<<
>>

КТО БЫЛ ПЕРВЫЙ ЛЖЕДМИТРИЙ?

(Историческое исследование)

Воорще а грамотах того времени не забо- ' тились о согласном свидетельстве, а Gbicmas-

ляли события смотря no обстоятельствам. (Соловьев. Ист. Рос.

IX, 23).

У нас общепринятое мнение о самозванце, царствовав­шем в Москве под именем Димитрия Ивановича, есть то, что он был чернец Чудова монастыря Гришка Отрепьев. Это мнение считалось и считается у нас как бы доказанным окончательно. Историк смутного времени Бутурлин выра­зился так: «первым Лжедимитрием в России был Отрепьев, и противоречить еще сему свойственно было бы только тем, кои, увлекаясь суетным мудрованием, тщатся опровергать все исторические истины единственно чтобы мыслить ина­че, чем мыслили их предшественники». (Ист. См. Вр. 1, 278). Между тем, до сих пор остались не разобранными, не исследованными и не поверенными места из источников, на которых основывается это мнение.

Наши летописные сказания и большая часть иностран­ных источников о смутной эпохе составлены уже впослед­ствии, а потому оценка взгляда их на этот вопрос зависит от- оценки первоначальных сведений, более близких как ко времени, так и к самому вопросу. Они считали загадочное лицо, о котором идет речь, тем или другим, на основании такого или иного образовавшегося мнения, и потому важ­нее всего добраться, как эти мнения сложились и откуд-а получили начало. п

Самозванец, как мы докажем впоследствии, появилс;я в польских владениях в 1600—1601 годах, а первые заявле­ния о том, что он — Гришка Отрепьев, явились в 1604 году и положительно — только к концу этого года. Первым про­тестом из Московского государства против него были две

грамоты от пограничных Черниговских воевод: одна-от кня­зя Михаила Кашина-Оболенского, другая от князя Татева. В обеих извещается, что называющий себя Дмитрием был беглый чернец; но он не называется Гришкою (Suppl. ad Hist. Russ. топит. 410). •

Из сношения наших бояр с польскими послами уже че­рез полтора года после воцарения Шуйского видно, что тог­да бояре указывали, будто в 1604 году они посылали для обличения самозванца дядю Гришки Отрепьева — Смирно- го-Отрепьева к панам, требуя очной ставки с племянником; но паны не допустили его до этого.

В ответ на это польские-- послы уличали их и объясняли, что Смирной-Отрепьев приезжал совсем по другим делам, с двумя грамотами: одна была к воеводе Виленскому с жалобою, что не посланы судьи со стороны короля для разбора дел о грабежах -и по­граничных недоразумениях, и другая — к Литовскому кан­цлеру о том/ что, вопреки прежним обычаям, берут с московских купцов новые поборы. О личности же Димит­рия не было ни слова; и даже сам Смирной не сказался, чем он был послан — посланником или гонцом, как всегда делалось; а в одной из грамот не упомянуто было и его имя. «Как же можно, — говорили поляки, — чтоб Смир­ной, с такими грамотами присланный о других совершенно делах, мог домогаться очной ставки с Димитрием, которого вы называете сыном его брата! Если ж бы он и домогался, то нельзя было ему поверить, когда в грамоте об нем не написано. Сверх того вы сами говорите, что посылали Смирного тогда уже, когда вор пошел в Северскую землю; то как же вам было искать его в чужом государстве? Если бы вы хотели добра вашему царю Борису, то следовало бы, как только весть разнеслась о воре, тотчас же снестись с королем и с сенаторами, писать об этом с точностью и представить очевидное свидетельство, а то вы прислали Смирного с поручением о другом совсем предмете — о де­лах пограничных, стоящих каких-нибудь несколько рублей, о таком же важном деле не поручали ему ни слова>>.

Эта протестация поляков заслуживает вероятия, потому что панам не было необходимости в этом случае говорить не- ^йравду. Если б Смирной приехал с поручением о самозванце, они бы все равно не могли удовлетворить его, и следователь­но — нечего было бы запираться, что не знали такого поруче- Н'ия. Притом же они не запирались, что Постник Огарев, вслед за Смирновым, а может быть — и в одно время приез­жавший в Польшу, имел поручение о Димитрии. И почему же no таковому важному государственному делу Смирного-От- репьева посылали московские бояре к польским панам, а не^ московский государь к польскому королю?

Постник Огарев, дворянин, послан был Борисом октября 14.

Паны в тех же самых и последующих сношениях объ­ясняли боярам, что этот посланник приезжал с грамотой от Бориса собственно о пограничных недоразумениях, но меж­ду прочим грамота касалась и того, что во владениях коро­ля находится беглый монах Гришка Отрепьев, называющийся Димитрием Углицким, и посылает грамоты в украинные города Московского государства. Приглашали короля поймать его и наказать. Король отвечал, что так как этот человек находится уже в пределах Московского государства, то там его удобнее поймать. (Дела Арх. Ин. Д. №N° 26, 27. Suppl. ad Hist. Russ. топ. 4l8).

В то же время в Разрядных книгах записано, что царю «учинилась весть (следовательно — в первый раз царь узнал), что нашелся в Литве вор, который называется Димитрием Уг­лицким>>. И тут же следует, заключение, что этот вор должен быть Гришка Отрепьев, сбежавший в 1603 году (ll 1) в Север­скую землю с чернецом Мисаилом Повадиным. Он пришел в Печерский монастырь и там разболелся, призвал игумена ис­поведоваться исознался ему, что он царевич Димитрий и хо­дит не пострижен в искусе, избегая царя Бориса. Игумен стал его чтить, объявил о нем и сказал королю.

Бояре, в сношениях своих с польскими послами, уже после убиения Лжедимитрия, ссылались еще на то, что пат­риарх посылал к воеводе киевскому, князю Острожскому, сына боярского Афанасия Пальчикова известить, что назы­вавший себя Димитрием и проживавший в его воеводст­ве — беглый монах-чернокнижник, и просил выдать его. Острожский, признавая беглеца истинным царевичем, не только не выдал, но задержал Пальчикова, а сын Остро- жского Януш томил его в оковах долгое время, также при­знавая бродягу царевичем. На это известие поляки отвечали, что не знают ничего о таком посольстве. Заме­тить следует, что и Константин Острожский и сын его Януш не мирволили самозванцу. В дневнике Борша (Py- '/Con. Библ. Генер. Штаба), бывшего в первом полчище, с которым претендент двинулся из Украины в московские владения, говорится, что они боялись даже, чтоб Остро-' жсцшй не ударил на них вооруженною силою, а на пере­праве через Днепр Острожский велел угнать прочь все суда и паромы. От князя Януша сохранилось того времени лись- мо (в Дел. Литовс'/С. Метр.}, где он' вовсе не одобряет намерений помогать Димитрию и не считает его истинным

царевичем. Потому нельзя поверить, чтобы Острожские задержали гонца патриархова, признавая самозванца на­стоящим царевичем.

Существует в списке напечатанный на 164 странице ІІ-го тома Румянцовских грамот приговор о высылке патриарших, митрополичьих, архиерейских и монастырских слуг на служ­бу, надписанный числом 12 июня 1604 года. Там Гришка От­репьев упомянут по имени, но число и месяц, означенные на приговоре, как и время его составления, неверны, ибо там го­ворится о вступлении самозванца в Московское государство тогда, когда он еще не вступал. Этот приговор мог состояться уже после половины августа 1604 года.

Если исключить сомнительные посольства Смирного и Пальчикова, то до 1605 года только в посольстве Постника Огарева и в приговоре о высылке на службу[26] видны шаги к тому, чтоб назвать самозванца определенным именем Гришки Отрепьева. Народу не говорили ничего о таинст­венном лице, старались даже не говорить с ним об этом, и ему не дозволяли о нем говорить. Между тем народ все более и более увлекался новизною.

