установления вины приносится в жертву необходимости сохранить высокое и просветляющее значение исповеди. И закон тысячу раз прав, не допуская искажения таинства покаяния обраще­нием его во временное и случайное орудие исследования преступления! Прав он и в том, что проводит свое запре­щение допрашивать священника о тайне исповеди последо­вательно и неуклонно, не соблазняясь возможностью лукаво предоставить ему лишь отказываться отвечать на такой допрос. Нравственныетребования — этоткатегориче- ский императив Канта — должны быть ставимы твердо и безусловно, не оставляя выхода ни для психического на­силия, ни для малодушия. Проникнут нравственным эле­ментом закон и в том случае, когда воспрещает спраши­вать о сознании подсудимого своему бывшему защитнику, хотя бы первому из них ѵже и не могла грозить уголов­ная кара. Между защитником и тем, кто в тревоге и то­ске от грозно надвинувшегося обвинения обращается к нему в надежде на помощь, устанавливается тесная связь доверия и искренности. Защитнику открываются тайники души, ему стараются разъяснить свою виновность или объяснить свое падение и свой, скоываемый от других, позор такими подробностями личной жизни и семейного быта, по отношению к которым слепая Фемида должна быть и глухою. K таким юридико-нравственным правилам судопроизводства должно быть отнесено, например, и пра­во подсудимого молчать на суде, причем, согХасно 685 ста­тье Устава уголовного судопроизводства, «молчание под­судимого не должно быть принимаемо за признание им своей вины». Закон не требует от подсудимого непремен­ного ответа на все вопросы суда, не грозит ему обраще­нием его молчания в оружие против него, ибо нравствен­ному чувству составителей Судебных уставов претила мысль пользоваться для судебных целей замешательством, неумением или несообразительностью поставленного в безвыходное и психически подавленное положение чело­века.

Есть,однако, много случаев и положений, ускользаю­щих от внешней регламентации закона. Для них не могут быть установлены какие-либо обязательные нормы, закон­ность и невозможность которых Гегель признает, напри­мер, в области Sittlichkeit. Здесь все основывается на на­чалах, почерпнутых из области Moralitat, на нравственной чуткости судьи, на его житейской опытности, на настойчи­вом душевном саморазвитии и на искреннем стремлении не только казаться, но и быть справедливым.

B частности, в виде примеров, можно указать ряд слу­чаев, в которых начала справедливости должны быть вно­симы и в способы к ее осуществлению. Так, сюда относит­ся правильное обращение с подсудимым и со свидетелями и .облегчение их подчас очень тяжелого и затруднитель­ного положения на суде. Судья не должен забывать, что подсудимый почти никогда не находится в спокойном со­стоянии. Естественное волнение после долгих, тяжелых не­дель и месяцев ожидания, иногда в полном одиночестве тюремного заключения, страх пред приговором, стыд за себя или близких м раздражающее чувство выставленно- сти «напоказ» пред холодно-любопытными взорами пуб­лики, — все это действует подавляющим или болезненно возбуждающим образом на сидящего на скамье подсуди­мых. Начальственный, отрывистый тон может еще больше запугать или взволновать его. Спокойное к нему отноше­ние, внимание к его объяснениям, полное отсутствие иро­нии или насмешки, которыми так грешат французскиепре- зиденты суда, а иногда и слово одобрения — входят в нравственную обязанность судьи, который должен уметь, без фарисейской гордыни, представить себя в положении судимого человека и сказать себе: «Tat twam asi» k He меньшего внимания заслуживает и положение потерпев­шего, иногда оскорбленного в своих лучших чувствах и своих законных правах. Стоит только представить себе положение обесчещенной девушки, которая не может пре­кратить раз уже начатого — и по большей части не ею Ca- мою—делаидолжна выдержать подробный перекрестный допрос, отвечая на расспросы о всех судебно-медицинских подробностях учиненного над нею поругания. A положе­ние ее родителей? A душевное состояние тружеников, ставших внезапно нищими благодаря «самовоспособлению» какого-нибудь банковского расхитителя? A отчаяние и боль и понятное раздражение жены, обреченной насиль­ственною смертью мужа на одиночество и беспомощность? и т. п. B практике Петербургского окружного суда был случай, когда в качестве потерпевшей предстала пред су­дом вдова достойного человека, павшего от руки ее брата, защищая честь и будущность вверенной его попечению девушки. Пред несчастною женщиной, с тремя малолет­ними сиротами на руках, была поставлена жестокая ди­лемма— или отказаться от показаний по 705 статье Уста­ва уголовного судопроизводства и предоставить подсуди­мому позорить доброе имяубитого,приписываяемусамому гнусные намерения, или подвергнуться проклятию отца, которым последний грозил ей, если она скажет хоть слово против брата... Матъ победила в ней дочь — она дала пока­зание, представ грозною обличительницею брата и лишив­шись чувств с последним словом своего объяснения. Мы можем себе представить ее состояние, — председатель­ствующий судья должен его себе представить, и формаль­ное, безучастное его отношение к такой потерпевшей, не противореча его законным обязанностям, с точки зрения нравственного долга являЛось бы бесчеловечным. Нако­нец, и не затронутые лично делом свидетели требуют ува­жения к своей личности. Они несут случайную повинность, всегда более или менее тягостную; большинство из них те­ряется в необычной, торжественнойобстановкесуда;сторо- ны — обвинитель и защитник — склонны всегда к бесце­ремонному отношению к свидетелю, к предложению ему не­нужных, щекотливых и обидных не по форме, а по своему косвеннсму смыслу вопросов. Одни свидетели, под влиянием этого, раздражаются и, чувствуя, что их ловят на словах, становятся грубы и принимают вызывающий тон, боль­шинство же теряется и нравственно страдают. Нужно зор­ко следить за настроением свидетелей; нужно мысленно становиться на их место> умея вернуть спокойствие и са­мообладание одним, поддержать бодрость в других. Нуж­но, наконец, терпеливо и с мягкою настойчивостью уметь ограничить словоохотливость свидетеля и направить его к тому, чтобы он излагал свои сведения об известном ему и точные впечатления от виденного и слышанного, а не рас­сказывал суду, как это делают у нас иногда и развитые люди, бессвязно и с излишними пустыми подробностями ход своего мышления. Председатель нравственно обязан давать свидетелю чувствовать, что он, свидетель, не оди­нок, не отдан в жертву и что у него есть бдительный за­щитник и охранитель.

