ЛИЧНОСТИ СМУТНОГО ВРЕМЕНИ МИХАИЛ СКОПИН-ШУЙСКИЙ. — ПОЖАРСКИЙ. — МИНИН. — СУСАНИН.

Всем известно, какие трудно преодолимые препятствия возникают в процессе обработки истории. Конечно, нет науки более трудной для изучения и для передачи другим. Но, кро­ме недостаточности письменных известий, кроме неверностей и неясностей в Сохранившихся известиях, кроме, наконец, чрезвычайного разнообразия предметов, входящих в область исторического исследования и требующих подготовительного знакомства с другими ветвями человеческих знаний, мы час­то встречаем препятствия в собственном воображении и серд­це.

Наша русская история, особенно древняя, легко подвер­гается этому недостатку, потому что значительная часть ее источников отличается теми качествами общности, сухости, недосказанности, маложизненности ' и удобоподатливости различным толкованиям, которые вызывают деятельность воображения.

Едва ли в мире есть страна, где бы историки, описывая свое прошедшее, были совершенно изъяты от этого недо­статка. Замечательно, однако, что чем народ здоровее, чем более имеет права уповать на свое будущее, чем общество, которое он из себя образует, прочнее и благоустроеннее, тем историки его способнее стать выше предрассудков и смотреть беспристрастнее и трезвее на прошедшее своего отечества. Напротив, там, где нация переживает времена упадка, расслабления или глубокого застоя, ее историки, чувствуя, что у их народа нет того, чего бы им хотелось, чтоб он имел, не видя ничего или очень мало видя в буду­щем, как бы для утешения уходят всем сердцем в свое прошедшее и обращаются с ним самым несдержанным и пристрастным способом. У нас, к чести читающего русского общества, критическое направление пользуется сочувстви­ем и уважением, хотя и не применялось к отечественной истории в том размере, в каком было бы желательно. Прав­да, у нас раздавались голоса, которые высказывали боязнь перед свободными, беспристрастными суждениями о нашем прошедшем, стояли за утвердившиеся в истории произволь­ные взгляды, считая их необходимыми для патриотических видов, и отыскивали задние мысли и скрытые враждебные обществу или государству намерения в суждениях тех, кО­торые имели смелость посягать на предрассудки.

, I

В нашей отечественной истории эпоха Смутного време­ни есть действительно великая эпоха. Держава наша раз­лагалась; народ был на краю чужеземною покорения — и однако последовало спасение и избавление. Но лица, дей­ствовавшие в эту славную и бедственную эпоху, облеклись сиянием славы и воплотились для нас в такие образы, ко­торые при строгом и трезвом исследовании окажутся более произведениями нашего воображения, чем исторического изучения былой действительности. Это сделалось тем легче, что о многих из них недостает таких подробностей,' при помощи которых можно было бы уяснить себе их характер и определить действительное их значение в свое время.

К таким личностям принадлежит Михаил Васильевич Скопин-Шуйский.

По первому впечатлению, эта личность представляется в высшей степени поэтическою и привлекательною. Молодость князя Михаила Васильевича, его быстрое возвышение на об­щественном поприще, важные успехи и ранняя смерть с ха­рактером трагической-таинственности — все это придает ему поэтический оттенок; прибавим к этому и то, что народ с лю­бовью внес его имя в свои песни, а этой чести в великорусском народе достигали немногие. Но как только мы приблизимся к этой личности с холодным анализом, мимо всякого поэтиче­ского увлечения, предвзятых понятий и заранее составленно­го образа, то встретим лицо очень тусклое. Начнем задавать себе вопросы и не будем знать, что отвечать на них. Прежде всего является вопрос: что это была за натура? Пылкий ли юноша, увлекаемый жаждою подвигов и деятельности, у ко­торого энергия поступков зависела от сердечных побуждений, или это холодный, рассудительный ум, чуждый увлечения, взвешивающий обстоятельства, осмотрительный, проница­тельный, всегда расчетливый.

II

К таким же тусклым личностям принадлежит и князь Дмитрий Михайлович Пожарский.

Его важное значение не подлежит сомнению, но возни­кает целый ряд вопросов, на которые источники не пред­ставляют ответа. Мы не знаем, отчего Минин и бывшие с ним нижегородцы пригласили в предводители собиравшего­ся против поляков ополчения его, Пожарского, а не кого- нибудь другого. Мы не видим, чтоб князь Пожарский прежде отличался какими-нибудь способностями- и успеха­ми. При. Шуйском он действовал в Рязанской земле,, но действовал зауряд с другими, н не совершил ничего нео­быкновенного. Участвуя в нападении русских на поляков, овладевших Москвою в 1611-м году, он был ранен близ церкви Введения на Лубянке, и, по выражению летописи, плакал о погибели царствующего града. Все это были еще не такие подвиги, которые давали бы русским повод пред­почесть его всем другим и поручить ему важнейшее дело — руководить спасением отечества. В этом случае мы находим себе удовлетворение в одном: мы полагаем, что этот чело). век заслужил уважение за безупречность поведения, за то, что не приставал, подобно многим, ни к полякам, ни к шведам, ни к русским ворам. Но если это обстоятельство, в минуты первого воодушевления (впоследствии русские не были строги к тем из своих знатных особ, которые запят­нали себя такими поступками), и способствовало выбору Пожарского, то едва ли было единственною его причиною. Были лица, не менее его безупречные и более его заявив­шие о своих способностях: таков был хоть бы Федор Шере­метев; он же, сверх того, был близок к Романовым, которых и тогда любили и многие уже хотели возвести на престол. Между Пожарским и нижегородцами было что-то связывающее, что-то такое, чего мы не знаем; видно, что Пожарский для Минина и нижегородцев был более свой, чем всякий другой. Когда приехали к нему печерский ар­химандрит и дворянин Ждан Волтин с просьбою принять начальство над ополчением, Пожарский согласился, но по­желал, чтоб выборным человеком от посадских был Козьма Минин-Сухорук. Минин хотел Пожарского; Пожарский хо­тел Минина. Мы не знаем, откуда возникла эта взаимность.