В то время, когда успехи самозванца в Северской земле делали его очень опасным для Бориса, когда народные сим­патии склонялись повсюду на сторону Димитрия, необходи­мым сочли совершить повсеместный обряд проклятия над этим врагом Бориса. Но для этого нужно было объявить народу положительно, кто таков именно человек, взявший на себя роль Димитрия. И вот патриарх в январе 1605 года рассылает грамоту (А. Э. II, 78), где не ограничивается одним глухим намеком на то, что называвший себя Димит­рием есть Гришка, но рассказывает подробно его похожде­ния. «Этот человек звался в мире Юшка Богданов сын Отрепьев, проживал у Романовых во дворе, сделал какое-то преступление, достойное смертной казни и, избегая наказа­ния, постригся в чернцы, ходил по многим монастырям, был в Чудовом монастыре дьяконом, бывал у патриарха Иова во дворе для книжного письма, потом убежал из мо­настыря с двумя товарищами, монахами Варлаамом Яцким и Михаилом Повадиным>>.

, До сих пор патриарх говорит то, что ему- могло быть известно лично. Далее идут сведения, которые он мог иметь только получивши от других, а именно:

1) Чернеца Пимена, постриженника Смоленского мон(\.,-я стыря. .

2) Чернеца Венедикта, Троицкого монастыря.

3) Стефана иконника, ярославца, торговавшего в Киеве иконами. .

Пимен говорит, что он встретился с ним в Новгороде- Северском, — Григорий был с Варлаамом и Мисаилом По- вадиным; а Пимен проводил их за рубеж в Литовскую землю, а сам воротился назад в Московское государство.

Венедикт был в Киеве в Печерском монастыре и там видел Гришку в Печерском и Никольском и у князя Ост- рожского, воеводы киевского: Гришка- служил в дьяконском чине. Потом Гришка уклонился к люторам, впал в ересь и чернокнижие, стал есть мясо, связался с запорожцами и ушел из монастыря на Запорожье. Венедикт жаловался на него печерскому игумену, и тот послал к запорожцам взять его; тогда Гришка ушел ко князю Адаму Вишневецкому.

Стефан иконник видел Гришку в Киеве: он приходил к нему в лавку с запорожцами, тогда он дьяконил в Печер­ском и в Никольском монастырях и у князя Острожского.

Венедикт и Стефан иконник свидетельствовали, что Гришка, убежавши к Адаму Вишневецкому, там, по умыш- лению князей Вишневецких и по королевскому повелению, начал называться князем Димитрием Углицким.

Из этих известий невозможно вывести несомненно, чтоб самозванец, вошедший тогда в Северскую землю, был именно Гришка. Патриарху известно было только то, что был в Чудовам монастыре монах Гришка Отрепьев; он бе­жал в Литву, обыкновенный приют множества беглецов то­го времени. Сам патриарх более ничего сказать не в силах. Затем три его свидетеля что говорят? Первый вовсе не об­виняет Гришки в самозванстве. Остаются другие два. Но если дать им доверие как очевидцам, то они нам сообщают единственно то, что Гришка жил в Киеве в Печерском мо­настыре; а Венедикт прибавляет, что и вел себя дурно. Это они говорят как очевидцы. Что же до того, что Гришка ушел к Вишневецкому и там назвался Димитрием, то ни Венедикт, ни Стефан Иконник не называют себя очевидца­ми и свидетелями этого происшествия. Они не могут докат.; зать, что именно Гришка, а не другой кто-либо назвал сее'бД ' Димитрием у князя Адама Вишневецкого, как равно не до­казывают — откуда они знают, что Гришка ушел именно к Вишневецкому. Венедикт и Стефан не последовали за Гришкой, оставались в Киеве; Гришка также не сказал им, что пойдет к Вишневецкому. По собственному признанию

Венедикта, за ним из монастыря посылали, а он спрятался и ушел. Если он прятался, то без сомнения не открывал ему, куда он убежит. Следовательно, при самой полной до­бросовестности этих показаний, источник сообщенного здесь может быть только слух и собственное соображение. Венедикт и Стефан Иконник могли услышать, что про­явился называющий себя Димитрием Углицким, и, вспом­нив бежавшего бродягу Гришку, сообразили: уж не Гришка ли этот новоявленный Димитрий? Так могло быть только при полной дсбросовестности. Но сама грамота патриархова не признает за ними этого качества, напротив, называет их ворами: который товарищи его воры в Литву за рубеж его проводили и которые про него подлинно ведают, и в Литве с ним зналися. Если они воры, то есть преступ­ники, то, следовательно, могли ждать за воровство свое наказания. А в таком случае им было естественно'делать то, что может избавить их от наказания или облегчить его тяжесть. Таким делом и было — сообщить правительству вести, которые были для него необходимы; -а в то время иметь более или менее вероятные сведения, подтверждаю­щие, что самозванец — Гришка Отропьев, было делом пер­вой важности. Но о добросовестности трех бродяг мало можно толковать, когда тогдашние известия по этому делу, исходившие прямо от патриарха и других важных лиц раз­норечат между собою и передаваемое ими не согласуется с строгой истиной. Например, патриарх писал окружную гра­моту о проклятии Гришки, где выставил народу то, что ему было известно об этом лице, и скоро после того писал гра­моту в Вильно к католическому духовенству и в ней допу­стил противоречие тому, что писал своему народу. Так, в окружной всенародной грамоте, как выше сказано, было объявлено, что Гришка прежде своего пострижения заворо- вался, сделал что-то достойное смертной казни и, избегая ее, постригся в монахи. А в грамоте — к католическому духовенству, напротив, он пишет, что Гришка, уже по­стригшись, наделал преступлений и, избегая смертной каз­ни, ушел в Литву. Это изменение против прежнего известия, конечно, сделано с тою целью, чтобы более уро- нчть самозванца и оправдывать требование выдачи его. В Соборной грамоте ко князю Острожскому (Доп. I, 255) го­ворится, что Гришка, живучи в Чудове монастыре, был уличен в чернокнижестве, призываньи нечистых духов и отречении от Бога, и за то осужден не на смерть, а на тюремное заточение в Каменном монастыре. Сверх того в грамоте, отправленной в Польшу, сказано, что сам Иов

патриарх посвящал его в диаконы; а в окружной грамот.е этого не говорится, напротив — смысл выходит такой, что Гришка прежде поступления во двор к патриарху был дья­коном и был взят во двор уже носивши дьяконский чин: и был по многим монастырем и в Чудове во дьякон.ех, да у меня Иева патриарха во дворе для книжногО- письма побыл во дЬякон.ех же. На это могут возразить: патриарх мог ставить Гришку прежде, чем взял во двор. Посвящен­ный в диаконы Гришка ходил по разным монастырям, а потом уже взят во двор к патриарху. Но во-первых, если б патриарх его ставил, то конечно в Чудовам монастыре, и тогда в грамоте было бы поставлено имя Чудова монастыря прежде, а не после безыменных многих монастырей, здесь же изображается, что Гришка был в звании дьяконском во многих монастырях, а потом пришел в Чудов. Если же предположить, что Гришка был во многих монастырях не дьяконом, а пришедши в Чудов получил дьяконство, то этОму противоречит склад речи: тогда патриарх или упот"' ребил бы два раза слово был (и в Чудове был в дьяконах),, или, по крайней мере, сказал бы: а в Чудове, тогда как один глагол для многих монастырей и для Чудова, равным образом союз и показывают, что пребывание Гришки при­нимается одинаковым, как в многих монастырях, так и в Чудовом. Во-вторых, для чего было патриарху не сказать народу о том, что он сам поставлял Гришку, когда он со­общает об этом польским духовным? И почему не опове­стить народу вначале о тех преступлениях, о которых писано было впоследствии Острожскому? Не скорее ли вид­но тут, что писавшим грамоты в Польшу и к Острожскому приходили в голову новые удачные выдумки, которые слу­чайно не приходили'тогда, когда писалось окружное посла­ние.

Известно, что кто вымышляет, тому редко. удается по­вторить свой вымысел в том самом виде, в каком он изло­жил его первый раз.