Сюда, затем, относятся уважение к науке и ее предста­вителям на суде, чуждое рабскому преклонению пред ав­торитетом, но чуждое также и самомнению, внушаемому верою в так называемый «здравый смысл»; уважение к законной свободе слова и к дару слова, не допускающее ни употребления этого слова на служение безнравствен­ным теориям, ни стеснения его ненужными перерывами и остановками, по большей части свидетельствующими лишь о начальственной бездарности и способности к трепету. Сюда же относятся, ввиду различных и многообразиях неприятных и способных вызвать раздражение впечатле­ний, сопряженных с ведением дела на суде, воспитание су­дьею своей воли, «умение властвовать собой» и стремле­ние следовать совету нашего великого поэта, сказавшего «блажен, кто словом твердо правит и держит мысль на привязи свою»...

Можно также настойчиво желать, чтобы в выполнение форм и обрядов, которыми сопровождается отправление правосудия, вносился вкус, чувство меры и такт, ибо суд есть не только судилище, но и школа. Здесь этические тре­бования сливаются с эстетическими, оправдывая свою внутреннюю связь, подмеченную некоторыми мыслите­лями.

Особенно обширным является влияние нравственных соображений в таком важном и сложном деле, как оценка доказательств по их источнику, содержанию и психологи­ческим свойствам, как выяснение себе, позволительно ли, независимо от формального разрешения закона, с нрав­ственной точки зрения пользоваться тем или другим дока­зательством вообще или взятым в конкретном его виде? 'Достаточно, в этом отношении, указать на необходимость тщательного анализа видов сознания в виновности, столь однообразного по своей форме и столь различного по по­буждениям, к нему приводящим. Какая разница между явкой с повинною вследствие тяжелых угрызений совести, в искренном порыве исстрадавшейся души, и признанием в меньшем преступлении, чтобы сбить с пути следователя или выторговать себе уменьшение наказания!—между признанием, губительная сила которого распространяется и на того, кому хочется отомстить, кого хочется нравствен­но похоронить, и восторженным желанием «приять стра­дание» хотя бы и за вымышленную вину, свойственным некоторым мрачным религиозным энтузиастам! Нрав­ственный долг судьи — не идти слепо по пути «собствен­ного сознания», хотя бы наш старый закон в XV томе Свода и считал его «лучшим доказательством всего света» и хотя бы оно подтверждалось внешними обстоятельства­ми дела, а свободно, вдумчиво и тревожно исследовать, в чем кроется истинный источник этого доказательства. Возьмем другой пример. Между доказательствами, пре­имущественно в делах о преступлениях против личности, иногда фигурируют дневники, чаще всего — подсудимых, редко потерпевших от преступления. Следует ли вообще и если следует, то можно ли безгранично пользоваться днев­ником как доказательством? Закон положительный отвечает на это утвердительно.ПоУставууголовного судо­производства, если дневник, в качестве письменного дока­зательства, приобщен к делу и упомянут в протоколе сле­дователя, его можно читать на основании 687 статьи по требованию сторон. Ho иначе обстоит дело со стороны нравственной. Дневник очень опасное, в смысле пости­жения правды, доказательство. Кроме весьма редких слу­чаев, когда дневник бывает отражением спокойных наблю­дений над жизнью со стороны зрелого и много пережив­шего человека и когда он более походит на мемуары, он пишется в ранней молодости, которой свойственно увле­чение и невольное преувеличение своих ощущений и впе­чатлений. Предчувствие житейской борьбы и брожение но­вых чувств налагают оттенок грусти и скоропреходящего отчаяния на размышления, передаваемые бумаге. Почти каждый молодой человек, одаренный живою восприимчи­востью, проходит свой личный период Sturm und Drang 1, период того, что Достоевский называл «бунтом души», и все, что возбуждает в нем подозрение, или причиняет боль, или вызывает гнев, выливается в горячих, негодую­щих строках, содержащих декларацию непримиримого не­годования или бесповоротного презрения, объясняемого тем, что в юные годы разрешение самых сложных вопро­сов кажется «так возможно, так близко...» Притом — и всякий, кто вел дневник, не станет отрицать этого — на содержании дневника отражается, почти бессознательно, представление о каком-то отдаленном, будущем читателе, который когда-нибудь возьмет дневник в руки и скажет: «Какой это был хороший человек, какие у него были бла­городные мысли и побуждения» или же «Как бичевал он себя за свои недостатки, какое честное недовольство собою умел он питать в себе!» Поэтому человек, безусловно прав­дивый в передаче фактов и событий, часто в дневнике об­манывает себя сам в передаче своих чувств и мнений. Доз­волительно ли, однако, пользоваться этим иногда во вред правосудию и обыкновенно во вред подсудимому и против него? Можно ли мнения и чувства, почерпнутые из днев­ника, выдавать за нечто определенное, строго проверен­ное и делать из них орудие обвинения, когда знаешь, что в большинстве случаев мрачное или гневное, исполненное «горечи и злости» настроение, оставившее след в днев­нике, должно пройти или дэже прошло, что жизнь взяла свое и все «образовалось»? Вот почему в дневнике следует пользоваться лишь фактическими указаниями, отбросиз всю личную сторону. Эти указания могут быть иногда очень важны и полезны, доказывая, например, присут­ствие автора дневника в известном месте и а данное время или, наоборот, устанавливая его инобытность (alibi). Ими и надо ограничиваться. Нравственное чувство должно удерживать от любознательного прислушивания к сокро­венным звукам души — и притом к звукам неверным и взятым октавою выше...

Наконец, нельзя не указать нравственной необходи­мости цельности в характере действий судебного деятеля во всех фазисах и на всех ступенях его работы и даже в ча­стной его жизни, ибо «стрела тогда лишь бьет высоко, ко­гда здорова тетива»; необходимости стойкости его в за­конной борьбе во имя правосудия и за правосудие и недо­пустимости в судебном деятеле рисовки, самолюбования, одностороннего увлечения своими талантами, с принесе­нием человека в жертву картине и т. п.

