МОЯ ГЕФСИМАНСКАЯ НОЧЬ

Всубботу 15 июля 1906 г. я был извлечен из моего уединения на морском берегу в Курорте* графом Гейде- ном, который, приехав днем раньше, чем обещал, привлек меня в кружок, состоявший из него, Ермолова, Стаховича, А.

Снова провел я смутных полдня в крайне нервном со­стоянии с явлениями острого возбуждения нервной систе­мы и с тяжким ощущением в сердце, сжатом до боли не­видимой рукою. B половине пятого мы были на Аптекар­ском острове у Столыпина на даче возле Ботанического сада, полного для меня разнородных воспоминаний, и возле дачи министра земледелия, где в 85 году на обеде у Ост­ровского я был свидетелем торжества лакействующей реакции над бедным Набоковым, отцом того, который был косвенным виновником роспуска Думы. Ha мой отказ Сто­лыпин, производящий впечатление вполне порядочного че­ловека, искреннего и доброжелательного,*, ответил указа­нием, что пред государем три дороги — реакции, передачи власти кадетам и образования коалиционного министерства с участием общественных деятелей, причем мое имя дол­жно послужить «фирмой», которая привлечет новому пра­вительству симпатии населения.

Я отвечал ему, что в последнем по отношению ко мне не может быть сомнений, так как вся моя жизкь прошла на службе правовым и нравственным интересам русского народа и никакие личные или карьерные соображения ни разу не заставили меня отступить от принятого направле­ния, но я, безусловно, не верю в то, чтобы мое имя могло как-либо повлиять на будущие выборы: современной моло­дежи оно ничего не говорит, для подъема духа судебного ведомства, нуждающегося и заваленного работой, нужно не имя, а невозможные при настоящих обстоятельствах ма­териальные жертвы со стороны государства в виде увели­чения штатов и окладов; средний же слой общества, если и будет обрадован моим назначением, то лишь ка несколь­ко дней и очень быстро потребует оправдания этого имени non verbis sed actis L Значительную часть этих acta [81] можно будет осуществить лишь в виде обещаний о внесении в Думу либеральных законопроектов, и обществу придется рекомендовать терпение, то есть то состояние, которого OHO никогда не поймет в своем современном психозе и неврозе, а, с другой стороны, оно не сумеет отличать либеральное направление от проявлений сильной власти> ке останавли­вающейся перед крайними мерами для поддержания по­рядка. Центр тяжести улучшения будущих выборов лежит не в законопроектах, а в немедленных мерах по аграрному вопросу, которые могли бы сделать лукавую агитацию ка­детов и прямодушную — ожесточенных трудовиков недей­ствительной, тут нужны не имена, а сознательна я и смелая решительность правительства, из кого бы оно ни состояло.

Вследствие ребяческого честолюбия статс-секретаря Му­равьева, тюрьмы поступили в заведование министерства юстиции, и теперь, когда сахалинская каторга уничтожена, они переполнены и доставляют массу тревожных и безвы­ходных хлопот, которые, конечно, не могут не отражаться на спокойствии и ясности духа министра юстиции, если только он не жалкий честолюбец вроде Муравьева. Ha эти мои слова Столыпин ответил предложением взять еще чет­вертого товарища министра, но я сказал, что, сколько бы товарищей у меня ни было, я, привыкший быть хозяином своего дела, все-таки буду входить во все и это все, в свя­зи с деятельностью в Совете, при моих надорванных силах, сделает мою деятельность крайне непродолжительной и мо­жет неминуемо вызвать оставление мною должности за­долго до созыва новой Думы; то есть сделать мое вступле­ние в кабинет совершенно нецелесообразным. Наконец, я указал на состояние своего здоровья, при котором недобро­совестно браться за деятельность в роковые эпохи с созна­нием, что не сегодня — завтра, под влиянием комплекса внешних причин, она может вывалиться из рук. Можно идти на ту или другую работу, в успех которой твердо ве­ришь, с готовностью умереть на ней, но не следует идти на работу, в успешности которой сомневаешься, с созна­нием при том, что для исполнения ее не имеешь физиче­ских сил; поэтому я должен отказаться. Столыпин выра­зил искреннее сожаление, был, очевидно, чрезвычайно огорчен и, повторяя свои отзывы о моем «европейском» имени и о моей «фирме», с удручением в голосе и лице про­чел нам письмо Шипова и кн. Львова, в котором они, при­водя свою программу, говорят, что не могут вступить B министерство, так как Столыпин на некоторые ее пункты, а именно: на отмену смертной казни, амнистию и в особен­ности на созыв Думы уже в декабре — не согласен. «По первым двум пунктам, — заметил Столыпин, — тут недора­зумение: я им никогда этого не говорил, а лишь указывал, что по обоим этим пунктам нужно согласие государя, волю которого насиловать нельзя. Что же касается до созыва Думы раньше указанного срока, то это был бы акт проти- воконституционный».