Князь Пожарский после своего избрания стал очень вы­соко. Он писался «у ратных и земских дел по избранию всех чинов людей московского государства» и вмещал в своей особе всю верховную власть над Русскою землею. Ве­ликое, славное дело совершал русский народ под его на­чальством. Но в какой степени он сам лично содействовал этому делу и насколько, в качестве военачальника, давал ему ход? Это вопрос, на который едва ли кто даст удовлет­ворительный ответ при существующих данных. Во все вре­мя своей новой деятельности Пожарский, насколько известно нам по источникам, не показал ничего, обличаю­щего ум правителя и способности военачальника. Его не все любили и не все слушали. Он сам сознавал за собою духовную скудость: . В продолжение всей его деятельности в звании главноначальствующего мы видим поступки, которые со­временники считали ошибками, но мы не можем решать, кого и насколько следует винить за них.

■ Тогдашнее положение дел требовало, чтоб русское опол­чение, как можно скорее поспешало к Москве. Это было по­лезно для будущего успеха; медлить же было опасно. Ожидали прибытия короля с свежими силами, а вместе с ним должен был приехать и сын его Владислав, нареченный царь московский. Разом с материальным усилением лоляков могло возникнуть опять разделение между русскими; появление Владислава в земле, избравшей его в цари, образовало бы тот­час партию, так как его неприбытие вовремя раздражило рус­ских и соединило их против поляков. Надобно было предупредить эту опасность и поскорее отбить у врагов столи­цу, которой святыня служила знаменем для Земли Русской. Освобождение Москвы подняло бы дух народа; успех Пожар­ского привлекал бы к нему массы, всегда ободряемые успехом и падающие духом от неудач. У знавши, что Москва более не в руках неприятеля, русские отважнее и охотнее пошли бы на брань за отечество. Так смотрели на дело троицкие власти и беспрестанно торопили Пожарского. Увещатели за увещате­лями ездили в Ярославль, заклиная Пожарского поскорее вы­ступать к Москве. Мало утешительного встречали они тогда в Ярославском ополчении: они видели около Пожарского и дру­гих воевод — «мятежников, ласкателей, трапезолюбцев, воз- двизающих гнев и свары между воеводами и во всем воинстве». Из дошедших до нас письменных известий видно, что в апреле воеводы жаловались на недостаточность средств на плату войску, доставляемых преимущественно с северо- востока. Видно по всему, Пожарский и воеводы считали свои силы еще малыми и сверх того боялись козаков, с которыми им приходилось действовать заодно под Москвою. Но троиц­кие власти, конечно, лучше знавшие тогдашние обстоятель­ства, чем можем знать их мы через двести шестьдесят лет, считали возможным поход к Москве. Если у Пожарского, быть может, и не так много было войска, чтоб одолеть много­численного неприятеля, то, кажется, его было достаточно, чтобы померяться с такими силами, какие он застал бы в Мо­скве. По крайней мере, нам известно, что, стоя в Ярославле, он отправлял отряды под Москву. Так, напр., в- половине июля пришел туда отряд под начальством Михаила Симеоно­вича Дмитриева. Если была возможность посылать под Моск­ву войско частями, то едва ли было невозможным двинуться туда и самому Пожарскому со всеми остальными силами. Мы узнаем, что Пожарский рассылал отряды по сторонам — к Бе- лоозеру, на Двину, следовательно, не боялся уменьшить сво­его войска. Поход его под Москву не помешал бы приставать к нему свежим ополчениям; они приходили бы туда так же удобно, как и в Ярославль, а некоторым это было даже под- ручнее. Мы встречаем известия, что в то время, как Пожар­ский стоял в Ярославле, иные ополчения прямо проходили к Москве и потом посылали в Ярославль к Пожарскому, умоляя его скорее идти к столице. Что касается до казаков, стоявших под Москвою, то хотя они издавна смотрели недружелюбно на земских людей, однако, тремя-двумя месяцами ранее прихо­да Пожарского к столице их отношения к земским людям не могли быть враждебнее и опаснее того, как были впоследст­вии. Главный враг Пожарского Заруцкий был не силен; Тру­бецкой давно уже готов был отстать от него, и если мирволил ему, то потому только, что не имел другой опоры, кроме коза­ков; с появлением под Москвою ратных земских людей За­руцкий до того увидел свое положение ненадежным, что должен был бежать, а это случилось недель за пять до прибы­тия Пожарского под Москву. Относительно скудости средств, имея сведения о недостатке их в апреле, мы не знаем, на­сколько они увеличились в последующее время. Но не можем не привести следующих соображений: во-первых, жалобы на недостаток денег и припасов (вспоможение встан Пожарского доставлялось не только деньгами, но и натурою) слышались в апреле, — время года крайне неудобное для сообщения, но положение дел этого рода должно было улучшиться уже в мае; во-вторых, вполне веря, что русские терпели недостаток, неизбежный при обнищании края, мы, однако, не видим, что­бы ополчение умалялось, напротив, увеличивалось до того, что была возможность посылать из него отряды по сторонам, отвлекая от главной цели: ясно, что оно не разошлось бы, ес­ли б военачальник перевел его из-под Ярославля под Москву. Доставка жизненных припасов и вообще сообщение войска с восточными областями было удобнее в Ярославле, чем в Москве, но, во всяком случае, цель похода была Москва, а не Ярославль. Из-под Москвы затруднительнее было сообщение, а тем самым и доставка средств прокормления; но ведь стояли под Москвою казаки и как-нибудь существовали; приходили туда ранее Пожарского земские ополчения, и также не пере­мерли с голода. Для нас, незнакомых с подробностями тог­дашних условий в этом отношении, все-таки важен авторитет троицких властей, которые не считали безусловно невозмож­ным переход ополчения из Ярославля к Москве, когда так сильно торопили Пожарского.