Когда после низложения самозванца, в царствование Шуйского, патриарха Иова привезли в Москву из Старицы для разрешения народа от наложенной им на него клятвы,- то патриарх объявил, будто Гришка расстригся, прежде чем бежал в Литовское государство (А. Э. 11, 153): Научи его (диавол) прежде отступити от Творца нашего Бога и попрати иноческий святолепн.ый образ и дьякон.ьский чин, потом же вложи в него злохитрый яд и бесовский плевел всеяв и злобу лукавства своего вложи в сердце его: и по научению дьявольскому, той прежереченный

&раг Божий расстрига Гришка Отрепьев, избежав от Российского государства в Литовскую землю, и проч. Потом в другом месте той же грамоты: про расстригу из­вещали подлинно, как: он поверг иноческий и дьяконский чин. и как: избежал из Российского государства в Литов­скую землю. Здесь патриарх как будто противоречит преж­ней своей грамоте, на которую тут же ссылается. Положим, что выражение попрати ин.оческ:ий образ можно прини­мать за риторический способ, что здесь смысл: Гришка стал жить недостойно иноческого сана; но слово поверг прямее выражает тот смысл, что Гришка снял с себя иноческий сан, прежде бегства в польские владения, ибо выражение повергнуть, свергнуть сан употреблялось у нас не в общем смысле поступков, достойных лишения сана, а именно в смысле действительного снятия с себя сана. Между тем, по известиям, сообщенным прежде от имени того же патриар­ха Иова, не видно было, чтоб Гришка снял с себя монаше­ский сан до побега в Киев, напротив, в Киеве еще ходил в монашеском платье и служил в дьяконском сане. Собствен­но это разноречие само по себе не важно, но оно в числе других указывает, что в официальных актах, относящихся к этому времени, не держались строгой одинаковости изло­жения событий, а изображали их так, как в данную минуту казалось приличнее и выгоднее изображать.

Гораздо важнее следующее разноречие. Написанная от имени патриарха в 1605 году грамота, где излагались в первый раз народу свидетельства о том, что явившийся под именем Димитрия есть Гришка Отрепьев, была разослана по епархиям; архиереи должны были сообщать народу те вести, какие сообщил им Иов, и без всякого сомнения рус­ские архиереи не имели тогда иного источника, кроме гра­моты патриаршей, ибо переписывали ее слово в слово. Но при этом они говорили не совсем то, что говорил патриарх. Например, в грамоте Исидора, митрополита Новгородского (А. Э. Il, 81), говорится о Стефане Иконнике, что он видел Гришку у Адама Вишневецкого и слышал, как он называл­ся царевичем Димитрием; а в окружной грамоте патриарха не говорится, чтобы Стефан его видел у Адама Вишневец­кого, а все знакомство его с Гришкою ограничивалось тем, что последний с запорожскими черкасами приходил к его лавке. Откуда же это разноречие? Конечно, в грамоте Нов­городского митрополита прибавка, сделанная для того, чтоб показание Стефана Иконника имело какую-нибудь цен­ность, ибо в патриаршей грамоте оно может возбуждать смех своею несостоятельностью. Сверх того в окружной

грамоте патриарха, в показании Венедикта, говорится, что Гришка пристал к лютарам, а у Исидора это Обстоятельство упускается, за то говорится, будто Венедикт видел Гришку в Никольском монастыре расстриженным, чего нет в пат­риаршей грамоте.

Известия эти слагались и обнародовались в то время, когда для спасения Борисова правления необходимо было, чтоб тот, кто называл себя Димитрием, представлен был народу не безыменным вором, но с каким-нибудь положи­тельным именем; ибо это лицо оставлять неизвестным было опасно. Если он не Димитрий, то все таки — кто же' он? спрашивал бы народ. А коль скоро он — неизвестно кто, то почему же он не Димитрий? И почему правительство мо­жет знать, что он не Димитрий, когда сознается, что не знает: кто он? Для влияния на народ решились предать проклятию вора. Но кого проклинать? Нужно было имя. ' Что оно было крайне нужно, показали последствия. Когда после смерти Бориса написали крестацеловальную запись, где неупомянули ни имени Гришки, ни другого определен­ного имени, а выразились о самозванце как о неизвестном воре, то перешедшие к самозванцу считали эту неопреде- лительность в присяжном листе для себя достаточным из­винением. Видно только, что когда нужно было доискаться, кто бы мог быть назвавшийся Димитрием, то патриарх вспомнил, что в Чудовом монастыре был монах Гришка Отрепьев, бывавший у него во дворе для книжного письма и бежавший из Москвы. Этим собственно и ограничивались положительные сведения о Гришке в Москве. Что касается до его преступлений, то относительно этого патриарх запу­тался в своих грамотах, и в одной из них обвиняет Гришку- в преступлении, сделанном до пострижения в монахи, не говоря о его преступлениях в монашестве, а в другой, не говоря, чтоб причиною поступления в монашество было же­лание избежать кары за преступление, говорит, что Гриш­ка, уже постригшись в монахи, сделал что-то достойное смертной казни. Затем подтверждением догадкам, явив­шимся в Москве, послужили неясные показания трех бро­дяг, которым было естественно сочинить что-нибудь о Гришке и доставить правительству услугу сообщением нужных ему объяснений. Но если они говорили и правду, то ничего не сказали важного, ибо не объяснили, почему они считают, что назвавший себя Димитрием был Гришка, а не иной кто-нибудь.

Как сторонник Бориса, патриарх мог и должен был из видов политики прибегать ко всевозможнейшим выдумкам,

чтоб спасать престол своего покровителя. Патриарх уже прежде доказывал, что готов был жертвовать истиною по­литическим видам Бориса. Проводя на царство Бориса, пат­риарх употреблял' всевозможные уловки, очень недобросовестные. Теперь для того, чтобы удержать Бориса на царстве в критическое время, патриарху Иову было из­винительно назвать неизвестное лицо известным именем бежавшего бродяги; тем более что он сам, если не был уве­рен, что самозванец е> (стр. 27). Такие случаи (если только здесь не преувеличение, как вообще все, что рассказывали о дурных сторонах Лжедимитрия) не разъяс­няют ничего в вопросе о Гришке, ибо обвинение было уже изготовлено и распространено самым удобным способом, посредством патриаршей грамоты. Не принятое всенарод­ной громадой в Московском государстве, оно осталось в на­родной памяти, и тотчас представлялось готовым бранным эпитетом для того, кто рассердится на царя. Важнее было бы свидетельство того же Авраамия, будто самозванца об­личали Отрепьевым мать Отрепьева Варвара, его дядя и его брат. Но об этом только и говорит один Авраамий Пали­цын, тогда как все самые враждебные самозванцу летопис­цы и официальные известия не упоминают об этом ничего; тогда как это было бы самым важнейшим укором ему в самозванстве. Нельзя предположить, чтобы те, которые сколько возможно более могли очернить самозванца, упу­стили такое важное обстоятельство. Несообразность этого известия усиливается еще более от того, что Авраамий го­ворит, будто это обличение произошло до суда над Шуй­ским. Суд произошел через несколько дней после Димитриева воцарения. Следовательно, обличение Отрепь­ева его семьею происходило бы тотчас по вступлении само­званца в Москву: это было до того поразительно, что не могло оставаться никем незамеченным, кроме одного чело­века, и то писавшего историю много лет спустя после того как происходило то, что он описывал. Сверх того, если б так было, возможно ли, чтоб Шуйский, по вступлении сво­ем на престол, упустил это обстоятельство, когда оно более чем что-нибудь другое могло обличать бывшего царя в са­мозванстве? Не смешал ли здесь Авраамий Палицын того обличения, которое происходило по убиении самозванца и о котором говорит Голландец, бывший тогда во Москве?

Кроме обличений в самозванстве, приписываемых мат-е­ри, дяде и брату Гришки, рассказывают еще и о других, а именно:

Дворянин Петр Тургенев обличал царя Димитрия, что он не истинный сын Ивана Грозного, но говорил ли при этом, что он Гришка Отрепьев, неизвестно. Ему отрубили голову. Об этом событии говорит Авраамий Палицын; упо­минает о том же и Никоновская летопись. Двойное сви­детельство заслуживает вероятия. Авраамий говорит, что это происшествие случилось прежде дела Шуйского. Спа­сение Шуйского приписывали ходатайству поляка рефор­мата Бучинского, но сам Бучинский говорит (Собр. гос. гр. И. 261), что он, напротив, советовал не миловать Шуйских, а Димитрий сказал, что он дал обет отнюдь не проливать крови, и по своему обету милует Шуйского. Самозванец должен был бы избрать другой мотив для сво­его милосердия, если б дня за два или за три происходила уже подобная казнь. От этого вероятно, что казнь Турге­нева произошла еще до приезда самозванца в Москву, но когда уже народ московский присягнул ему, и хотя, быть может, он сам, находясь в Туле или Серпухове, соизволил на то, но так как это было еще до его приезда, то после того он мог показывать вид, что это случилось еще до него, а с тех пор, как он пришел, дал обет, что казней не будет.