Ha этом мы расстались.

При возвращении домой гр. Гейден все скорбел о моем отказе и доказывал, что новый кабинет без нашего «блока» (считая в том числе и Виноградова) немыслим, так как только мы, в соединении с глупым, но честным бароном Фредериксом и умным Извольским, можем образовать не­обходимое большинство для проведения наших взглядов. Ему так хотелось образования этого министерства, что он даже предлагал мне взять контроль на случай, если бы он сам решился взять юстицию; его лишь смущало то, что у него нет теоретического образования и что, по его об­разному выражению, он не сумеет, подобно мне, отличить в каждом законодательном вопросе «скелет от мяса». Я указал ему на возможность взять Стаховича, ровесника и товарища Щегловитова, но Стахович, по его словам, отка­зался бы вступить в министерство, ввиду того, что ему никем такого предложения сделано не было, да и вообще он слишком легкомыслен для роли министра. Таким обра­зом, оказывалось, что из лидеров партии мирного обновле­ния для кабинета был невозможен Стахович и от него уклонялись Шипов и кн. Львов, а H. H. Львов продолжал колебаться, ссылаясь на свое здоровье. При этом Гейден снова развивал мне фантастическую теорию удара наших имен по общественному воображению и никак не мог стать на реальную почву, на которой воображение масс, и при­том даже не большинства, представляется слишком измен­чивым и непостоянным элементом.

Вечером я уехал в Курорт, хотя и усталый, но спокой­ный, и в первый раз провел сравнительно хорошую ночь. Поутру, во вторник, 18 числа, я сел писать Столыпину письмо с изложением моих взглядов на условия осущест­вления главнейших пунктов программы Шипова, за исклю­чением сокращения срока созыва Думы. Я не успел его кончить, когда внезапно ко мке вошли Гейден и Гучков и заявили, что приехали умолять меня отказаться от моего решения. Накануне вечером изъявил свое согласие всту­пить в кабикет H. H. Львов, а согласие Виноградова, по их словам, было обусловлено моим вступлением. Таким об­разом bloc1 мог осуществиться вполне. Гейден был неис­черпаем в своих убеждениях и доводах, а Гучков заявил, что если я не пойду, TO и никто из них не пойдет. Поэтому осуществление либеральной программы и возможный выход из тяжкого положения, в которое было поставлено прави­тельство роспуском Думы, ставились в зависимость от моего согласия. «Мы сознаем, — сказал мне Гейден, — весь риск нашего положения. Мы не толкаем тебя в пропасть, но предлагаем разделить нашу судьбу, причем, однако, не ручаемся, что все вместе не свалимся в пропасть. Ответ необходим сейчас же, сию минуту, так как сегодня вечером Столыпин должен сообщить государю о составе нового ка­бинета. «Милый, голубчик, — говорил он взволнованным голосом, — не отказывайся, умоляю тебя; я готов встать на колени. Ведь от твоего согласия зависит осуществление всей комбинации...» и т. д. Нервное возбуждение послед­них дней действовало ослабляющим образом на мое сопро­тивление, и на мои заявления, что это нравственное насилие, Гейден отвечал мне: «Ну да, ты можешь заявить, что мы тебя изнасиловали, только не отказывайся. Мы просим тебя и от имени Столыпина, у которого мы были вчера вследствие твоего отказа, чтобы заявить о том, что без тебя мы не идем. И он просил нас еще раз поговорить с тобою, предложив тебе пойти хоть на один месяц, только на месяц, дав свое имя и произведя нравственное влияние на общество. За это время ты можешь приготовить кого хочешь в министры, и он будет непременно назначен. За­тем он снова предлагает тебе четвертого товарища мини­стра. Неужели твоего здоровья и на месяц не хватит? Hy возьми себе в товарищи Случевского, он хотя и тяжко­дум, но вполне порядочный человек и через месяц может тебя заменить». — «Ho отчего же в таком случае не оста­вить Щегловитова и к чему эта перемена на один ме­сяц?»— спросил я. «Мы не хотим министра, который за­щищал смертную казнь и которому кричали «вон!», так как в нашей программе должна прежде всего стоять от­мена смертной казни». — «Ho если вы через месяц можете быть без меня, то зачем же я вам теперь?» Но они твер­дили свое и кончили тем, что, пользуясь моей минутной слабостью, исторгли у меня письмо Столыпину, содержав­шее желание видеть его еще раз для того, чтобы лично переговорить об условиях, на которых я мог бы принять министерство.