Русские всего удобнее могли явиться под столицею в июне. В мае Гонсевского сменил Струсь, а литовский гетман Ходкевич, появившись под столицею в последних числах мая, нуждаясь в продовольствии, тотчас же стал под Крайцаревом ' и распустил свое войско на фуражировку. Так как окрестно­сти были опустошены, то жолнеры уходили отрядами далеко в Новгородскую область. У гарнизона, запертого в Кремле, в июне средств было бы еще меньше, чем в сентябре и октябре, когда русские держали его в осаде: тогда литовское войско, несмотря на потерю своего обоза, все-таки успело пропустить в Кремль несколько десятков возов с запасами, а это продлило упорство гарнизона. Летом его принудить к сдаче было легче. Но предположим, что Пожарскому не удалось бы этого сде­лать, прежде чем Ходкевич успел- бы собрать свое распущен­ное войско и поспешить на выручку осажденным. И в таком случае русские остались бы с выгодою, пришедши под Москву ранее: литовское войско должно было собраться наскоро, не успев набрать с собою того, что впоследствии привозило; оно бы лишено было продовольствия, не могло бы снабдить им осажденных в Кремле; и притом, оно было слишком демора­лизовано: Ходкевич не мог бы выдерживать долгое время битв с русскими; если впоследствии он появился с огромным коли­чеством запасов и, потеряв их, должен был бежать, то, явив­шись без этих запасов, убежал бы так же скоро. Пожарский не мог не знать положения враждебных сил под Москвою, пото­му что и троицкие власти и выстовщики из-под Москвы ему об этом сообщали. Напротив, как мы уже показали, медлить под Ярославлем целое лето, как сделал Пожарский, значило подвергать и себя, и все русское дело вРзможности больших затруднений и опасностей. Правда, на счастье Руси не случи­лось того, чего так боялись троицкие власти и чего так желали засевшие в московском Кремле враги; но этого не случилось никак не по усмотрению русского военачальника: последний не мог предвидеть и рассчитать наперед, что король с свежим войском не придет к Москве ранее конца года: Пожарский не мог знать о несостоятельности короля Сигизмунда, когда и поляки, сидевшие в Кремле, и Ходкевич с своими литвинами надеялись, что король приедет и поправит свое дело в Москов­ском государстве. Ближайшая цель Ходкевича состояла в том, чтоб как можно более привезти гарнизону запасов, чтоб гар­низон мог продержаться в Москве до прибытия короля; бли­жайшая цель Пожарского должна была состоять в том, чтоб не допустить Ходкевича исполнить свое намерение, а гарни­зон принудить как можно скорее к сдаче и, до ожидаемого по­явления короля, удержать столицу в своих руках.

Несмотря на неоднократное увещание троицких вла­стей, Пожарский, даже решившись выступить из Ярослав­ля, шел к Москве чрезвычайно медленно, сворачивал с дороги, ездил в Суздаль кланяться гробам своих отцов, а между тем не только троицкие власти, но и-ратные земские люди, которые прежде него пришли к Москве, умоляли его идти скорее. Ходкевич в это время успел окончить свое дело, набрать запасов в достаточном количестве, собратв свое распущенное на фуражировку войско и благополучно приблизиться к столице. Пожарский прибыл к ней- в одно время с Ходкевичем.

Столкновение с Ходкевичем, однако, окончилось благо­приятно для руСских. У Ходкевича отняли возы с продо­вольствием. Этим были погублены все плоды его летних операций. Не доставил он гарнизону запасов, кроме не­большого количества, не было у него ничего для прокорм­ления своего войска. Ходкевич должен был поневоле удалиться, тем более, что его буйное и голодное жолиерст- во угрожало бунтом. Отбой возов с запасами был самое крупное и важнейшее дело русских. Но его совершили, главным образом, казаки, находившиеся под начальством князя Трубецкого, а не Пожарский. После ухода Ходкевича русские осаждали поляков в Кремле в течение двух меся­цев. Ужасный голод, доходивший до того, что жолнеры ПО­жирали друг друга, принудил их к сдаче. Надобно беспристрастно сказать, что в этом случае ошибки поляков и, главное, неприсылка помощи в свое время порешили де­ло в пользу русских. Да и вообще поляки, с которыми тогда боролась Русь, вели себя до такой степени бессмысленно, так мало у них было согласия, искусства, сознания цели, и, напротив, все у них происходило так некстати, не вов­ремя, что они были страшны для Руси только потому, что ее политический состав был в совершенном расстройстве и внутренние общественные связи порвались от долгих беспо­рядков. При малейшем водворении порядка и согласия по­ляков не трудно было прогнать. Мы не думаем, однако, считать вообще Польшу неопасною для московской Руси. Стоило только сосредоточить наличные силы Польши, да­вавшие ей перевес перед Московским государством уже по превосходству образованности, стоило явиться в Польше уму, который бы сумел воспользоваться этими силами кста­ти — Русь была бы подавлена. Называя поляков слабыми врагами, мы имеем в виду только те условия, в которых находилась Польша в 1612-м году. Сигизмунду не давали денег на войну; в Польше хоть и хвастали тем, что побили москвитян, но вовсе неохотно смотрели на успехи Сигиз- мунда, считая усиление могущества короля опасным для шляхетской свободы. Война с Московским государством бы­ла вовсе не популярна в тогдашнем шляхетском обществе, уже терявшем прежний дух предприимчивости, удальства, отваги и создавшем се.бе другой идеал — веселого, ленивого довольства рабовладельческой республики. Воевавшие у нас польские войска состояли из наемников, без чувства долга по отношению к отечеству, руководимых только страстью к грабежу и веселому военному буйству, которое в тот век пленяло молодежь, особенно ту, которая приходила в бед­ность и крайность от развратной жизни. Кварцяное войско состояло не из одних поляков; напротив, в том польском войске, которое находилось тогда в Москве, было более не­мцев, чем поляков. Всегда несогласные между собою, алч­ные, корыстолюбивые, эти наемные воины подчас были храбры и стойки, но не терпели дисциплины и, при малей­шем неудовлетворении своих желаний, бунтовали, а как польское правительство очень часто отличалось неисправ­ностью в уплате жалованья, то такие бунты были делом обычным; и, как известно, по окончании московской вой­ны, эти наемники стали разорять Польшу почти так же, как прежде разоряли Московское государство. Вдобавок во­еначальники, польские паны, постоянно были не в ладах друг с другом. Ходкевич был соперник Якуба Потоцкого, а через него ненавидел и племянника его Струся, начальст­вовавшего кремлевским гарнизоном; говорили, что Ходке­вич без сожаления, даже с тайным удовольствием, оставил Струся на произвол судьбы. Такого рода военные силы не могли выдержать борьбы с единодушным восстанием на­рода.