Вместе с Тургеневым, по известию Авраамия, был каз­нен Федор калачник, который называл Димитрия послан­ным от сатаны; но называл ли он его при этом Гришкою расстригою — неизвестно (Авраам. 14). Впрочем, если б называл, то подобное обличение, как и обличение Тургене­ва, могло быть последствием заявленных от Бориса и Пат­риарха Иова обвинений, без новых доказательств.

Важнее всего было бы для нас дело Василия Ивановича Шуйского, если б мы знали о нем подробнее. Все почти исторические источники, относящиеся к эпохе первого Лжедимитрия, согласны в том, что Шуйских судили, при­говорили Василия к смерти, вывели на место казни, но царь заменил ему смертную казнь ссылкою, наравне с его братьями, а через несколько времени принял его и всю род­ню его снова в милость. В повествовании, вошедшем в Ни­коновский сборник, говорится, что Шуйские, видя на православную веру гонение, начали помышлять, чтоб пра­вославная вера до конца не разорилась; а Димитрий для суда над Шуйскими созвал собор не только из бояр, но из простых; и никто на этом соборе не пособствовал стороне Шуйских. В варианте того же повествования, изданном Оболенским, под именем «Нового Летописца>>, прибавляет­ся, что все на соборе были уверены, что царь — Гришка

Отрепьев, да сказать не смели. В повествовании, помещйДе. ном в разных хронографах (изд. в Временнике Моск. ОбЩ. Ист. и Древн. N!! 16), приводится сущность приговора, чи­танного Басмановым над Шуйским. Из него видно, что Ва­силий Шуйский осужден за то, что называл царя Григорием Отрепьевым. В хронике Буссова рассказывается, без точного указания времени, что был составлен против царя заговор и открылось, что Шуйский глава его. Его вы­вели на площадь казнить, а потом объявили, что царь, по своему милосердию, и этого преступника прощает (Bussov. 40). Маржерет говорит глухо, что. его судили за оскорбле­ние величества. Паэрле говорит, что Шуйский разглашал в народе, что царь не сын царя Ивана, а расстрига (стр. 35). Время суда и казни Шуйского хронографы наши определя­ют через несколько дней после прибытия самозванца в Мо­скву. День смерти по одним вариантам назначается 25-го (Времен. Моск. Общ. Ист. и Древн. № 16 и 30), по дру­гим 30-го июня. Левицкий, иезуит, бывший тогда в Москве, сообщает, что Шуйский оговаривал царя в оскорблении церкви, и указывает день казни 10-го июля (то есть 30-го июня старого стиля (Ciampi Notizie 182). Вообще видно, что это событие произошло тотчас после прибытия Димитрия в Москву. По известию «Сказания еже содеяся» (напечатан­ного в Чтениях Моск. Общ. Ист. и древн. N° 9 1847 г.), Шуйский разглашал в народе чрез своих агентов, торгового человека Федора Конева с товарищи, что усевшийся на престоле не настоящий Димитрий, а вор, расстрига Гриш­ка, присланный от короля польского разорить христиан­скую веру (стр. 17). Это последнее Сказание, согласно хронографам, Лавицкому и Паэрле, полагает событие со­вершившимся в первых днях по воцарении самозванца. Мы не знаем доводов, какие тогда представлялись с обеих сто­рон; не знаем: доказывал ли на соборе Шуйский, что царь самозванец, и не доказал этого, или же он оправдывался и запирался в том, что говорил, будто царь — Гришка От­репьев, и был уличен; но если б он стоял твердо на том, что царь — Гришка, то не мог бы уж никак возвратиться в милость царя. Впоследствии, мы знаем, что он притво­рялся и признавал царя сыном Ивана Грозного.

Надобно обратить внимание, что суд над Шуйскими был совершен боярами и выборными из всех сословий, сле­довательно, Лжедимитрий сильно рисковал тогда, предавая собственное дело на обсуждение нации. Значит, он был твердо уверен, что невозможно доказать, что он Гришка Отрепьев. По свидетельству наших и иностранных истори- крв,, тогда никто не оправдал Шуйского, никто не изъявил подозрения, что царь не Димитрий, а Гришка. Если б были Явные улики, — явились бы свидетельства, и царь не уси­дел бы на престоле. Этот суд собора, созванного из всех сословий, фактически был для Димитрия законным призна­нием всей страны. Дело его было -обсуждено и порешено в его пользу. Он был в руках врагов своих как нельзя более; они имели всякую возможность обличить его, если б могли; а когда не обличили, то значит не было у них надлежащих доказательств. Кого и чего могли бояться члены собора? Польского отряда, поддерживавшего царя? Всего в городе было несколько польских рот, правожавших его; не могли же они защищать его от целой нации. Положим: прежде, из ненависти к Борису и его фамилии, могли иные насиль­но закрывать себе глаза и принуждать самих себя призна­вать ведомого бродягу царским сыном; теперь Годуновых уже не было. Что же могло привлекать к Гришке?

Сообразив эти обстоятельства, нельзя не признать, что в то время не было доказательств, что царь был Гришка Отрепьев, расстрига, беглец Чудовского монастыря.

Есть свидетельство Авраамия, что Чудовский игумен Пафнутий знал прежде Гришку и узнал его в царе; но не объявил этого в его время. Свидетельство очень важное, но оно произнеслось уже тогда, когда самозванца не. было на свете, когда в угодность врагам его было выгодно чернить всеми возможными способами этого человека. Если Пафну­тий не имел настолько гражданского мужества, чтобы об­личить расстригу, когда последний был в силе и власти, то, конечно, мог иметь настолько малодушия, чтоб говорить про него наобум тогда, когда прах его развеяли по ветру, а память предали проклятию.

Вот все, что во время царствования Димитрия прогля­дывало как бы обличение, что он Гришка Отрепьев. В ми­нуты его убийства, заговорщики, взявши его с фундамента Борисова дома, внесли во дворец и стали допрашивать: Не показывает ли этот вопрос, что заговорщики не знали совершенно, что он Гришка Отрепьев; иначе, зачем спрашивать его? Тогда они бы прямо обличали бы его, что он Гришка. Валуев, перед тем, как застрелил его, сказал: . Это выражение как будто показывает, что Валуев считал его поляком, а не Гришкою Отрепьевым. Такие черты свидетельствуют, что враги, считая его само­званцем, не имели несомненной уверенности, что он Гриш­ка Отрепьев.

По смерти его, Шуйский разослал по всему Московскѳ» му царству грамоту о низложении прежнего царя и о соб­ственном восшествии на престол. Если где, то в этой грамоте должны были быть собраны все очевидные доказа­тельства, что царствовавший под именем Димитрия был Гришка Отрепьев. И однако мы, к удивлению нашему, не встречаем там этого; все усилие направлено лишь на то, чтоб уличить бывшего царя в измене православной вере и русским' обычаям; наброшено на него множество обвине­ний, очевидно нелепых, как например, попытка объяснить затеваемый за городом турнир — умыслом побить всех бо­яр и передать управление в московском государстве поль­ским панам: но об его самозванстве сказано коротко как уже о факте известном и доказанном... богоотступник, еретик, расстрига, вор Гришка Богданов сын Отрепьев своим воровством и чернокнижеством назвал себя царе­вичем Дмитрием Ивановичем Углицким, омраченьем бе­совским прельстил многих людей (А. Э. II, стр. 100). А чем же это было доказано? Самый способ его низложения и смерти как нельзя яснее показывает, что нельзя было уличить его не только в том, что он Гришка, но даже и вообще в самозванстве. Зачем было убивать его? Почему не поступили с ним именно, как он просил: почему не вынес­ли его на площадь, не призвали ту, которую называл он матерью? Почему не изложили перед народом своих против него обвинений? Почему, наконец, не призвали матери, братьев и дядю Отрепьева, не дали им с царем очной став­ки и не уличили его? Почему не призвали архимандрита Пафнутия, не собрали чудовских чернецов и вообще всех знавших Гришку, и не уличили его? Вот сколько средств, чрезвычайно сильных, было в руках его убийц, и они не воспользовались ни одним из них! Нет, они отвлекли на­род, науськали его на поляков, сами убили царя скопом, а потом объявляли, что он Гришка Отрепьев, и все темное, непонятное в этом вопросе объясняли чернокнижеством и дьявольским прельщением. Но Шуйский ошибся в расчете, как часто ошибаются плуты, искусные настолько, чтобы, как говорится, подвести механику, но близорукие для того, чтоб видеть последствия.