Таким образом складывается ряд этических правил, образовывающих необходимую нравственную сторону в деятельности судьи и его ближних помощников. Поэтому следует изучать не только судебную технику и судебную практику, но и судебную этику, как учение о приложении общих понятий о нравственности к той или другой отрас­ли специальной судебной деятельности. Этические правила существуют и в других отраслях права, и в других учре­ждениях и в областях общественной жизни. Значительная часть деятельности законодателя должна быть построена на целях и требованиях морали; этическими потребностя­ми объясняется современное вмешательство государства в область народного хозяйства и промышленности путем законов о страховании рабочих, о труде малолетних, о ра­бочем дне и т. д.; с нравственной точки зрения оцени­ваются в финансовом праве некоторые виды займов и на­логов и рекомендуются парализующие их вредное влияние меры. Нужно ли говорить об обширном проявлении нрав­ственного элемента в постановлениях об организации тю­ремного дела и общественного благоустройства и безопас­ности? Особеш-ю богата затем этическими вопросами об­ласть медицины. Здесь можно, с полным правом, говорить об отдельной и важной отрасли знания, необходимого для врача — о врачебной этике. Достаточно указать лишь на такие вопросы, как о врачебной тайне, о явке к больному, о пределах сохранения секрета научно-врачебных откры­тий и т. д., чтобы увидеть всю важность этой отрасли про­фессиональной этики. Наконец, и область свободного творчества—искусство, литература и сцена, не совершен­но изъяты от влияния этических требований, ибо и здесь возможно сознательное обращение творчества на служение порочным и низким инстинктам и в средство удовлетво­рения больному нли свирепому любопытству.

Состязательное начало в процессе выдвигает как необ­ходимых помощников судьи в исследовании истины обви­нителя и1 защитника. Их совокупными усилиями осве­щаются разные, противоположцые стороны дела и

облегчается оценка его подробностей. B огромном большин­стве случаев представителем обвинения является прокурор. Вводя в России заимствованный с Запада институт госу­дарственных обвинителей, составители Судебных уставов стояли пред трудною задачею. Надо было создать должно­стное лицо, несущее новые, необычные обязанности и дей­ствующее не в тиши «присутствия», а в обстановке пуб­личного столкновения и обмека убежденных взглядов, и действующего притом неведомым дотоле оружием — жи­вым словом. Где было взять пригодных для этого людей? He будут ли они слепыми подражателями западным образ­цам, не перенесут ли оии на русскую почву страстных и трескучих приемов французских обвинителей, столь часто обращающих свое участие в судебных прениях в запаль­чивую травлю подсудимого? B судебном строе старого устройства была прекрасная должность губернского про­курора. Наследие петровских времен и одно из лучших украшений екатеринских учреждений — должность эта, при всей своей полезности, к сожалению, недостаточно со­знанной при поспешном ее упразднении, не представляла, однако, элементов для выработки обвинительнЬіх приемов. «Блюститель закона» и «Царское око», охраЦитель инте­ресов казны и свободы действий частных лиц в случаях учреждения опек с ограничением их права, ходатай за аре­стантов и наблюдатель за содержанием их «без употреб­лений орудий, законом воспрещенных», внимательный «читатель» определений всех присутственных мест, возбу­дитель «безгласных» дел, находившийся в прямых сноше­ниях с министром юстиции, губернский прокурор, по суще* ству своих прав и обязанностей, был представителем Цент­ральной правительственной власти, вдвинутым в среду местного управления. Ho во всей его многообразной дея­тельности не было почвы для судебного состязания, в кото­ром взаимно создаются и разрушаются аргументы и уста- иовляются новые и не всегда ожиданные точки зрения ке только на закон, но и на личность подсудимого, взятую не отвлеченно, а выхваченную из жизни со всеми своими кор­нями и ветвями. He былонишколы, ни подготовки дляпро- куроров-обвинителей, но был зато налицо вечный припев против осуществления реформ, призванных оживить и об­лагородить наш общественный строй: «Нет людей!»