В деле победы, одержанной под Москвою, Пожарский почти не показал своей личности, по крайней мере, на­сколько сообщают нам источники. Но, может быть, они укажут нам, как много он сделал для другой спасительной цели — для устроения Руси, для соединения русских сил воедино? Быть может, не будучи особенно великим полко­водцем, он был великим гражданином и государственным человеком? К сожалению, тогдашние источники и в этом отношении не сообщают нам ничего. Мы знаем только, что под его предводительством происходили ссоры, несогласия, и он долю не мог с ними сладить. Прямо возводить на него

вину мы не имеем права, потому что ничего об эт0м не. дошло до нас, кроме общих мест, возбуждающих вопросы, на которые мы не в состоянии дать ответы. Быть может, в этот период Пожарский оказал какие-нибудь важные услу­га отечеству, но мы о них не знаем, а чего мы не знаем, о том не в силах рассуждать и делать какие-либо заключе­ния.

Со взятием Москвы оканчивается первостепенная роль Пожарского. С этого времени до самого избрания в цари Михаила Федоровича он уже не стоит на челе безгосудар- ной Руси. В грамотах пишется в начале не его имя, как делалось прежде, а имя князя Дмитрия Тимофеевича Тру­бецкого; имя Пожарского стоит вторым в товарищах. Отто­го ли так сталось, что Трубецкой был боярин, хотя пожалованный в этот сан Тушинским вором, а все-таки — боярин; оттого ли, что род Трубецкого был знатнее рода Пожарского, красуясь целым рядом государственных лю­дей; оттого ли, что сам князь Дмитрий Тимофеевич Тру­бецкой стоял непоколебимо под Москвою с марта 1611-го г. и воевал против поляков, а князь Дмитрий Михайлович Пожарский прибьіл незадолго пред тем; оттого ли, наконец, что победу над Ходкевичем Трубецкой, начальствовавший казаками, приписывал себе? Выть может, все эти условия вместе поставили имя князя Трубецкого выше имени князя Пожарского. Мы подлинно не знаем, как относился к делу избрания в цари Михаила Федоровича человек, которого судьба выдвинула вперед, поставила на короткое время во главе Русской Земли. Он не был в числе послов, ездивших к царю Михаилу Федоровичу с просьбою от Земского Со­бора принять царский венец. Ни во время прибытия царя в столицу, ни во время его венчания Пожарский не выка­зал себя ничем. ■

Новый царь возвел его из стольников в бояре, но заме­чательно, что существеннейшие награды, состоявшие в вот­чинах, Пожарский получил главным образом уже после, по возвращении Филарета, тогда как Трубецкой был награж­ден гораздо раньше и гораздо щедрее Пожарского.

Князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой получил бога­тейшую область Вагу, которая некогда составляла источник богатств и материальной силы Бориса Годунова. Грамота на владение этою областью дана была ему еще до царского избрания Земским Собором, и Пожарский был в числе под­писавших ее. В ней, между прочим, выставляется важней­шею заслугою князя Дмитрия Тимофеевича отбитие возов с запасами у Ходкевича, и при воспоминании об этом со­бытии не упоминается о князе Дмитрии Михайловиче По­жарском, тогда как при исчислении других дел Трубецкого, совершенных после прибытия под Москву Пожарского, го­ворится и о последнем, но всегда как о втором лице, ниже Трубецкого. Во все царствование Михаила Федоровича мы не видим Пожарского ни особенно близким к царю совет­ником, ни с особенно важными государственными поруче­ниями, ни главным военачальником: он исправляет более второстепенные поручения. В 1614-м году он воюет с Ли­совским и скоро оставляет службу по болезни. В 1618-м году мы встречаем его в Боровске против Владислава; он здесь не главное лицо; он пропускает врагов, не делает ничего выходящего из ряда, хотя и не совершает ничего такого, что бы ему следовало поставить особенно в вину. В 1621-м году мы видим его управляющим разбойным При­казом. В 1628-м году он назначен был воеводою в Новго­род, но в 1631-м сменил его там князь Сулешев; в 1635-м году заведовал судным Приказом, в 1638-м году был вое­водою в Переяславле-Рязанском и в следующем году был- сменен князем Репниным. В остальное время мы встречаем его большею частью в Москве. Он был приглашаем к цар­скому столу в числе других бояр, но нельзя сказать, чтоб очень часто: проходили месяцы, когда имя его не упомина­ется в числе приглашенных, хотя он находился в Москве. В ответах с послами он был редко — не более трех или четырех раз, и всегда только в товарищах. Мы видим в нем знатного человека, но не из первых, не из влиятельных между знатными. Уже в 1614-м году, по поводу местниче­ства с Борисом Салтыковым, царь, «говоря с бояры, велел боярина князя Дмитрея Пожарского вывесть в город и ве­лел его князь Дмитрея за бесчестье боярина Бориса Салты­кова выдать Борису головою». Как ни сильны были обычаи местничества, но все-таки из этого видно, что царь не счи­тал за Пожарским особых великих заслуг отечеству, кото­рые бы выводили его из ряда других. В свое время не считали его, подобно тому, как считают в наше время, главным героем, освободителем и спасителем Руси. В гла­зах современников это был человек «честный>> в том смыс­ле, какой это прилагательное имело в то время, но один из многих честных. Никто не заметил и не передал года его кончины, только потому, что с осени 1641-го имя Пожар­ского перестало являться в дворцовых разрядах, можно за­ключить, что около этого времени его не стало на свете. Таким образом, держась строго источников, мы должны представить себе Пожарского совсем не таким лицом, ка,.

ким мы привыкли представлять его себе; мы и не замечали, что образ его создан нашим воображением по скудости ис­точников... Это не более, как неясная тень, подобная мно­жеству других теней, в виде которых наши источники передали потомству исторических деятелей прошлого вре­мени!.

III

Несколько яснее представляется нам образ другого зна­менитого деятеля конца Смутной эпохи, неразлучного в нашей истории с Пожарским — Козьмы Минича Сухоруко­го, известного под сокращенным прозвищем Минина (по общеупотребительному у великорусов способу называть людей по отчеству — Иванов, Петров, Лукин, Силин и т. п.). Благодаря некоторым, хотя коротким и отрывочным, но резким и характерным признакам мы можем, хотя при­близительно, составить себе представление об этой лично­сти как о живом человеке. Нам прежде всего помогает известие о том, как во время первого собрания нижегород­цев по случаю^ чтения грамоты, прислаиной троицким ар­химандритом Дионисием, Минин заявил народу, что ему были видения, явился- св. Сергий: — сказал соперник его Биркин, как бы холодною водою окативший восторженное заяв л ение Козьмы Мини - на. — «Молчи!» — сказал ему Козьма Минин и тихо при.,. грозил объявить православным то, что знал за Биркиным; и Биркин должен был замолчать.