Получив письмо, они бросились меня целовать и обни­мать, и мы условились вместе завтракать. Ho уже перед завтраком, оставшись один (мои изнасилователи ушли ку­паться), я почувствовал, что ни на каких условиях не могу пойти в министры юстиции, и вся эта затея показалась мне недостаточно серьезной и обдуманной. A мысль о том, что Щегловитов и Шванебах, по-своему честно исполняв­шие свои обязанности и защищавшие правительство, про­гоняются pour tout de bon1 этим самым правительством (ибо Столыпин остается как руководитель политики) лишь затем, чтобы очистить место членам Ыос'а, была мне нена­вистна.

За завтраком я не мог ничего есть (что продолжалось уже третий день) и был крайне неприятно поражен тою легковесностью, с которою мои собеседники говорили о важнейших вопросах нашей будущей деятельности, отде­лываясь шуточками на мои возражения, опираясь во всем на меры «в порядке верховного управления» и довольно небрежно относясь к необходимости считаться с желаниями коренного русского народа. Вопросы аграрный, еврейский и земский решались в двух словах со ссылкою не на то, что это требуется неустранимыми интересами страны, а лишь на то, что оно должно быть указано в программе, как тактическое средство борьбы с революцией и ее мораль­ного обессиления. За словами моих собеседников я, к при­скорбию, видел ке государственных людей, которые «ходят осторожно и подозрительно глядят», а политиканствующих хороших людей, привыкших действовать не на ум, а на чувства слушателей не теоремами, а аксиомами. Я яоно почувствовал, что при совместной деятельности нам при­дется часто расходиться. Так, например, гр. Гейден на­ходил возможным заставить Совет отменить смертную казнь совсем и с трудом уступал мне ь том, что единствен­ный в этом отношении путь без нарушения законодатель­ных прав представительных учреждений есть помилование и неутверждение смертных приговоров во весь период до созыва новой Думы; так Гучков настаивал на необходи­мости немедленно раскрыть черту оседлости и не хотел со­гласиться со мной, что при всей справедливости такой меры вторжение десяти миллионов евреев в самые недра русского народа и во все закоулки русской земли должно быть разрешено народным представительством, а не сове­том министров, которому должко принадлежать лишь пра­во внести такой законопроект, не принимая на свою со­весть ни могущих произойти погромов, ни того, что Дума

может решить вопрос иначе. «Пусть посмеет!» — замечал' по этому поводу Гучков.

Проводив их, я дал себе час на окончательное размыш­ление и до боли ясно почувствовал, что никогда, ни при каких условиях не могу принять место министра юстиции и переселиться в квартиру старого Бироновского дома, ко­торая всегда внушала мне безотчетное отвращение. Они уехали в 3 час. 37 мин., а немного спустя, после четырех, я послал две депеши: одну Столыпину — о том, что прошу его не придавать моему письму значения принципиального согласия и принять меня в тот же вечер для объяснения, и другую — графу Гейдену о том, что не чувствую себя в силах вступить в министерство и что буду у него поздно вечером.