Жизнь, однако, блистательно опроверглаэтизловещиеопа- сеиия, способные оправдать всякие неудачи и подорвать всякие начинания. Люди нашлись. Быстро и с запасом неожиданных сил появились у нас в первые же месяцы после преобразования судов, в лице прокуроров и защит­ников, судебные ораторы, не только глубоко понявшие свою новую роль, но и умевшие владеть словом и вносив­шие в это умение иногда и истинный талант. И не слепы­ми подражателями французскому образцу явились они. Они самостоятельно пошли своей дорогой, еіще раз дока­зав способность духовной природы русского человека. Если, быть может, еще рано говорить о вполне вырабо­танном типе русского прокурора, то, во всяком случае, нельзя не признать, что общий характер и приемы русской обвинительной речи имеют очень мало общего с тем, что под влиянием страстностинациональноготемперамента, од­ностороннего отношения к подсудимому и освещенных го­дами привычек излагают на суде, в большинстве, француз­ские прокуроры. Основные черты слагающегося русского типа обвинителя суть — за исключением редких, но пе­чальных уклонений в область бездушной риторики, — спо­койствие, отсутствие личного озлобления против подсуди­мого, опрятность приемов обвинения, чуждая и возбужде­нию страстей, и искажению данных дела, и, наконец, что весьма важно, полное отсутствие лицедейства в голосе, в жесте и в способе держать себя на суде. K этому надо при­бавить простоту языка, свободную, в большинстве слу­чаев, от вычурности или громких и «жалких» слов. Луч­шие из наших судебных ораторов поняли, что в стремле­нии к истине всегда самые глубокие мысли сливаются с простейшим словом. Слово — одно из величайших орудий человека. Бессильное само по себе — оно становится могу­чим и неотразимым, сказанное умело, искренно и вовремя. Оно способно увлекать за собою самого говорящего и ос­леплять его и окружающих своим блеском. Поэтому нрав­ственный долг судебного оратора — обращаться осторож­но и умеренно с этим оружием и делать свое слово лишь слугою глубокого убеждения, не поддаваясь соблазну кра­сивой формы или видимой логичности своих построений и не заботясь о способах увлечь кого-либо своею речью. Он должен не забывать совета Фауста Вагнер'у: «Говори с убеждением, слова и влияние на слушателей придут сами собою».

Судебные уставы, создавая прокурора-обвинителя и ука­зав ему его задачу, начертали и нравственные требования,

которые облегчают и возвышают его задачу, отнимая у исполнения ее формальную черСтвость и бездушную- исполнительйость. Они вменяют в обязанность прокуро­ра отказываться от обвинения в тех случаях, когда он най­дет оправдания подсудимого уважительными, и заявлять о том суду по совести, внося, таким образом, в деятельность стороны элемент беспристрастия, которое должно быть свойственно судье. Обрисовывая, насколько это возможно в законе, приемы обвинения, Судебные уставы дают про- курору возвышенные наставления, указывая ему, что в речи своей он не должен ни представлять дела в односто­роннем виде, извлекая из него только обстоятельства, уличающие подсудимого, ни преувеличивать значения, до­казательств и улик или важности преступления. Таким об­разом, в силу этих этических требований, прокурор при­глашается сказать свое слово и в опровержение обстоя­тельств, казавшихся сложившимися против подсудимого, причем в оценке и взвешивании' доказательств он — гово­рящий публично