Народ любил Димитрия и не хотел знать в нем Гришки; народ со всех сторон протягивал руки к тени Димитрия даже и тогда, когда она еще не обозначилась явственно. Шаховской провозгласил, что Димитрий спасся, и Москов­ское государство потряслось до основания. Не помогло Шуйскому даже торжественное открытие и перенесение из

Углича в Москву мощей Димитрия царевича. Среди стес­ненных обстоятельств, когда Болотников стоял под Моск­вою, держал ее в осаде, а в Москве ждали только обещанного царя Димитрия, чтоб выдать ему Шуйского, явилась челобитная Варлаама, того самого, о котором в ок­ружной грамоте патриарха Иова было сказано, что с ним убежал из Москвы Гришка Отрепьев. Мы не станем ее при­водить здесь целиком; всякий может прочитать ее в актах Археографической Экспедиции, том II, стр. 141, и в хро- ногр., помещенном во Временнике. Когда прочитаешь ее, то с первого раза она как будто носит печать истины; но, всмотревшись пристальнее, увидишь много несообразно­стей, обличающих умышленную составленность:

1) В ней говорится, что Гришка спознался с ним и убежал из Москвы в 1602 году, в великий пост. Тогда как поляки со­общали, что монах, который объявился под именем Димит­рия, уже в 7109-м году (то есть с сентября 1600 по сентябрь 1601-го года) был в Киеве. Сообразно тому и Маржерет гово­рит, что уже в 1600 году пронесся слух о явившемся Димит­рии. Многие письма польских панов между собою (о чем скажем ниже) показывают, что лицо, назвавшее себя Димит­рием, должно было явиться в Польше раньше того, как приво­дит Варлаам своего Гришку в Польшу. .

2) Варлаам рассказывает, что, проживши в Печерском монастыре три недели, Гришка задумал идти ко князю Ос- трожскому. Тогда Варлаам извещал на него архимандриту, чтоб тот удержал его; ибо если он пойдет, то скинет с себя иноческое платье. Но архимандрит сказал ему: . После этого сам Варлаам отправился с Гришкою в Острог. Странно, что Гришка отправился вместе с человеком, кото­рый на него уже доносил и наблюдал над ним. Трудно предположить такую неосторожность в плуте, затевающем важное плутовство.

3) Варлаам рассказывает далее, что Острожский ото­слал его, Варлаама, и товарища Мисаила Повадина в Де- рмянский монастырь,' а Гришка ушел в Гощею (Гощу), где стал учиться по-латыни. Варлаам извещал па него Остро- жскому и просил взять его из Гощи и принудить оставаться в монашеском диаконском чине, но Острожский отвечал точно так, как и Печерский архимандрит: «здесь земля вольная, — кто как хочет, в той вере и пребывает>>. Потом весною 1603 года, после пасхи — Гришка пропал без вести из Гощи. Как Гришка жил в Гоще и как бежал, — Варлаам знал об этом только по слухам, а уже не как очевидец.

Потом, по словам Варлаама, Гришка очутился в Брагине, во дворе князя Адама Вишневецкого, и назвался там царе­вичем Димитрием. Из Брагина князь Адам возил его по родным, и повез в Вишневец; там Гришка пробыл лето и зиму, а весной 1604 года, после пасхи, Адам Вишневецкий повез его к королю. Из слов самого Варлаама видно, что он не видал Гришки с лета 1602-го года; сам он пребывал в Дермянском монастыре, а Гришка в Гоще и у Вишневецко­го; все это он мог писать только по слухам и по соображе­ниям. И действительно, что ни- шаг, ■ то ошибка, показывающая, что челобитную писал человек не бывший близко к делу. Мнишек, знавший хорошо все дело, на до­просе, учиненном ему в Москве по убиении Димитрия, ска­зал, что Адам Вишневецкий, у которого- открылся претендент, передал его князю Константину Вишневецко.. му, своему родному брату, и претендент жил не у Адама, а у Константина, не в Вишневце, а в Жаложицах, потом приехал с ним в Самбор, а потом уже Мнишек с Констан­тином Вишневецким повезли его к королю в Краков.

4) Варлаамова челобитная рассказывает пребывание. Гришки у' короля и приводит длинную речь, которую будто бы говорил Гришка королю. Из Кракова претендент уехал в Самбор к Мнишку. Каким образом мог слышать эту речь Варлаам? Уже это одно приведение речи в та ком подробном виде побуждает подозревать справедливость всей челобит­ной. Дело в том, что если б тот, кто писал челобитную, знал близко дело, то не сделал бы такой капитальной ошибки, указавши свидание самозванца с королем после пасхи 1604 года, когда оно происходило непременно ранее, еще в 1603 году. Так агент Борисов на границе с Польскою Украиной киевский мещанин Валковский-Овсяный, прожи­вавший с октября 1603 года в Чернигове, в донесении своем Борису Феодоровичу говорит, что вор, который прозвался Димитрием, был уже у короля, и король тотчас его oni себя отослал и дал ему в Польше поместьишко на про­житок. Уже в конце l603 года Димитрий, успевши побы­вать у короля, деятельно сносился с запорожцами, а король Сигизмунд поступал очень двулично: поласкав немного Ди­митрия, в подлинность которого ни он, ни паны не вериди, он, однако, от 12 декабря 1603 года издал строгий универ­сал к украинским старостам, чтоб о ни не пускали украин­цев в козацкие шайки, которые собирались для того, чтоб вести самозванца в Московщину, и не продавали 'бы им боевых запасов. Киевский подписок Гаврило Крупович в феврале 1604 года писал такое- известие к Борисову агенту: ко князю Адаму Вишневецкому от запорожцев. Варлаам показывает, что он туда убежал из Гощи. По гра­моте патриарха Иова, какой-то чернец Пимен водил Гриш­ку с товарищами через границу; Варлаам не знает Пимена, а знает в этом случае иное лицо, какого-то Ивашку-вожа.

Все историки и летописцы, признающие Димитрия Гришкой, повторяют, с разными видоотличиями, слухи, ко­торые образовались первоначально вследствие внушений от власти, что обманщик был Гришка. Уже после смутного времени появился ряд повествований и рассказов о приклю­чениях Гришки Отрепьева. Они один другому противоре­чат. Очевидно, Гришка сделался мифом, о нем ходили сказки и легенды в различных отменах. Достаточно взгля­нуть на главнейшие из этих рассказов, чтоб видеть, как они несходны и между собою, и с челобитною Варлаама, и с патриаршею грамотою,

Вот для примера рассказ из Никоновской летописи' и из Летописи о мятежах.

. Там говорится, что Гришка, до монашества Юрий, был родом из Галича. Отец его назывался Богдан. Он отдал его учиться грамоте. Гришка постригся в монашество в Спасо- Ефимьевском монастыре. . ,

В сказании, занесенном в хронографы, говорится напро­тив, что отца его звали Яковом; Юшка остался после отца млад зело, и отдан матерью учиться грамоте, и начал жить в Москве; там игумен Трифон, Вятской области, города Хлынова, уговорил его постричься в монашество (Ин. ска­зан. о самозв. 10).

• Бояре в сношениях с польскими панами рассказывали (Дела посольск. NQ 26), что отца Григорьева Богдана заре­зал Литвин в Немецкой слободе, а он, Юшка, сын его, пошел в холопи и жил у Романовых и у князя Черкасского, а потом заворовался и постригся в монахи в Суздальском Спасском монастыре. Далее рассказывается, что он пере­шел в Галичский монастырь Иоанна Предтечи, ходил по другим монастырям, наконец бил челом, чтоб архимандрит Чудовский Пафнутий принял его в Чудов монастырь, где жил в монашеском звании дед Отрепьева Замятия. Пробыв год во дьяконах, он поступил во двор к патриарху для книжного письма; но скоро впал в еретичество, и за некие богомерзкие дела его хотели сослать на смерть в заточение, а он ушел с Варлаамом и Мисаилом, проживал в Киеве в Печерском и Никольском монастыре, и там, по совету Сен- домирского воеводы и Вишневецких и других панов, при­нял на себя имя Димитрия.