Достоверность этого сказания с первого взгляда не без основания можно подвергнуть сомнению. Если Минин про­изнес свои слова Биркину тихо, то кто же слышал их и каким образом они сделались известными и попали в исто­рический источник? Но, с другой стороны, рассмотревши обстоятельства дела, мы должны будем признать, что это было возможно. Биркин заявил свое сомнение в справедли­вости чудесных видений Минина гласно; все это слышали; но вслед затем после короткого тихого изречения, сказан­ного ему Мининым, может быть, даже после одного слова, сопровождаемого взглядом, который Биркин должен был понять, это сомнение уже не раздавалось. Знавшие, кто такой Биркин, или считавшие его человеком с предосуди­тельными поступками, сейчас поняли, в чем тут дело; на­конец, и сам Минин своим приятелям мог впоследствии сказать, что заставил Биркина замолчать. Остается необъ­яснимым одно — почему Минин не обличил Биркина тогда же, если знал за ним дурное? Можно допустить несколько причин и соображений, одинаково вероятных. Как бы то ни было, мы не видим необходимости отрицать фактическую верность этого известия, тем более, что и выдумывать его не было причины и повода. Оно не служило ни к пользе, ни ко вреду Минина. Тот, кто сообщил о сомнении Бирки­на и о тайном замечании, сделанном ему Мининым, не заподозревал через то добросовестности заявлений Минина о виденных им знамениях. Весь склад этого сказания пока­зывает, что оно составлено во время, близкое к описывае­мым событиям. Мы видим в Козьме Минине человека тонкого и хитрого, сознававшего, что он по уму стоит выше той толпы, на которую вознамерился действовать. Он из­брал верный путь овладеть этою толпою: надобно было ух­ватиться за ее благочестивое легковерие, надобно было показать себя человеком, осененным благодатью религиоз­нЫх видений, навести на слушателей обаяние чудесности, и, таким образом, внушить ув аж ение к сво им речам и со­ветам и заставить покоряться свѳей воле. Так поступал ког­да-то иерей Сильвестр с немногоумным царем Иваном Васильевичем, и Курбский оправдывал его примером тех родителей, которые приказывают стращать детей вымыш­ленными пугалами. Умные люди старого времени не счита­ли безнравственным делом подчас обманывать людей чуде­сами для хорошей цели. Так поступил и Минин с целью двинуть и повести народ на великое и благое дело спасения земли Русской. Не он был первый. Чудесные видения были тогда в большом ходу, несмотря на то, что о вымышленно.. сти некоторых тогда же узнавали. Измученный народ уже не доверял человеческим силам, ожидал помощи только свыше и не стал бы слушать никакого умного совета и уве­щания, если не видел на нем печати чудесности. Минину, для успеха, непременно было нужно начать с того, с чего он начал. Минин, как видно, хорошо и в разных видах понимал человеческую природу и сообразно этому взвеши­вал шаги свои. Он знал, что значит расположение толпы: она увлечется его речами, поверит его видениям, слепо от­дастся ему на волю и последует за ним; но потом, когда почувствует неизбежную тяжесть от его руководства, тогда, по наущению какого-нибудь Биркина, отстанет от него, из­менит общему делу. Нижегородцы просили его быть' над ними старшим человеком, но Минин сообразил, что следует поставить их в большую необходимость избрать его стар­шим и повиноваться ему. Он сначала предложил в предво­дители будущей ратной силы князя Дмитрия Михайловича Пожарского; мы думаем, что Минин уже прежде сносился с ним, по крайней мере несомненно знал его близко. По­жарский, как известно, соглашаясь принять начальство, за­явил о необходимости избрать выборного человека для сбора казны и прямо указал на Минина. Тогда нижегород­цы, избрав Пожарского, естественно не только расположе­ны быЛи, но уже должны были выбрать того, кого желал приглашаемый военачальник. Принялись просить Минина. Минин отказывался для того, чтоб его более просили и тем более предоставили ему власти; наконец он согласился не иначе, как выговоривши себе крепкую диктатуру.

Кому не известны много ваз повторенные в разных кни­гах слова, произнесенные Мининым при первом возбужде­нии нижегородцев: . Некоторые считали эти слова од­ним риторством. Нам кажется, эти слова имели действи­тельный, буквальный' и притом тяжелый смысл; они объясняются тем, как поступал Минин после того, как По­жарский согласился принять начальство над предполагае­мым ополчением, а Минин был избран выборным человеком. Он потребовал рукоприкладства в том, чтобы слушаться во всем его и князя Пожарскло, ни в чем не цротивиться, давать деньги на жалованье ратным людям, а если денег не будет, то силою брать животы и продавать, даже жен и детей закладывать.

Здесь открывается нам еще новая сторона характера Минина. Это был человек с крепкою волею, крутого нрава, человек в полном значении слова практичный, — один из тех типов политических деятелей, которые избирают самый ближайший и легчайший путь, ведущий к цели, не оста­навливаясь ни перед какими бы то ни было тягостями и бедствиями, могущими от этого возникнуть для других, не заботясь о том, что произойдет после, лишь бы скорее была достигнута намеченная цель. Выгнать поляков — то была цель; для нее необходимо было войско, а на войско необ­ходимы были деньги. Если они у кого были, то разве у богатых купцов и вообще посадских; но в те времена, как нам известно, люди, копившие деньги, скрывали их, пря­тали в земле, а сами ходили и жили черно, показывая вид, что у них нет богатства, — иначе либо власти отнимут, либо воры и разбойники похитят; в Смутное время подавно денежным людям надобно было так поступать. Но как вы­тянуть денег от таких людей, чтобы потом пустить в оборот для общего дела? Добровольно отдадут немногие из них, а насильно взять нельзя, потому что они у них зарыты где- нибудь в земле. Раздражать богачей было бетолезно, да притом и сам Минин, очевидно, принадлежал к их среде; он был >. С тех пор Печерский монастырь противозаконно завладел Толо- концевским. В Смутное время толоконцевские бортники жаловались на такое неправое завладение в Приказ Боль­шого дворца Борису Михайловичу Салтыкову да Ивану Бо­лотникову. Февраля 22-го 1612 года послан был произвести обыск некто Антон Рыбушкин. По обыску оказалось, что толоконцевцы были вполне правы; монастырь был госуда­рево строенье, а не Печерского монастыря, но нижегород­ские посадские старосты Андрей Марков и Кузьма Минин Сухорук, . Если бы шло дело об одной , то и возражать было бы неуместно. Отчего ж не верить, если от этого тепло и приятно? Но когда собственную веру вы­дают нам за правду о Сусанине и когда, поэтому, приводят новые факты в качестве-исторических, то мы считаем обя­занностью подвергнуть их критике и сообразить: можно ли, в самом деле, признать их достоверность.