Состояние мое было до крайности смущенное и нерв­ное. Знойная погода манила в тень, а не в душный вагон. Почти тропическое солнце заставляло изнывать от жары и обливаться потом. B моей нагретой, как баня, комнате нельзя было оставаться более десяти минут, а укрыться в уединение было совершенно невозможно: приезд Гейдена и Гучкова и появившееся в вечерних «Биржевых ведомо­стях» напечатанное крупными буквами известие «А. Ф. Ко­ни— министр юстиции» возбудили любопытство курорт­ного муравейника до последней степени. Знакомые искали во что бы то ни стало встречи и разговоров со мною; не­знакомые преследовали взглядами и оглядыванием, а вся­кий служащий народ, ныне поголовно читающий газеты, стал отвешивать низкие поклоны министру юстиции. Среди этого жестокого любопытства и любознательного равноду­шия, среди глупых бабьих советов и многозначительных напутствий добровольцев из мужчин, как ободряющий оазис, пролились в мою душу незаметные слезы доброго существа вместе со словами нежного участия и тревоги. Я не забуду их и впишу на одну из лучших страниц моей душевной жизни.

Перед самым отъездом меня-таки изловил юркий карь­ерист Рахлин, и на этот раз очень кстати, ибо он расска­зал мне об ужасном положении арестантов в пересыльных тюрьмах, в которых их держат за невозможностью отпра­вить в ссылку, последствием чего являются бунты и всякого рода кровавые усмирения, причем министерство юстиции решительно ничего не в силах сделать для выхода из этого ужасного положения за отсутствием материальных средств.

Я застал у Столыпина начало заседания совета мини­стров. Оказалось, что он получил мою телеграмму в пять часов, а письмо ему доставил Гучков лишь в шесть часов. Я подтвердил решительность моего отказа и обещал ему приехать ка другой день в два часа переговорить оконча­тельно. Опять наступила ужасная бессонная ночь с бро­мом, валерианой и даже лауданумом, которой предшество­вало напрасное ожидание Гейдена, несмотря на два письма к нему. Утром он, однако, явился опять с прежними уго­ворами и с напускною, как мне показалось, бодростью. Ho я уже твердо стоял на своем выстраданном решении и в два часа поехал вновь к Столыпину. Ha этот раз мы вели продолжительный разговор, дважды, впрочем, прерванный приходом члена Государственного совета H. В. Шидлов- ского и H. H. Львова. Начав с указания на свое тяжелое положение и на необходимость спасения монархического принципа и династии во избежание будущих кровопроли­тий и объясняя, как трудно составить удовлетворительное бюрократическое министерство, он тронул меня искренно­стью своего тона. «Я вам раскрываю свою душу», — сказал он. — «Я делаю то же, — отвечал я, — и потому, что испы­тываю к вам искреннее сочувствие, с полной откровенно­стью должен вам сказать, что психологически не могу при­нять ваше предложение. Как бы вы ни относились любезно к «государственному складу моего ума и к ясности моих взглядов», вы должны отвести значительную долю и дру­гому элементу — чувству и впечатлительности. Последняя развита у меня до болезненной крайности, и образы, вызы­ваемые впечатлениями, царят над моей душой сильнее до­водов логики. Я глубоко понимаю и испытываю изречение Герцена о том, что сердце еще плачет и не решается про­ститься, когда холодный рассудок давно уже приговорил и казнил. B той двоякой деятельности Совета, которую вы ему предуказуете, для меня случаи применения этого изре­чения будут постоянны и ретроспективные душевные стра­дания будут мешать мне правильно разрешать насущные вопросы будущего. Много лет назад я дал вполне правиль­ное по закону кассационное заключение по одному уголов­ному делу. Ho затем, когда мне представилось, что осу­жденный по существу был невиновен, я до того истер­зал свою душу сомнением и отчаянием, что чуть не сошел с ума. И лишь помилование этого человека спасло меня от полной потери душевного равновесия. Это было давно...