Этому официальному известию служила основанием грамота патриарха Иова и его послание к католическому духовенству; но противоречия в этих грамотах тут сглаже­ны и слажены; затем прибавляется несколько сведений о пострижении Гришки.

В Никоновской летописи ведут Гришку из Суздальского монастыря не в Галич, а на Куксу, потом в Чудов мона­стырь; будучи в последнем монастыре, он стал вхож к пат­риарху, между тем расспрашивал об убиении царевича Димитрия и говорил как будто на смех: я царем буду в Москве; старцы смеялись над ним и плевали на него; но митрополит Иона Ростовский не поставил этого в шутку, а донес патриарху. Патриарх не придал этому значения; Иона сказал царю. Борис приказал дьяку Смирному-Ва- сильеву послать Гришку в Соловки под крепкое начало. Смирной передал поручение дьяку Семейке, а дьяк Семей­ка был Гришке свой человек и стал укрывать его, и молил Смирного, чтоб не исполнял вскоре царского указа; а тем временем Гришка убежал.

Таким образом Никоновская летопись противоречит важнейшей части официального заявления бояр. В послед­нем, как и в грамоте патриарха Иова, умысел принять на себ:я имя Димитрия приписывается козням поляков: а в Ни­коновской, напротив, говорится, что Гришка возымел его еще тогда, когда проживал в Чудовам монастыре. По офи­циальному заявлению бояр, Гришка убежал из Москвы прямо в Литву; по Никоновской летописи, он бежал из Москвы в Галич на Железный Борок, потом в Му]:юм в Борисоглебский :монастырь, а в Борисаглебском монастЙо'е строитель дал ему лошадь, и Гришка поехал на ' ней'в Брянск в Свинский монастырь; тут он сошелся с МисаиДо'|.і Повадиным и товарищем его (Варлаамом?) и с ними отпра­вился в Новгород-Северский, а из Новгородсеверского мо­настыря, под предлогом, будто едет в Путивль, повернул в Киев. На память игумену новгородсеверскому он оставил записку, где сообщал ему, что он царевич Димитрий. Здесь Никоновская летопись противоречит и официальному ска­занию бояр, и челобитной Варлаама, по которым Гришка сошелся с Варлаамом и Мисаилом в Москве, и вовсе не был в Брянске, но прямо ехал в Новгород-Северский и оттуда прямо в Киев.

В «Ином сказании » (из хронографа) рассказывается еще иначе: поживши в Чудове, Гришка перешел к Николе на Угрешу и там впал в еретичество; оттуда ушел в Ко­строму, из Костромы снова пришел в Москву, и оттуда уже убежал в Литву, подговоривши с собой Варлаама и Мисаила.

В других хронографных сказаниях рассказывается, что Гришка постригся не в Суздальском монастыре, как гово­рят некоторые, а в монастыре Борки, Галичской земли, и оттуда перешел в Чудов монастырь, вовсе не бывавши в Суздальском монастыре; в Чудове монастыре вошел в него сатана и обещал ему царствующий град покорити; он бе­жал в Киев (Четыре сказ. о Лжедм. 1863).

В «Сказании еже содеяся» рассказывается еще иначе, и с большими подробностями, чем где-нибудь. По этому ска­занию, Гришка, еще до пострижения, обвинен был в пре­ступлении по тому поводу, что был вхож в дом Черкасских вместе с Михаилом Повадиным, родом из Серпейска. Это заставило его, избегая опалы, постричься в Стодольском монастыре; потом он прибыл в Чудов монастырь, посвящен во диаконы, вошел к патриарху, а потом подобрал себе товарищей Мисаила и Варлаама, дали они взаимную клят­ву пребывать неразлучно и ушли в Свинский монастырь. Двое товарищей его любили пить, а Гришка ничего не пил, и те на него сердились за это. Потом все трое ходили по Северской эемле и собирали милостыню на монастырь. 1k- ким образом они пришли на Литовский рубеж и вошли в дом к одной женщине, и тут узнали, что по повелению царя поставлена застава стеречь кого-то, кто убежал из Москвы. Гришка помертвел от страха, спросил у женщины дорогу на Чернигов, и отправился с товарищами в Черни­гов. На дороге он сознался им, что застава поставлена на цего,. припомнил товарищам данную в Москве клятву и ' убедил их идти с ним в Киев. Далее рассказывается под­. рррно, как они пребывали в домах панов Воловичей и пана Прокулицкого, как, наконец, добрались до Киева. Сказа­ние не говорит, долго ли пребывали они в этом городе; но из Киева оно ведет их в Острог, называемый Острозеполь, ко князю Константину Острожскому; тут описывается, как встретил пришельцев этот князь, малый ростом, с такою большою бородою, что когда он сидел, то постилал платок, на котором укладывалась его громадная борода. Остро- жский, приняв их у себя, через два месяца отпустил в Пе­черский монастырь. Таким образом, противно челобитной Варлаама, где они из Печерского переходят в Острог, здесь наоборот — они из Острога едут в Печерский монастырь. Соскучившись в Печерском монастыре, Гришка убежал к запорожцам, вступил в роту Герасима Евангелика, и с ко­заками бесчинствовал около Киева ради прибытка. Дошла весть до Острожского. Князь приказал поймать Гришку. Между тем, погулявши у запорожцев, Гришка омть при­шел в монастырь; тут его хотели задержать; на счастье его, архимандрита не было в монастыре. Гришка смекнул, что ему плохо будет, и ушел в Самбор, который неправильно называется имением князей Свирских и панов Ратомских. Здесь у Свирских в католическом монастыре Стадольском открывается Гришка в первый раз монаху греку Арсению, что он Димитрий царевич. Весть о появлении человека, называющего себя Димитрием, дошла до Бориса. Царь по­слал к Острожскому с просьбой выдать вора. Сказание со­всем иначе представляет в этом случае поступок Острожского, чем представляли его бояре польским послам. Киевский воевода отправил двоих монахов, его товарищей, Варлаама и Мисаила для обличения; но они поклонились Гришке и признали его царевичем. Паны Свирские изве­стили о явившемся царевиче королю. Сигизмунд отправил в Самбор проведать о Димитрии двух московских людей, братьев Хрипуновых, давно уже отъехавших в Литву. Те, увидевши Гришку, тотчас признали его царевичем и уве­ряли, будто знали Димитрия в младенчестве. Тогда король Грригласил его в Краков и, посоветовавшись с панами, обе­щал ему помогать, если он примет католическую веру. Гришка отказался. Король признал его царским сыном, пригласил к себе и угощал. Рассказ о свидании с королем противоречит рассказу Чилли, бывшего свидетелем этого свидания. Папа услышал о явлении русского царевича в Польше, стал побуждать короля обратить ero в католиче­скую веру. Гришка, пробыв долгое время в Кракове, позна­комился с католическою верою, и наконец согласилс.ц. Тогда король созвал сейм (небывалый) в Латеве и там пре­дал дело Димитрия рассмотрению. Изменники московские люди в польских владениях уверяли всех, что это истинный царевич. С этого сейма взял Гришку к себе в Сеидомир (а не в Самбор) Мнишек, и у него в Сеидомире Гришка влю­бился в дочь его Марину.