Г. Дорогобужинов сообщает записку протоиерея села Домнина Успенской церкви. Алексея Домнинского. В ней сообщаются следующие Степанова, а сей был внук домнинскому же священнику Фотию Евсевьеву, самовидцу описываемого события. Он в жалованной грамоте значится дьячком-и наименован тором. Это я знаю потому, что от того же родоначальника происхожу и имею на то документы. Дом- нинские старые крестьяне тоже говорили, что Сусанин был старостою).

; 4) Паны его мучили и кроили из спины ремни, чтобы

он сказал им про царя Михаила Федоровича, но он их об­манул и провел лесами и оврагами на Чистое Болото к селу Исупову.

5) Там его изрубили неприятели на мелкие части.

6) Царь Михаил Федорович сам складывал в гроб из­рубленные части.

7) Сусанин погребен под церковью, и туда каждого дня ходили в старину петь панихиды.

8) Дочь Сусанина Степанида каждогодно ездила в го­род Москву в гости (протоиерей замечает, что, вместо Ан- тониды, молва ошибочно называет ее Степанидою).

9) Крестьянам тогда житье было самое хорошее.

10) Мать царя Михаила Федоровича наказывала малви- тинским крестьянам не обижать ее крестьян.

11) Ах, матушка наша была Оксинья Ивановна!

12) Царя Михаила Федоровича правожали крестьяне из Домнина в обозе с сеном (из опасения — замечает -отец протоиерей — чтобы на дороге не случилось такой же смертной опасности, как и в Домнине).

13) Много припасено было Сусаниным про царя Миха­ила Федоровича ям, т. с. тайных мест в земле.

14) Царь Михаил Федорович закрыт был от панов в сго­ревшем овине (здесь от. протоиерей присовокупляет: ). В истории о Костроме князя Козловского (1840 г., стр. 157) напечатано: , сказано, что Су­санин увез Михаила в свою деревню Деревнище и там скрыл его в яме овина, за два дня перед тем сгоревшего, закидав об­горелыми бревнами, а по-моему, за два дня перед тем сгорел овин не случайно, а нарочно зажжен; увез в свою деревню Де­ревнище; по-моему, Сусанин, явившийся к великой старице, вскоре по прибытии ее из Москвы в Кострому, с отчетами вот­чинными, нашед се в смертельном страхе, по случаю прибыв­ших в Кострому поляков и узнавши все се тесные обстоятельства, сам выпросил Михаила Федоровича к себе в Домнина с клятвою сохранить его во что бы ни стало, а приве­зя в Домнино, наказал зятю своему перевезть его, когда от­кроется удобный случай, из Домнина в Деревнище. — это, кажется, означает, что Су­санин привез Михаила Федоровича только за два дня до при­бытия поляков и при том так скрытно, что никто про него не знал, кроме зятя и дочери.

15) Сусанин, по прибытии панов в Домнино, угощал их х лебом-солью.

1 6) Сверх того недавно слышал я от одного старика сле­дующий рассказ. Хотели было убить царя Михаила Федо­ровича паны и гнались за ним от Москвы до Костромы: «там сказали ему: никто, кроме Ивана Сусанина, тебя спа­сти не может». И приехали было паны в село Домнино с собаками, спрашивали Сусанина про царя Михаила Федо­ровича, мучили его и кроили из спины ремни, но он им не сказал про него и увез в лес да в овраги, а оттуда на Чистое Болото; там бросился было он через реку, но враги схватили его и изрубили на мелкие части.

Народные предания, переходя из уст в уста, от поколе­ния к поколению, подвергаясь влиянию фантазии и случай­ным переделкам вследствие запамятования, сами по себе есть такой источник, который более важен для определения народного воззрения на события, чем для узнания факти­ческой правды. В последнем отношении ими можно пользо­ваться только с самою крайнею осторожностью.

Каким путем переходили выше приведеиные известия о Сусанине, которые названы народными преданиями?

'Тот же о. протоиерей «неизлишним делом считает ска­зать, что крестьяне села Домнина все суть недавние жиль­цы оного; они все переселились в него из разных селений после перехода монастырских имений в государственное ве­домство, а прежде сего перехода в селе Домнине крестьян не было; зато священники в нем были тутошние все уро­женцы и притом с незапамятных времен от одного рода, а потому неудивительно, что сии предания перешли от них к крестьянам. Родитель мой (говорит о. протоиерей в выно­ске) и его предместник происходили от двух братьев, свя­щенствовавших в Домнине около 1700 г., Матфея и Василья Стефановых, из коих первый Матфей первому (ро­дителю автора) был прадед, а второй Василий предместни­ку родителя автора был дед; а оных священников дед, тоже домнинский священник, Фотий Евсевьев был самовидцем описываемого события».

Значит, крестьяне села Дом:н'Ина в своих народных пре­даниях повторяют только то, что слышали, как думает o> протоиерей, от священников, которые все происходили OT одного рода.