C тех пор я много пережил. Moe сердце изранено личны­ми и общественными неправдами и болеет серьезно и мучи­тельно. B деятельности министра юстиции и члена Совета ясность государственного взгляда будет приходить посто­янно в столкновение с простительною слабостью сердца. И я могу оказаться в деле государственного управления в минуты подачи решительного голоса плохим сотрудником и опасным союзником. Возьмите в министры юстиции кого- либо другого». — Тогда Столыпин стал характеризовать членов предполагаемого кабинета и высказал, между про­чим, что ему нельзя расстаться с Шванебахом, который необходим для бюджетных вопросов, как опытный финан­сист и вполне достойный человек; что гр. Гейден сам пред­ложил себя в государственные контролеры и даже согла­шался пойти ко мне в товарищи, то есть не быть даже членом кабинета; что Львов чрезвычайный фантазер и от­влеченный теоретик, которому необходимо дать в помощ­ники опытного товарища и т. д. Вообще, в его отзывах про­глядывало гораздо больше сочувствия к Гучкову, чем к Гей- дену, выразившееся, между прочим, и в том, что он оста­новился на мысли в тот же день вечером посоветовать госу­дарю вызвать Гучкова и Львова и просить их принять портфели. Меня, по его словам, он предпочел бы всякому другому министру юстиции, даже трудолюбивому и знаю­щему Щегловитову. Ho за моим отказом свободными оста­вались лишь два портфеля, и Гейдену, по-видимому, дол­жны были быть предпочтены Гучков и Львов. Ha мое ука­зание, что, таким образом, кабинет в существе не из­менится и предполагавшееся большинство пяти плюс Фре­дерикс и Извольский перестанет существовать как дающее тон и окраску всему кабинету, Столыпин ответил вопро­сом: «А что было бы, если бы они по какому-нибудь делу остались в меньшинстве, предполагая, что Фредерикс и Извольский перейдут на противную сторону?» Я отвечал, что, связанные единством и составляя так называемый bloc, они выйдут в отставку. «Ho такой выход, — заметил Столыпин, — будет ужасным ударом для правительства, после которого и мне придется оставить свой пост и пра­вительственная власть попадет в руки реакции». — «Такой образ действий членов Ыос’а, — заметил я, — неизбежен и всякий bloc, вступающий в состав кабинета, всегда пред­ставляет такую опасность...» — «Опасность Троянского коня, — перебил меня Столыпин. — Ho я теперь хозяин положения и, имея полноту власти, вовсе не желаю вво­зить к себе подобного коня. Ho мне ужасно грустно рас­статься с возможностью пользоваться вашею эрудицией, опытом и умственною силой. Я имею право по IX п. По­ложения о совете министров приглашать сведущих лиц по отдельным делам. Могу ли я рассчитывать на ваше со­гласие? Быть может, если бы вы были членом Государ­ственного совета, который так бездарен по своему лнчному составу, вы могли бы поддержать нас в тех случаях, когда вы с нами согласны и когда вам известны все рассуждения и дебаты, предшествовавшие законопроекту». — «...Я все­гда считал себя, — ответил я, — обязанным делиться со всеми своими знаниями и опытом, тем более не магу отка­зать вам в настоящее трудное время и могу это делать и в качестве рядовОго сенатора. Быть для этого членом Го­сударственного совета вовсе не необходимо». — «Ho Госу­дарственному совету необходимо иметь вас, — возразил мне Столыпин. — Там никто не умеет говорить, кроме Таган- цева, но его заранее приготовленные речи дышат неискрен­ностью и поддельным пафосом». Ha этом в существе и окончилась наша беседа. K нему пошел кн. Львов, а я остался поджидать последнего на лавочке в аллее, иду­щей вдоль решетки Ботанического сада. Небо торжественно сияло над красавицей Невой, невольно отвлекая мысли к возвышенному и вечному от злобы дня, во имя которой около меня, пытливо посматривая, все время прохажива­лись явные агенты тайной охраны министра.