Это сказание от начала до конца оказывается невероят­ным, и еще Карамзин назвал его баснословным. Действи­тельно, подробности о мелочных событиях, которые мог знать только очевидец, приведение разговоров, которые знать мог только участвовавший в них или слышавший их, и самые гру­бые анахронизмы, показывают, что все это составлялось че­ловеком, жившим вдалеке от описываемого театра событий. Если no способу изложения и no множеству невежественных анахронизмов «Сказание еже содеяся» перещеголяло другие наши летописи в повествовании о Гришке, тем не менее нет основания верить другим рассказам больше, чем этому. Что ни летопись, то новый рассказ! Согласить их и сшивать нао­бум — было бы делом произвола, слишком противного исто­рической критике. Соглашать разноречия, дополнять одно сказание другим, можно только тогда, когда есть доказатель­ства, что авторы были поставлены в такие условия, когда один мог видеть то, чего не мог видеть другой, или один должен был смотреть с иной точки зрения, чем другой. В рассказах о само­званце нельзя опереться на такой точке зрения: все они смот­рят на самозванца одинаково враждебно; все писаны были в . России, очевидно, после смутного времени. Во всем этом ис­торического можно усмотреть только вот что: когда появилось в польских владениях лицо, называвшееся Димитрием, в Мо­скве пустились в догадки — кто бы это был, и так как лицо это явилось прежде в монашеском виде, то и стали отыскивать и предполагать — не Гришка ли Отрепьев он, действительно бежавший из Чудова монастыря; и так как монастырь этот на­ходился на виду у патриарха, то происходившее там прежде могло быть ему известнее, чем происходившее в других мона­стырях. Когда же оказалось нужным вочто бы то ни стало дать в глазах народа какое-нибудь имя страшному неизвест­ному человеку, называвшему себя грозным именем, тогда употребили имя Гришки Отрепьева, тогда под этим именем патриарх произнес проклятие на самозванца. Как слабо на народное чувство подействовала эта выдумка, доказывают слова летописца, который сознается, что никто не верил ей (Ин. сказ. о самозв. 2І); проклятие не действовало на народ: всякий шаг патриарха приписывали Борисову умышлению; народ пошел за Димитрием. В его царствование не было ника­кой возможности обличить, что он Гришка, и когда пришлось низложить и убить его, враги все-таки не могли найти ника­ких доказательств; оставалось, однако, невольное сомнение, зароненное патриархом; и после смерти царствовавшего под именем Димитрия Шуйский употреблял все усилия, чтоб очернить его память и утвердить в народе мысль о том, что он Гришка Отрепьев. Долго эти меры действовали слабо. Боль­шинство народа пошло за вторым Лжедимитрием. Бесчинства поляков, его союзников, отрезвили Московщину; народ, не терпя Шуйского, собрался около него не ради защиты его, презираемого Россиею, а за веру и независимость земли своей. Называвший себя Димитрием был не первый и не по­следний. Не он один явно обличен в самозванстве; являлась куча ложных царевичей: Федоры Клементин, Петры, Саве­лии, Семены, Василии, Ерофеи, Гаврилы, Мартины. Все они исчезли бесследно. Убит второй Димитрий, явился третий, и также убит. Понятно, что при таком множестве ложных царе­вичей, явно оказавшихся самозванцами, представление о спасенном чудесном лице царственной крови потеряло в на­роде окончательно и веру и сочувствие. Тогда не осталось ни у кого сомнения, что и первый Димитрий был не настоящий; а так как враги давно уже постоянно объявляли его Гришкою, то и утвердилось мнение, что он Гришка Отрепьев. Воображе­ние создавало разные подробности о нем. Когда минула эпоха смут и Московское государство успокоилось, взялись писать о событиях прошлого времени, и по письменным памятникам, и по памяти, и по слухам; в писания вошли разные рассказы о явлении первого самозванца, ходившие из уст в уста, а в них имя Гришки, брошенное изначала патриархом и Борисом, приняла право исторической достоверности, перешло во все истории, и до сих пор соединяется с личностью первого само­званца. Стоиттолько сличить все эти сказания, чтоб видеть в них господство вымысла и отказать им во всяком праве на ав­торитет.

Между тем существуют прямые свидетельства современ­ников, опровергающие, что самозванец был Гришка. Ука­жем на Маржерета. Он говорит, что вскоре по воцарении

Бориса убежал из Москвы секретарь патриарший Гришка Отрепьев в Польшу. о Борисе и Расстриге>> говорит, что это был Леонид, инок Крывецко- го монастыря, который сопутствовал самозванцу вместе с Мисаилом Повадиным и Варлаамом. Но странно, что об этом Леониде упоминается в одном только сочинении, и то единственно для того, чтоб указать, что он заменил собой настоящего Гришку. Почему же ни в патриаршей грамоте, ни в челобитной Варлаама, ни в одном из рассказов, во- щедших в хронографы и летописи, нет имени этого Леони­да? Не показывает Л:и это, что имени Леонида не осталось даже по преданиям в числе спутников самозванца, и выду­мано кем-то уже впоследствии? Да и как можно верить вообще, что кто-то, в угодность самозванцу, принял на себя имя Гришки Отрепьева, не бывши им в самом- деле, когда об этом говорят только два позднейшие источника, да и те разногласят между собою?

Есть, однако, разноречие между Маржеретом и Буссовым. По Маржерету, самозванец, не будучи Гришкою Отрепье­вым, по-видимому бежалвсе-таки в Польшу из Москвы; а по . Буссову, он и произошел в Польше. Но это разноречие пока­зывает только то, что Буссов, как это видно во многих местах его хроники, ошибался в тех случаях, когда шла речь о собы­тиях, происходивших далеко от его сферы и о которых он пи­сал по слухам. Маржерет говорит сообразнее с истиною и с большею осторожностью Он выдает за верное, что Гришка Отрепьев другое лицо, а не тот, который царствовал под име­нем Димитрия, и указывает только, что кроме Гришки бежал еще из Москвы кто-то безыменный. Важно то, что Маржерет прибавляет, что в его время так думали вообще русские, то есть отличали царствовавшего под именем Димитрия от Гришки Расстриги.

Действительно, самозванец бежал из Московской земли; в этом нет сомнения. Все польские источники согласно сви­детельствуют о том, что он явился из Московщины. Мни­шек в своем допросе объявил, что он явился в Киеве в монашеском платье, потом перешел к Вишневецким и там объявил себя царевичем. Мнение о том, что он был поляк, настроенный иезуитами, разбивается в прах от следующих очевидных доказательств:

1) Он не твердо знал латинский язык (вопреки Вассен- бергу, ошибочно говорящему, будто он его знал хорошо); а это было бы невозможно, если б он был воспитанник иезу­итов.

2) Он говорил по-русски как природный великороссия- нин.

3) Если б он был воспитанник иезуитов и даже просто поляк того времени, то оказывал бы гораздо больше рвения к католичеству, чем сколько было в нем его видно; ибо хотя он и писал к папам двусмысленные уверения в пре­данности и готовности следовать их наставлениям и быть полезным апостольскому престолу ( — выражения, кото­рые католическое духовенство, по обычаю из малого за­ключать великое, растолковало совершенным принятием римско-католической религии и готовностью вводить ее в Московском государстве) ; но, царствуя на престоле под именем Димитрия, в течение года только и сделал для ка­толичества, что допускал свободное обращение католиков наравне с прочими иноверцами, да толковал о союзе с за­падным христианством против турок; важного же ничего к осуществлению заветных намерений папы не делал вовсе, даже свою жену обязывал поститься по уставам православ­ной церкви и причащаться от патриарха; а под конец уже разочаровал и папу Павла V, и всю католическую пропа- гаиду в их блестящих надеждах.

Наконец 4), если б он был поляк, то московские бояре, постоянно говорившие, что его научили поляки, не преми­нули бы указывать на это; но видно, что с первого взгляда чересчур видно было его великорусское происхождение, когда его поспешили признать скорее своим беглым бродя­гою, чем иноземцем. Оттого, вероятно, и назвали его Гришкою, что он явился беглецом из Москвы в монаше­ском платье, в каком ходил действительный Гришка.

Действительно ли тот безыменный, о котором говорит Маржерет, был наш самозванец? Ответ на это скажется сам собою, но прежде нужно исследовать другой вопрос: Каким образом спасшимся от насильственной смерти выдавал себя самозванец?