судья. Ha обязанности его лежит сгруп­пировать и проверить все, изобличающее подсудимого, и если подведенный им итог, с необходимым и обязатель­ным учетом всего, говорящего в пользу обвиняемого, соз­даст в нем убеждение в> виновности последнего, заявить 0 том суду. Сделать это надо в связном и последовательном изложении, со спокойным достоинством исполняемого гру­стного долга, без пафоса, негодования и преследования ка- кой-либо иной цели, кроме правосудия, которое достигает­ся не непременным согласием суда с доводами обвинителя, а непременным выслушиванием их.

Отсюда видно, какое обширное применение должны на­ходить себе в прокурорской деятельности начала судебной этики. Подробное ознакомление с приемами обвинения, с положением прокурора на суде и с отношением его к сви­детелям, к присяжным, к подсудимому и его защитнику показывает, как тесно связано отправление прокурорских обязанностей с теми нравственными правилами отношения к человеку, о которых уже говорилось. Ha госуд^рствеле- жит задача охранения общества, между прочим, преследо­ванием нарушителей закона. Практическое служение этой важной задаче выпадает в судебном состязании на долю прокурора-обвинителя, и, исполняя свой тяжелый долг, он служит обществу. Ho это служение только тогда бу­дет полезно, когда в него будет внесена строгая нравствен­ная дисциплина и когда интересы общества и человеческое достоинство личности будут ограждаться с одинаковою чуткостью и усердием. Знаменитый московский митропо­лит Филарет в своей речи «о назидании ссыльных» гово­рит, что относиться к преступнику надо «с христианской любовью, с простотою и снисхождением и остерегаться всего, что унижает или оскорбляет. Низко преступление, а человек достоин сожаления». Ho если таково должно быть отношение к осужденному преступнику, составляющее одну из прекрасных нравственных черт русского народа, то нет никакого основания иначе относиться к подсудимому. A это должно неминуемо отражаться на формах и прие­мах обвинительной речи, нисколько не ослабляя ее право­вой и фактической доказательности. Строгое соблюдение этических начал в состязательной деятельности русского прокурора необходимо еще и потому, что желательный облик говорящего судъи еще у нас не вполне установлен. Он, как показывает судебная практика, подвергается ино­гда весьма печальному искажению. Обвинители увлекают­ся, не всегда ясно понимают свои задачи. Бывают, к сча­стию редкие, случаи-, когда для обвинителя, под влиянием посторонних правосудию личных расчетов, обвиняемый человек, вопреки предписанию нравственного закона, ста­новится средством. Молодому поколению русских юри- стов-практиков предлежит благодарная и высокая задача личным примером закреплять и упрочить тип говорящего судьи и тем способствовать выработке прекрасной нацио­нальной особенности нашего судебного быта. ѵЕще большее значение имеют этические устои деятель­ности для адвокатуры по уголовным делам, ибо уголовная защита представляет больше поводов для предъявления требований, почерпнутых из области нравственной, чем деятельность обвинительная, ввиду сложных и многораз­личных отношений защитника к своему клиенту-подсу- димому и к обществу. Целый ряд общих и частных вопро­сов возникает при изучении осуществления и обстановки уголовной защиты, и каждый из них вызывает на прак­тике разнообразные, нередко диаметрально противополож­ные решения.