Львов пробыл у министра недолго и вышел от него удрученный, сказав мне на пароходе, что он убедился в от­сутствии у правительства искреннего желания «переменить курс» и решиться на широкие реформы, в частности по во­просу аграрному он не встречает готовности пожертвовать удельными землями, без этого же он, Львов, не считает возможным взять в руки дело землеустройства. «Они не знают, повторил он мне не раз, — положения вещей на ме­сте и настроения населения. Нет, у нас ничего не склеит­ся».— «А как Виноградов?» — спросил я. «Ему телеграфи­ровали в Англию, но ответа еще нет». Я передал Львову письмо на имя Гейдева, в котором уговаривал его и това­рищей не отказывать в помощи Столыпину, не настаи­вая непременно на Ыос'е, воздействие которого оказалось бы в зависимости каждый раз от взглядов министра дво­ра и министра иностранных дел, т. e. от лиц, стоящих в зависимости от влияния таких сфер, кастроение которых ни предупредить, ни парализовать пять членов Ыос’а были бы не в силах. Я снова предлагал Гейдену (зная, что Сто­лыпин не хочет расставаться с Шванебахом) взять мини­стерство юстиции, обещая ему свою помощь по техниче­ским вопросам, но вместе с тем я просил Гейдена и товари­щей считать вопрос обо мне окончательно решенным и более не обращаться ко мне ни с какими уговорами.

