Обстоятельства, смягчающие и отягчающие наказа­ние

Говоря о смягчающих и отягчающих наказание обстоятельст­вах по Русской Правде, можно с достаточной долей уверенности утверждать, что они относились к личности виновного и потерпев­шего.

«Древность знает только не полное опьянение, которое нико­гда не освобождает от вменения, но ведет только к смягчению нака­зания. Указание на такое смягчающее значение опьянения встреча­ется в очень глубокой древности. По Русской Правде убийство, со­вершенное на пиру, рассматривается как более легкое преступление сравнительно с убийством, совершенным «в разбое»[283].

Справедливости ради следует отметить, что современные ученые по данному вопросу высказывают следующее суждение: в убийстве на пиру имело значение не состояние опьянения, а эле­мент простой ссоры между равными людьми. «Больше того, Рус­ская Правда знает случаи, когда опьянение вызывает повышенную ответственность. Так, если хозяин бьет закупа под пьяную руку, то теряет этого закупа со всеми его долгами; купец, пропивший дове­ренный ему чужой товар, отвечает не только в гражданском, и в уголовном порядке, притом весьма строго»[284].

Как объясняет JI.H. Гумилев, истоки снисходительного отно­шения к состоянию опьянения идут от русского обычая князя де­лить трапезу с дружиной. Этот обязательный ритуал скреплял дружбу князя с воинами, что являлось немаловажным. Кроме того, славяно - росы привыкли к хмельным напиткам, так как вино и пиво снимали усталость походов, но строгий ритуал пиров не допускал «буйства во хмелю». Отказ от традиции совместных пиров сулил князю потерю дружины, которая усмотрела бы в этом оскорбитель­ное пренебрежение[285].

He отвлекаясь от рассматриваемой темы, можно отметить, что ни в одном письменном памятнике до первой трети XIII в. (до монголо-татарского нашествия) не упоминается о пьянстве[286].

K обстоятельствам, отягчающим наказание виновного, Рус­ская Правда относила социальное положение потерпевшего, и, чем выше было положение последнего в обществе, тем строже наказа­ние за содеянное. «Правда Ярославичей отражает уже развиваю­щиеся феодальные отношения. Огнищане (бояре, члены старшей дружины), верхушка княжеских слуг (тиуны, старшие конюшие) стали пользоваться усиленной уголовно- правовой охраной»[288]. Зако­нодатель видел в таких действиях оскорбление правительственной власти и вообще большую опасность для государства»[289]. Так, по ст. 1 Краткой редакции за убийство любого свободного человека на­значалась вира в 40 гривен[290]. Аналогичное наказание назначалось по ст. 11 Пространной редакции и за убийство младших представи­телей княжеской администрации[291].

Ho уже за убийство огнищанина - главного управляющего кня­жеским хозяйством «в обиду» - ст. 19 Краткой редакции - с убийцы взыскивается двухвирье - 80 гривен с одновременным запретом верви оказывать помощь виновному в сборе денег для уплаты виры[292].

По Пространной редакции за убийство «княжа мужа» (ст. 3, «за тивун за огнищный и за конюший», ст. 12), представителя выс­шей прослойки княжеских слуг, также вводится двойной штраф[293], что, безусловно, позволяет в удвоении штрафа видеть обстоятель­ство, усиливающее наказание.

K этому перечню следует отнести и совершение преступления ночью, а также множественность преступлений[294]. B ст. 38 Краткой редакции (ст. 40 Пространной редакции) закреплена важная пози­ция древнерусского законодателя относительно права владельца убить вора на своем дворе, у клети или у хлева, но с единственным ограничением: убить можно только ночью и нельзя убивать связан­ного вора[295].

Несмотря на противоположное мнение некоторых дореволю­ционных ученых[296], древнерусскому законодателю все же известна множественность преступлений. «Повторение, в особенности того же самого преступления (рецидива идентичная), считалось в стари­ну таким обстоятельством, которое превращало наказание из низ­шего в самое высшее, даже в смертную казнь»[297]. Вспомним ст. 35 Пространной редакции: «...аще будеть коневыи тать, выдати князю на поток... »[298]. C позиции сегодняшнего дня в этой норме речь идет о таком известном в доктрине уголовного права виде множественно­сти преступлений как преступный промысел, поскольку под коне­вым татем понимался профессиональный конокрад, обративший

конокрадство в ремесло[299]. B связи с вышеизложенным, пожалуй, бу­дет вполне уместно процитировать следующее положение: «Пре­ступный промысел предполагает деятельность виновного в течение более или менее продолжительного периода»[300].

М.Ф. Владимирский-Буданов также стоит на позиции, что под коневым татем разумеется конокрад по ремеслу и рецидивист: «...именно коневой тать выдается князю на поток, тогда как клет- ный платит только 3 гр(ивны)... .»[301]

B связи с изложенным следует отметить, что преступники- конокрады являлись самыми ненавидимыми народом людьми. B этой связи можно процитировать отрывок из одного известного ли­тературного произведения: «В конокрады шли мужики, безжалост­ные к людскому горю, двужильные здоровьем, заранее готовые вы­носить побои от целой деревни. Конокрад невольно становился от­щепенцем народа и с каждой украденной лошадью отходил от кре­стьянского мира все дальше, вставая не только против закона, но и делаясь врагом своего народа, который он - враждуя с ним! - учил­ся презирать. И носили они сапоги со скрипом, рубахи шелковые, ножики за голенищами, а в глазах у конокрадов было что-то дикое и озорное, было что-то бесовское»[302].

Между тем в своей магистерской диссертации А.Попов вы­сказывает мысль, что «слова коневой тать не означают вора украв­шего лошадь, но того, который крадет на коне, стало быть разбой­ника в собственном смысле»[303]. K сожалению, аргументы в отноше­нии приведенного автором суждения, для нас показались неубеди­тельными, прежде всего, потому, что под именем разбой в древнем праве вообще назывались убийства, точно так же, как название во­ровства и вора служило в позднейшее время для общего обозначе­ния уголовных преступлений и преступников[304]. Из чего уже давно был сделан вывод, что разбойник - это убийца1.

Таков перечень обстоятельств, смягчающих и отягчающих наказание виновного по известным нам редакциям Русской Правды, который, судя по всему, вряд ли мог быть исчерпывающим. Дело в том, что исследуемый нами древнерусский памятник вобрал в себя лишь небольшую часть применявшихся на практике и рассматри­вавшихся здесь норм, вследствие чего не может дать полного и дос­конального представления обо всем древнерусском праве.