Защита есть общественное служение, говорят одни. Уголовный защитник должеибытьѵіг bonus,dicendi peritus1,

- вооруженный знанием и глубокой честностью, умеренный в приемах, бескорыстный в материальном отношении, не­зависимый в убеждениях, стойкий в своей со.лидарностис товарищами. Он должен являться лишь правозаступником и действовать только на суде или на предварительном следствии, там, где это допускается. Он не слуга своего клиента и не пособник ему в стремлении уйти от заслужен­ной кары правосудия. Он друг, он советник человека, ко­торый, по его искреннему убеждению, невиновен вовсе или вовсе не так и не в том виновен, как и в чем его обви­няют. He будучи слугою клиента, он, однако, в своем об­щественном служении, слуга государства и может быть назначен на защиту такого обвиняемого, в помощь кото­рому по собственному желанию он бы не пришел. И в этом случае его роль почтенна, ибо нет такого падшего и пре­ступного человека, в котором безвозвратно был бы затем­нен человеческий образ и по отношению к которому не было бы места слову снисхождения. Говоря, при налично­сти доказанного преступления, о снисхождении, защитник исполняет свою обязанность — свою завидную обязан­ность — вызывать наряду со строгим голосом правосудия, карающего преступное дело, кроткие звуки милости к че­ловеку, иногда глубоко несчастному.

Уголовный защитник — говорят другие — есть произ­водитель труда, составляющего известную ценность, опла­чиваемую эквивалентом в зависимости от тяжести работы и способности работника. Как для врача, в его практиче­ской деятельности, не может быть дурных и хороших лю­дей, заслуженных и незаслуженных болезней, а есть лишь больные и страдания, которые надо облегчить, так и для защитника нет чистых и грязных, правых и неправых дел, а есть лишь даваемый обвинением повод противопоставить доводам прокурора всю силу и тонкость своей диалектики, служа ближайшим интересам кХиента и не заглядывая на далекий горизонт общественного блага.

Отсюда видно, насколько уместно и желательно изу­чение возникающих в адвокатуре вопросов и отношений с точки зрения требований основных начал нравствен­ности. Особенно это важно у нас, где еще уголовная за­щита не вылилась в окончательно сложившиеся формы. Учреждение присяжной адвокатуры, пришедшей на смену старинных ходатаев, крючкотворцевичелобитчиков«с зад­него крыльца», было встречено горячим общественным

сочувствием. Привлекая к себе выдающиеся силы, эта ад4< вокатура стала сильным конкурентом магистратуры на почве личного состава. Ho, к сожалению, она не постав­лена в благоприятные для своего развития условия. Это постепенно отразилось и на взгляде значительной части общества на уголовного защитника, причем, по вольному или невольному заблуждению, в глазах хулителей сли­лись воедино и присяжные поверенные, и частные хода­таи, и наконец, совершенно посторонние адвокатуре лица, имеющие право быть представителями обвиняемых в уго­ловном суде без всякого нравственного или образователь­ного ценза.