Мы не в состоянии поверить генеалогии и последова­тельности священников села Домнина, но верим на слово о. протоиерею, тем более, что верим и в его добросовестность: происходя из того же рода, из которого перешли в народ предания, он однако ничего не получил от членов своего рода относительно Сусанина и его подвигов, кроме того; что слыхал от двоюродного деда своего, что Сусанин был вотчинным старостою. И более ничего. Сам г. Дорогобужи­нов говорит: «родитель (отца протоиерея) относился до­вольно безучастно к подвигу Сусанина; спросили у него крестьяне — он рассказал им что знал; не спрашивал сын смолоду, пока жив был отец — последний не счел и нуж­ным по собственному побуждению говорить ему об этом. Если б нынешний отец протоиерей был менее добросове­стен, — ему ничего бы не стоило сказать: так я слыхал от отца и деда — и делу конец. Тут было бы фамильное пре­дание, но он этого не говорил;' он передает только то, что слыхал в качестве народных пересказов, и только полагает, что последние перешли к крестьянам от священников. Но' странно! Если у священников села Домнина было так мало интереса к памяти Сусанина, что сын не слыхал о нем подробностей от отца, то как могли быть счастливее и лю­бознательнее в этом отношении крестьяне? Если только преемственность священнического сана в селе Домнине, ос­таваясь в одном роде, что-нибудь да значила для Сусанин- скай истории, то рассказы о ней должны были переходить от отцов к детям; мы же, напротив, встречаем то многозна­менательное обстоятельство, что один из членов этого рода, желая сказать что-нибудь о Сусанине, должен ловить рас­сказы крестьян и почти ничего не в силах вынести из своей фамильной сокровищницы. Кто же поручится, что и преж­ние священники села Домнина передавали своим ближай­шим потомкам более сведений о Сусанине, чем мог получить от своих родных почтенный отец протоиерей Алексей? Если же сомнительно, чтобы предания о Сусани­не в одном и том же роде переходили от старших членов рода к младшим, то сомнительно, чтоб они и сохранились в этом роде. Сам г. Дорогобужинов, выставив, как оружие против нас, возможность преемственного сохранения пре­даний о Сусанине в роде, из которого лица были священ­никами в с. Домнине, очень добросовестно поражает тем же оружием себя самого. Он говорит: по­казывают, что отец Алексей не все предания слышал от тех, которые были близки к его родителю и его предмест­нику: если так, то, следовательно, не все эти предания мог­ли исходить из архива фамильных воспоминаний священнического рода, и хотя отец Алексей полагает, что эти предания перешли к крестьянам от лиц того рода, к которому он сам принадлежал, но это не более, как пред­положение, тем более, что добросовестный отец Алексей хотя и заметил, что многие, говорившие с ним о Сусанине, были близки к его родителю и его предместнику, однако, не уверяет нас положительно, что они от последних слы­шали то, что рассказывали.

Читатели ясно могут видеть, что источник преданий очень мутен и неясен. Рассмотрим самые предания по их содержанию.

Отец протоиерей, говоря, что все крестьяне села Дом­нина недавние жильцы и прежде всего в селе Домнине кре­стьян не было, объясняет, что и при Сусанине в селе Домнине не было крестьян. Г. Дорогобужинов, ухватив­шись за это, говорит: «вот и ответ на слова г. Костомарова: если поляки пришли в село Домнино, где находился в то время царь, то уж конечно нашли в этом селе не одного Сусанина, который был притом житель не самого села, но выселка. В таком случае они пытали бы и мучили не одно лицо, а многих». Отчего же не допустить, — замечает

г. Дорогобужинов, — что в момент подвига Домнино было .. не село с десятками или сотнями жильцов, а просто поме­щичья усадьба, приказанная одному крестьянину Сусани­ну?» Но разве была возможность, чтобы в помещичьей усадьбе тогдашнего знатного боярина был всего-навсего один человек, и чтобы при этом там находился сам боярин, да еще какой боярин, —.тот, кого избирали в цари! Это утверждать было бы до крайности нелепо, и вот думают замазать эту нелепость другою. В записке или своде пре­даний, составленном отцом Алексеем, рассказьгаается, что Михаил Федорович был в Костроме (где ему и подобало быть по истории); вдруг «враги царства русского»' прибыли в предместье Костромы, и в это время явился Сусанин, управитель-староста домнинской вотчины, и сказал Марфе Ивановне: «Отдай мне Михаила Федоровича, я сохраню его для святой России и пр. Михаил Федорович, с согласия матери, в крестьянской одежде, выехал из города и прибыл в Домнина ночью же, без всякой огласки. Здесь он тотчас скрылся на дворе в подземном тайнике и закрыт был ко­ровьими яслями, а Сусанин каждый раз с самого раннего утра до позднего вечера уходил в лес рубить дрова. Мы не знаем — предание ли это, или это, как и вероятно, ком­ментарии отца Алексея на предания (в числе преданий это не помещено), во всяком случае измыслить такой истори­ческий роман могли только люди, малосведущие в истории. Едва ли сообразно с бытом и обычаями времени, чтоб от опасности бежали из города в необитаемую усадьбу, тогда как, наоборот, заслышавши о приближении врагов, люди из сел и деревень бежали в. города? Сообразно ли с здравым смыслом, чтобы мать юноши, кандидата в цари, отпустила его с одним крестьянином Бог знает куда? И когда это бы-. ло, и какие это были враги? В «Записке или своде пре­даний>> говорится, что это происходило после того, как «В Москве все чины соединились в одну думу: быть царем Ми­хаилу Федоровичу Романову, весть сия о предназначении Михаила Федоровича на царство скоро донеслась в непри­ятельскую армию»; не опуская из вида главной дели: поко­рить Россию польской державе, там, в воинском совете, положили послать отряд смелых охотников в Кострому для погубления Михаила Федоровича, и эти «известия, как о назначении Михаила Федоровича на царство, так и о по­сланных польских злодеях для погубления его, дошли до Марфы Ивановны в то самое время, когда враги царства русского прибыли уже в предместье Костромы и через сво­их доброхотов изыскивали средства к исполнению своего намерения>>. Но после избрания Михаила (22 фсвр.) до прибытия послов в Кострому (10 марта) никак не могла дойти весть в Польшу (а неприятсльской армии в России не было); не могли, вследствие этого, послать в Кострому отряд смелых охотников, и смелые охотники не могли дой­ти до Костромы; наконец, нам достоверно известно, что Марфа Ивановна получила весть об избрании сына через послов, прибывших в Кострому с значительным отрядом, который был бы в состоянии защищать новоизбранного ца­ря удобнее, чем крестьянин Сусанин. Если б все это было в самом деле народное предание (в чем мы сомневаемся), то оно не имело бы никакой фактической достоверности, а если это комментарий, то он показывает столько же неве­жество, сколько большую несообразительность его состави­телей.