Я провел весь вечер в безусловном одиночестве. Мысль работала неустанно, перебирая все условия и комбинации, вытекавшие из предположения о bloce, если бы он осуще­ствился, и я все более убеждался в том, что это оказалось бы на практике покушением на негодный объект с негод­ными средствами. Ho во всяком случае Ia lempete sous Ie crane 1 во мне не улеглась и после краткого тревожного сна подняла меня в час ночи на ноги с сильнейшим сердечным припадком. K этому физическому страданию присоедини­лась и нравственная боль от сознания полного одиночества в такие минуты, когда так нужны ласковый взгляд и обо­дрительное пожатие любящей руки. B невыразимой и бес­помощной тоске бродил я по комнатам и выходил на бал­кон. Ha улице было совершенно светло, и как бы в довер­шение ужасных известий о солдатских и матросских бунтах, указывающих на разложение внешней мощи России, мне пришлось быть свидетелем возмутительных сцен бесстыд­ного животного проявления необузданного разврата на главной улице столицы, если не среди бела дня, то среди белой ночи. Роковое и малодушное сомнение: «А быть может что-нибудь и можно бы сделать?» — снова клевало, как коршун, мое сердце, и в таком настроении я поехал рано утром к Гейдену узнать, чем окончилось бывшее у них накануне вечером программное совещание со Столыпи­ным. Мы провели два часа, приведшие меня к окончатель­ному убеждению, что вся затея, доставившая мне столько страданий, была зданием, построенным на песке, легко­мысленно, поспешно и с явными недоразумениями. Прежде всего оказалось, что Виноградов — будущий министр на­родного просвещения — согласен идти в кабинет лишь при условии участия в нем Шипова, Шипов же не допускает участия Гучкова, а Столыпин отказался принять программу Шипова, уехавшего затем из Петербурга и, очевидно, co- храняющего себя для более далеких времен. Таким обра* зом, вся первоначальная комбинация имен распалась- Затем, в вечернем заседании накануне Столыпин объявил Гучкову и Львову о приглашении их государем в Петер­гоф, явственно проведя черту между ними и Гейденом, дав понять последнему, что он его не считает необходимым чле­ном кабикета, так как признает необходимым удержать Шванебаха. При этом, давая инструкции едущим к госу­дарю, он высказал им, что не только о парламентском ре­жиме ке может быть и речи, но и что нынешний образ правления вовсе не конституционный, а лишь представи­тельный, причем министерство не должно руководить го­сударем в пределах программы, а должно явиться испол­нителем высочайшей воли в принятых государем пунктах программы. Поэтому с государем напрасно говорить об от­мене смертной казни: он не пойдет ни на какие доводы в этом отношении, покуда сам не признает своевременным отменить это наказание. Точно так же он предупредил еду­щих в Петергоф, что им следует иметь в виду глубокое знакомство государя с литературой еврейского вопроса, ка­ковое вызвало у государя твердую решимость ни в чем не поступаться правами и выгодами русского народа в пользу евреев, причем ему особенно нежелательно расширение до­пуска евреев в учебные заведения; вообще же им следует не упускать из виду, что они имеют дело не исключительно с ним, председателем Совета, но и с монархом, условия ограничения власти которого могут и должны исходить исключительно от его воли. При этом, говоря о министер­стве юстиции, Столыпин упомянул о том, что накануне го­сударь ему чрезвычайно хвалил Щегловитова, бывшего у него в тот день с докладом, и ссылался на то, что Щегло- витов ему нравится ясностью, вразумительностью и точ­ностью своих докладов, так что ему очень не хотелось бы расставаться с этим министром. «Что скажет государь Гуч­кову и Львову, — говорил мне Гейден, — я не знаю, но во всяком случае свою роль я считаю конченной и сегодня же вечером уезжаю в Глубокое; очевидно, мекя Столыпин боится и не хочет, и я прошу тебя просуить нас за причи­ненные тебе тревоги и волнения; ввиду заявлений предсе­дателя совета министров, мы все, войдя в состав министер­ства, конечно, пробыли бы не более недели и, разойдясь принципиально со Столыпиным и государем, должны были бы выйти в отставку, а отставка при таких условиях дала бы толчок, окончательно развязав руки крайним партиям, к вооруженному восстанию, поддержанному и частью вой­ска. Столыпин неоднократно во время нашей беседы заяв­лял нам о полноте своей власти и о том, что он хозяин положения. При таком взгляде идти в министерство зна­чит прямо идти на столкновение и все его последствия для страны. По-видимому, и сам государь по-прежнему стоит на почве добрых пожеланий, не отдавая себе ясного отчета в положении России и едва ли даже сознавая, с кем ему придется иметь дело из состава нового министерства, так, например, Столыпин сказал нам, что, когда он говорил о тебе с государем, последний сказал ему: «Да! Да! Как же, я ведь Кони знаю: он написал прекрасную статью о Горбунове». Это напоминает мне, как в прошлом году при представлении ему летом депутации с Трубецким во гла­ве, умолявшим его вступить на конституционный путь, он сказал мне: «Вы, кажется, состоите председателем какого- то общества?» — «Да, в. в., — вольно-экономического, кото­рое ныне, к сожалению, закрыто правительством». — «Вы, кроме того, предводитель дворянства?» — «Да, в. в., в Опочке Псковской губернии». — «Вы были там, когда я приезжал на маневры?» — «Нет, в. в., я был'за границей» и т. д. He надо забывать, что я и Львов, а также Гучков должны предстать перед нашими избирателями и отдать им отчет в наших действиях как министры, а для этого необходимо полное отсутствие недоразумений, недомолвок и неясностей в отношениях между государем, Столыпиным и нами. Твое упорство в сущности принесло всем нам пользу: благодаря ему выяснилась нравственная невозмож­ность составить кабинет из деятелей обновлення. Я еду в Глубокое и зову тебя туда поправлять расстроенное нами здоровье. Я уже заявил о своем отъезде корреспонденту одной из газет...»