Ho, независимо от неправильности такого слияния, не надо забывать, что несовершенство человеческих учреж­дений дает основание и для проявлений несовершенства человеческой природы, а возможное совершенство дости­гается не поспешными и огульными обвинениями, а беспри­страстною и спокойною работою улучшения. Историк первых тридцати семи лет деятельности русской адвока­туры поступил бы несправедливо и близоруко, если бы забыл те достойные глубокого уважения имена, которые оставили и оставят свой нравственный след в рядах при­сяжной адвокатуры, и не отметил той постоянной и вполне бескорыстной работы, которую нередко с большим напря­жением сил приходилось и приходится нести членам этой адвокатуры,защищая подсудимых,по назначению от суда, в огромном числе дел. Значительные шаги в выработке этических начал и правил адвокатской деятельности уже сделаны совокупными трудами видных ее представителей, но благотворная работа эта еще не окончена. Надо идти к приведению нравственного чувства лучшей части обще­ства в гармонию с задачами и приемами уголовной за­щиты* Эта гармония нарушается и может обращаться в справедливую тревогу при виде, в некоторых отдельных и к счастью редких случаях, того, как защита преступ­ника обращается в оправдание преступления, причем по­терпевшего и виновного, искусно извращая нравственную перспективу дела, заставляют поменяться ролями, или как широко оплаченная ораторская помощь отдается в поль­зование притеснителю слабых, развратителю невинных или расхитителю чужих трудовых сбережений. Есть основания для такой тревоги и в тех случаях, когда действительные интересы обвиняемого и ограждение присяжных заседателей от могущих отразиться на достоинстве их приговора увлечений приносятся в жертву эгоистическому желанию возбудить шумное внимание к своему имени и — человека, а иногда и целое учреждение делается попытка обратить в средство для личных целей, осуждаемое нравственным законом.

B области судебного состязания проведение в судеб­ную жизнь этических начал тесно связано с разработкой того, что нравственно дозволительно или недозволительно в судебных прениях. Вот почему можно и даже должно говорить об этической подкладке судебного красноречия, для истинной ценности которого недостаточно одного зна­ния обстоятельств дела, знания родного слова и уменья владеть им и следования формальным указаниям или ог­раничениям оберегающего честь и добрые нравы закона. Bce главные приемы судоговорения следовало* бы подверг­нуть своего рода критическому пересмотру с точки зрения нравственной дозволителъности их. Мерилом этой дозво- лительности могло бы служить то соображение, что цель не может оправдывать средства и что высокие цели пра­восудного ограждения общества и вместе защиты личности от несправедливого обвинения должны быть достигаемы только нравственными способами и приемами. Кроме того, деятели судебного состязаьзия не должны забывать, что суд, в известном отношении, есть школа для народа, из которой, помимо уважения к закону, должны выноситься уроки служения правде и уважения к человеческому до­стоинству. B огромном числе серьезных дел общество, B лице своих представителей, присяжных заседателей, не только участвует в решении вопроса о вине и невинности подсудимого, но и получает назидательные указания. Важ­ное педагогическое значение суда присяжных должно со­стоять именно в том, чтобы эти люди, оторванные на время от своих обыдейных и часто совершенно бесцветных заня­тий и соединенные у одного общего, глубокого по значе­нию и по налагаемой им нравственной ответственности, дела, уносили с собою, растекаясь по своим уголкам, не только возвышающее сознание исполненного долга обще­ственного служения, но и облагораживающее воспомина­ние о правильном отношении к людям и достойном обра­щении с ними.