В так называемых

1871 года, видна во всем. . Есть ли какая-нибудь физи­ческая возможность человеку, с которого кроили ремни, хо­дить несколько верст! Статочное ли дело, чтобы в боярской усадьбе не было, как толкуют, живой души, кроме Сусанина? Если бы Сусанин был так близок царю Михаилу Федоровичу, возможное-ли дело, чтоб царь только через восемь лет награ­дил семью его и притом таким скудным образом? А каждогод­ные поездки дочери Сусанина в Москву в гости? К кому она ездила в гости? К царю? Здесь чересчур видно крестьянски- патриархальное представление об условиях жизни! Обратим, наконец, внимание на то, что Сусанин погребен под церковью и туда каждого дня ходили в старину петь панихиды». Если так, то, значит, под церковью был погреб. Действительно, о. протоиерей говорит: «С южной стороны под придел Успения Божией Матери построен бьіл только вход, дверь коего от дол­говременности так была угружена в землю, что при сломке церкви виден был верхний косяк. Предание же говорит, что туда под церковь ходили петь панихиды». И в самом деле, по­сле разборки церкви, под приделом Успения Божией Матери, в том же 1831-м году при взрытии могилы для умершего мла­денца в глубине земли открыт был гроб, и в нем остатки му­жеского тела: тело сие было похоронено у самой цер­ковной стены, при распространении же церкви закрыто было приделом Успения Божией Матери. На всем пространстве, какое занимала церковь своим зданием, кроме означенной, ни одной могилы не открыто. Отец протоиерей не говорит нам прямо, что это Сусанин, но оставляет читателям самим дога­даться. «Что касается могилы, найденной мною в 1831-м го­ду — замечает он — то совершенно не лгу, и сохрани меня Боже лгать при-конце жизни на истину, хотя на историче­скую». Но если это Сусанин, то как попала в гроб его чайная чашка? В то время не только у крестьян, у бояр не было такого ррда вещей, да и не было в них нужды! Очевидно, могила — времени более позднейшего. Заметим, что если над могилою Сусанина служили панихиды, а потом перестали, то это зна­чит, что и воспоминания о нем исчезли у священников.

Нельзя не поблагодарить отца Алексея за сообщение публике этих преданий. Повторим, что нимало не сомнева­емся в его добросовестности не только относительно пре­даний, но и относительно составленной им записки или

свода преданий. Веря им вполне, он сшивал их произволь­но, починял заплатами собственного измышления и посту­пал добросовестно: не его вина, что он не умел иначе относиться к этим материалам и обращаться с ними; не его вина, что распространить короткие и отрывочные сказания силою своего воображения для него не значило «лгать на истину, хотя на историческую».

Но какого рода эти предания: древние ли они или срав­нительно позднейшего изобретения, и могут ли они в какой бы то ни было степени указывать на действительно совер­шавшиеся факты?

Г. Дорогобужинов сильно хочет опровергнуть высказан­ное в статье , напечатанной в 1-м томе «Исторических Монографий и Исследований», мнение о том, что книжные вымыслы могли распространяться в на­роде. Но он не точно говорит, будто в этой статье вообще «предание о Сусанине», если оно есть в народе, непременно признается пришедшим из книг, разобранных по отноше­нию к Сусанину в этой статье. Не о предании вообще там говорилось, а о том образе, в каком излагалась в книгах история Сусанина.

Предания, сообщенные о. протоиереем, отличны от этой истории и не заимствованы целиком прямо из тех книг, о которых шла речь; но и это не упрочивает однако за ними древности, не освобождает их от влияния книжности на их составление и еще более — не дает им никакого права за­нять место между источниками русской истории. За проис­хождением их нет ни признаков, ни доводов древности; они не истекают из архива фамильных преданий священство­вавшего рода; иначе отцу протоиерею нечего бы упираться на них: ему достаточно было привести то, что он слыхал не от крестьян, а от своих родных; да наконец мы думаем, что если бы предания о Сусанине интересовали членов священ­ствовавшего рода, то ранее отца Алексея нашелся бы кто- нибудь из этого рода, который написал бы то, что знал, если не для себя, то для других. Не заимствовавши этих преданий из фамильных родовых воспоминаний священни­ков, крестьяне села Домнина не получили их и в качестве местных воспоминаний от своих предков; сам же о. Алексей полагает, что они, как люди недавние, могли слышать об этом только от священников.

Жители окрестностей Костромы естественно должны знать имя Сусанина. Во-первых, существуют крестьяне, пользующиеся льготами за подвиг Сусанина; во-вторых, в Костроме есть памятник с барельефными изображениями события в том виде, в каком его рассказывали книжники. Конечно, очень многие из окрестностей бывали в Костроме и видали этот памятник, слыхали, что такое он означает и для чего поставлен, а тем самым знакомились, хотя в ос­новных чертах, с историей Сусанина. Всякий, учившийся на Руси истории, наверно знает о Сусанине, а в Костроме, где с его именем соединяется местный интерес, вероятно, знает о нем всякий грамотный; от грамотных узнают и не­грамотные... тут не нужно никакою Макферсона, как гово­рит г. Дорогобужинов. Проникая в сельский народ, эта история естественно облеклась в образ предания и видоиз­менилась сообразно крестьяцским представлениям: ясно, что ясли, обоз с сеном, овин, собирание собственными ру­ками царя частей тела, поездки Степаниды в Москву в го­сти — все это измышления крестьянской фантазии, при неизбежном влиянии крестьянского кругозора.

Итак, после напечатанной во 2-й кн. «Р. Архива» статьи «Правда о Сусанине» мы знаем об этом лице не больше того, сколько прежде знали, а именно: что в 1619-м году Богдан Сабинин получил от царя Михаила Федоровича обельную грамоту за своего тестя Ивана Сусанина, которо­го польские и литовские люди пытали, желая доведаться от него, где находился царь Михаил Федорович и, не допро­сившись, замучили до смерти! Затем всякие подробности, выдуманные и, как оказывается, до сих пор выдумываемые, следует выбросить из истории, — подобно тому, как и мно­гое еще придется выбросить из отечественной истории, если дружно приняться чистить авгиеву конюшню.