Этим окончилась наша беседа и наша министерская эпопея. Ho как иллюстрацию к настроению настоящей ми­нуты я не могу не привести эпизода, завершившего мое сви­дание с Гейденом. K нему вошел бывший депутат Думы граф Грохольский, красивый атлетический поляк, прекрас­но говорящий по-русски и, очевидно, отлично образован­ный. По его словам, настроение в Западном крае и Польше крайне приподнятое. Польская интеллигенция Западного края, увндевшая, что от Думы ждать нечего, так как это было собранием полудиких безумцев, распущение которых являлось настоятельною необходимостью, возлагает все на-: дежды на правительство и на то, что оно пойдет либераль­ным путем, опираясь исключительно на законы и отменив все без исключения циркуляры. B Варшаве необходимо пе­редать управление в руки местных поляков, сменив ге­нерал-губернатора и управляющего его канцелярией Ячев- ского. Эти выборные не были бы вынуждены, как ныне лучшие представители польского общества, вести войну на два фронта: в качестве националистов против русского правительства и в качестве здравомыслящих людей против социалистов, стремящихся ввергнуть Польшу в граждан­скую войну. Они быстро справились бы с последним дви­жением, заставив сразу население почувствовать над собою власть, тогда как теперь русское правительство ее оконча­тельно выпустило из рук. Если польскому элементу не бу­дет дано законного удовлетворения, он начнет жаждать того, чего еще так недавно опасался: оккупации — это все- таки лучше, чем теперешнее невыносимое положение. Ро­ждение свободы в России очень трудно, роды медленны и болезненны, и есть до того озлобленные люди, что считают невозможным обойтись без кесарского сечения (kaiser- schnjtt). Что касается до еврейского вопроса, то гр. Гро­хольский, очевидно, далеко отходя в сторону от программы обновленцев, доказывал нам, что полная эмансипация ев­реев желательна для освобождения от них. «Снимите,— говорил он, — все ограничения с евреев, и через пять лет их больше не будет: их* всех вырежут. Есть, пожалуй, и другое средство: совершать обрезание на два сантиметра выше». Итак, мешая ненависть к русскому правительству с кровожадными шутками по отношению к евреям, гр. Гро­хольский продолжал отшучиваться и на заявление гр. Гей- дена о том, что обновленцы, будучи противниками автоно­мии Польши, готовы, однако, дать ей полную свободу от России на условии вывода из нее войск и учреждения та­моженной границы, ответил двусмысленным хихиканием, очевидно, считая, что Россия, как грубая сила, полякам нужна.

Подродя итоги пережитой мною тяжелой недели, Я CO спокойной совестью смотрю назад и радуюсь, что не дал себя соблазнить сомнительною ролью фиктивного спаси­теля Отечества, самонадеянно мечтающего, что его имя само по себе может что-нибудь сделать в минуты крайнего разгара страстей и мстительных кровожадных инстинктов.

Простого соображения своих физических и душевных сил с трудностями и неожиданностями предстоявшей задачи было достаточно, чтобы избавить монархическую власть в России от того удара, который я нанес бы ей выходом в отставку, истинному мотиву которого никто бы не поверил, злорадно истолковывая его как доказательство невозмож­ности ужиться порядочному человеку с подлым правитель­ством. Да и самая задача являлась совершенно недостижи­мой: ребяческая мысль о производстве впечатления име­нами разбивалась в корне старым славянским несогласием между носителями имен, а способы выполнения задачи по­нимались совершенно различно первым министром и обще­ственными деятелями. Ha всем лежала печать пагубного недоразумения. Несчастная неосмысленность монарха в связи с его упорством и непониманием своего положения сулила в будущем целый ряд неразрешимых разногласий для всякого министра, который захотел бы действовать прямодушно, а не как лукавый советкик, предпочитающий роль Конрада Валленрода роли Ивана Сусанина. Наконец, что-либо, хотя бы и в самом либеральном смысле, можно было сделать с непосредственным результатом, лишь явно вторгаясь в законодательную область народного представи­тельства. Одними же обещаниями и программами ничего достичь было невозможно, да это всегда могло бы сделать и обыкновенное министерство, имеющее, однако, преиму­щество состоять из опытных в техническом отношении лю­дей, а ке дилетантов, ненавидимых всеми левыми партиями, начиная с кадетов, и не имеющих ничего общего с партиями правых. Вот почему неуверенный в своих силах, смущенный торопливостью и растерянностью Столыпина, усомнивший­ся в государственном смысле моих предполагаемых сотруд­ников, я думаю, что поступил правильно, подействовав, хотя и не без колебаний, по знаменитому правилу Мольтке: «Erst wiegen — dann wagen!»[82].

22 июля 1906 г.