Суд присяжных как форма суда заслуживает особого изучения именно с точки зрения нравственных начал, в него вложенных и при посредстве его осуществляемых. Объем распространения суда присяжных то суживается* то расширяется, и можно сказать, что в одной лишь Анг­лии на него смотрят как на нечто бесповоротное и орга­нически слившееся со всем строем общественной жизни, Ho именно такое боевое положение этой формы суда и указывает, как глубоко и чувствительно соприкасается она с жизнью, служа одновременно и одним из ее регу^ ляторов и правдивым ее отражением. Упраздйение суда присяжных по важнейшим делам и передача его функций коронным судьям, удовлетворяя трусливым пожеланиям внешнего и формального единообразия — обыкновенно ото­двигает суд от жизни и создает для него «заповеднѵю область», от которой часто веет холодом и затхлостью ру­тины. Поэтому, несмотря на националььэую реакцию про­тив учреждений, перенесенных в Германию из Франции, даже воссоздатели суда шеффенов не решились совсем упразднить суд присяжных и лишь в тесном соседстве C ним, по сторонам коронного судьи, посадили выборных на долгий срок заседателей, очень скоро стяжавших себе славу — Sasager’oB[5] и Beischlafer’oB[6]. И надо признать, что ни историко-политические возражения Иеринга и Бин- динга, ни метафизические выходки Шопенгауэра и тех­ническая критика Крюппи не в состоянии поколебать оснований суда присяжных. Поспешные и основанные на непроверенных данных выводы о неправильности приго­воров присяжных со стороны людей, не бывших свиде­телями хода процесса, не переживших его лично, а судя­щих лишь по обрывкам печатных известий, составляют обычное явление у нас. Притом этот суд долгие годы поставлен был в самые невыгодные условия, оставаясь без призора и ухода, причем недостатки его, столь естествен­ные в новом деле, не исправлялись любовно и рачительно, а «каждое лыко ставилось в строку». Еще недавно у нас над ним было произведено особое судебное разбиратель­ство, причем в горячих и пристрастных обвинителях не было недостатка. И все-таки подавляющим большинством пришлось вынести ему оправдательный приговор, выразив надежду, что этот жизненный, облагораживающий народ- гіую нравствейность и служащий проводником народного правосознания суд должен укрепиться в нашей жизни, а не отойти в область преданий. Эту же надежду хочется выразить и по отношению к молодым юристам, которым придется входить в оценку этого суда. Пусть помнят они, что, как всякое человеческое учреждение, он имеет свои несовершенства. Ho их надо исправлять без гнева, ослепле­ния и горделивого самомнения, строго отличая недостатки учреждения от промахов и упущений отдельных лично­стей и вопрошая себя — все ли, что нужно, сделано для правильного осуществления этого суда со стороны судьи, им руководящего и со стороны законодателя, его устрояю- щего? Ha людях, призванных служить делу суда и управ­ления, лежит нравственная обязанность пред родиной и пред русским народом охранить этот суд от порчи и спо­собствовать его укоренению в русской жизни.

Таковы в самых обычных чертах задачи изучения су­дебной этики. Думается, что необходимость преподавания основных ее положений чувствуется очень многими из тех, кто вступил в практическую жизнь на заре великих реформ Царя-Освободителя и кто имел незабываемое сча­стие участвовать в первых годах деятельности нашего но­вого суда. Последующие поколения не испытали уже того возвышенного духовного настроения и строгости к себе, с которым тогдашние пионеры и нынешние ветераны судебного дела брались за святое дело отправления право­судия. Идеалы постепенно начали затемняться, и нрав­ственные задачи отходить на задний план. Служение пра­восудию понемногу начинает обращаться в службу по судебному ведомству, которая отличается от многих других лишь своею тяжестью и сравнительно слабым материаль­ным вознаграждением. Надо вновь разъяснить эти идеа­лы, надо поставить на первое место нравственные требо­вания и задачи. Это дело университетского образования. Университет — это alma mater своих питомцев — должен напитать их здоровым, чистым и укрепляющим молоком общих руководящих начал. B практической жизни, среди злободневных вопросов техники и практики, об этих на­чалах придется им услышать уже редко. Отыскивать их и раздумывать о них в лихорадочной суете деловойжизни уже поздно. C ними, как с прочным вооружением, как с верным компасом, надо войти в ^кизнь. Когда человека обступят столь обычные низменные соблазны и стимулы действий: нажива, карьера, самодовольство удовлетворен­ного самолюбия и тоска неудовлетворенного тщеславия и т. п., когда на каждом шагу станут грозить мели, подвод­ные камни и манить заводи со стоячею водою, тогда не будет уже времени, да, пожалуй, и охоты запасаться та­ким стеснительным компасом. Недаром говорит творец «Мертвых душ»: «Забирайте с собою, выходя в путь, вы­ходя из мягких юношеских лет в суровое, ожесточающее мужество, забирайте с собою все человеческгзе движения, не оставляйте их на дороге: не подымете потом!»

Вот почему желательно, чтобы в курс уголовного судо­производства входил отдел судебной этики, составляя живое и богатое по своему содержанию дополнение к истории и догме процесса. И если иной, уже давно зре­лый судебный деятель, в минуту колебания пред тем, ка­кого образа действий надо держаться в том или другом вопросе, вспомнит нравственные указания, слышанные им с кафедры, и, устыдясь ржавчины незаметно подкравшейся рутины, воспрянет духом — преподавание судебной этики найдет себе житейское оправдание...