Есть много иностранных рассказов о том, как спасся Димитрий царевич от подосланных убийц. Все они если не есть, то кажутся сокращением подробной повести об этом, находящейся в рукоп. Публ. Библ NQ ЗЗ' и напе­чатанной Когаовицким во втором томе его Сапег (Zyce Sapiehow) и приписываемой какому-то Товианскому. Там рассказывается, что спас его доктор Симеон, подменивши другим мальчиком, которого убийцы, почитая за цареви­ча, зарезали ночью сонного, а настоящий передан на сохранение князю Мстиславскому. Впоследствии, после разных приключений, царевич поступил в монастырь, желая укрыться от преследований Бориса. Эта повесть с первого взгляда показывает такое же легендарное проис­хождение, как и наши затейливые рассказы о похожде­ниях Гришки Отрепьева. Писана она со слухов, ходивших из уст в уста в Польше и заходивших в Западную Европу. В сокращенных видах то сказание повторяется Пясецким (стр. 221), Гревенбрухом (стр.14), Петрицким (13), Бареццо-ди-Барецци (стр. IV). Но то, что у них рассказывается, точно ли было рассказано Димитрием и в таком ли виде рассказано? Это более чем сомнительно. Рассказы эти чересчур противоречат истине, и самозванец был бы чересчур неловкий обманщик, если б прибегнул к такого рода вымыслам. Так, например, подлог накануне убийства и ночное убийство мальчика, подложенного вме­сто царевича, не сходятся с обстоятельствами, сопровож­давшими убийство настоящего царевича Димитрия в Угличе. Убийство это произошло не ночью, а днем. Це­лый город в продолжение трех дней смотрел на мертвое тело царевича и все могли узнавать в нем того самого, который был жив накануне убийства. Справедливо сме­ялся над этою сказкою великий гетман и канцлер поль­ский Ян Замойский. «Замыслить убить наследника престала и ошибиться в убитом, — (говорил он) — да это можно только барана или козла зарезать, и не посмотреть кого зарезали>>. Притом же в известии Тови- анского говорится то, что доктор Симеон, спасши царе­вича, сохранил его у князя Ивана Мстиславского в украинных землях Московского государства, когда ника­кого Мстиславского там не бывало. Князь Иван умер в 1586 году, и никогда не был сослан в украинные города. Неужели нарекший себя Димитрием мог не знать этих обстоятельств и выдумать такие небылицы, которые легко могли опровергнуть с первого раза,_ когда были другие способы гораздо хитрее и ловчее скрыть обман! Всякому читающему эти сказки может придти в голову: почему бы этому плуту, вместо того чтоб говорить, что его

подменили накануне убийства, не сказать, что его под­менили гораздо раньше?[27] _

Действительно такой способ объяснения и был в ходу в то время. Англичанин Смит, посетивший Россию во время гибе­ли Борисова дома и воцарения самозванца, объясняет тайное спасение царевича, без сомнения так, как он слышал от рус­ских. Богдан Бельский был удален от двора. Его друзья ему соо[28]щали обо всем, что делается при дворе[29]; и по этим идает стиям Бельский сообразил, что Борис замышЛяет истребитр Димитрия. Он вошел в сношение с его матерью; мальчика подмЄнили, на его место подставили сына какого-то с-Вящен- ника, который был одних лет с Димитрием и похож на нег0. Этот попов сын воспитывался под именем царевича Димит­рия, и однажды, когда он играл с детьми, ему перерезали гор­ло, будто случайно, желая разрезать шейное ожерелье. Тело его лежало в продолжение трех дней всенародно; все думали, что это Димитрий, а между тем настоящий Димитрий прожи­вал в неизвестности[30].

Несмотря на некоторые анахронизмы, неизбежные у иностранца, не знающего ни русского языка, ни русской жизни и сообщающего известия по слухам, рассказ Смита заключает и много верного, и показывает, что рассказчик писал то, что ему говорили московские люди. Это подтвер­ждается еще более, когда мы сопоставим известие англича­нина с другими источниками того времени. Из рассказа Смита видно, что Богдана Бельского считали избавителем Царевича Димитрия в младенчестве, а Буссов и Петрей по­вествуют, как этот самый Богдан Бельский уверял народ, что воцарившийся под именем Димитрия есть действитель­но Димитрий.

В тот день, когда самозванец въехал в Кремль, Богдан Бельский явился на площадь и с лобного места говорил народу: «Как бы вас лихие люди ни смущали, ничему не верьте. Это истинный сын царя Ивана Васильевича. Свя- тый Николай чудотворец помогал ему до сих пор во всех бедах его и к нам его привел. Берегите же его, любите его, почитайте его, служите ему и прямите без хитрости, ни на что не прельщаясь». В подтверждение своих слов, он цело­вал крест, на котором было изображение Николая чудо­творца (Busov chronic 36. Ptrei 176).

Сообразно с выдумкою о ранней подмене Димитрия сы­ном священника, и Василий Иванович Шуйский перед ни­зложением Борисова сына Федора спрошенный народом, объяснил, что Димитрий избежал Годуновекого преследова­ния, а вместо его убит и царски погребен священнический сын; а настоящий Димитрий идет в Москву и находится в Туле. Об этом сообщает только Петрей (Chronic. Moscov. 174) , но свидетельство его имеет, по нашему мнению, все признаки достоверности. Многие говорят, что с прочими бо-

it spred abrod, that Deme1re was like 1о prove like his fa1her 1ha1s 1o say а Tyrant because, even in his childhood, he 1ooke deligh1e 1о see hennes and chickens kilde, and 10 bath his hands in 1he blood, adde unto 1his, 1he poisoning of his nurse, besicles it was forbidden 10 have him praied for, as 1he of 1he Emperors children were because hee should be ut1erly forgo1ten. No conclude an old over-worne Iaw buried long in forge1fylness was now againe freshly revived, and that was, 1hat the child of а six wife was not to unherit (yet 1he murder beeing acted). Boris 1he usurper, 1o blind 1he eies of 1he world, and 1o weare а cunning maske over his owne. Sent а nobleman wi1h divers oth9r, 1o 1ake strict exemination of each par1icular circ!lms1anse, and 1o imprison all 1hose tha1 had 1he gurdiaunce of him, уеа to put some of them 1o tor1ures and 1o dea1h, .wich was done accordingly. But heaven pro1ec1ed 1he lawfull, to be an instrumen1 for 1he usurpers confusion. Obscurely lived 1his wronged prince, the changing of him being made priva1e l0 none bu1 his own mother, who now living, and 1o Bodan Belskey; but upon whcele his various fpr1unes have bin turned (wich of necessityc much needs be strange) came within the rech of our knowledgc being there.

ярами Василий Шуйский ездил кланяться самозванцу в Ту­лу. Польские паны, в спорах своих с боярами, припомина­ли, что все бояре, в том числе избранный ими царем Василий Иванович, кланялись ему в Туле. Этого не опро­вергали и не могли опровергнуть бояро. А коль скоро Шуй­ский ездил кланяться самозванцу, то нет - ничего невозможного, е^га он и народу торже^зенно заявил, что этот самозванец настоящий царь. Не только уместно было народу спросить Шуйского, но даже неизбежно, ибо Шуй­ский производил следствие об убиении царевича и лу^е чем кто другой мог знать: убит ли настоящий царевич или нет? Хитрому Шуйскому в то время был прямой расчет ообъявить таким образом народу, чтоб погубить Годуновых, в уверенности, что самозванец недолго продержится на престоле, а после него Московский престол останется не занятым и взойдет на него он, как старший из князей Рю­рикова дома. Не только в России, но даже в Польше при­знавали за ним это право. В речи Яна Замойского, последней в его жизни, говоренной им на сейме, канцлер, отвергая подлинность назвавшего себя Димитрием, заме­тил, что если нужно Годунова свергнуть как похитителя, то Московский престол по праву наследства должен до­статься князю Шуйскому.

Сообразно этому мнению и Маржерет, видевший, как мы заметили, близко эти обстоятельства, говорит: весьма вероятно, что мать и знатнейшие бояре, как Нагие, Рома- 'новы, угадывая, чего желает Борис, употребили все спосо­бы для избавления младенца от погибели. Спасти же царевича они иначе не могли, по моему мнению, как под­менить его и воспитав тайно, доколе настанет лучшее вре­мя, пока разрушатся планы Бориса Федоровича. Сей цели они достигли как нельзя лучше; кроме верных соучастни­ков, никто не ведал о подлоге; царевич воспитывался тай­но; по смерти же брата своего Федора, когда избрали царем /Бориса, вероятно удалился в Польшу вместе с расстригою, одевшись монахом, чтоб перейти русскую границу.

На это мнение человека, стоявшего так близко к собы­тиям, следует само собою смотреть как на отголосок тех мнений, которые вращались в среде, где жил он. Не посвя­щенный в тайны боярские, Маржерет слышал, что Димит­рия спасли бояре, и по догадкам мог называть Нагнх и Романовых, как людей, облагодетельствованных,Димитри- ем. Но имена эти только приведены для примера и как поясняющие понятие о знатнейших боярах, а не наверное, что именно эти бояре, а не другие, и только эти, а -не другае с ними, считались виновниками спасения Димитрия. ^Для нас важно то, что и Маржерет, подобно Смиту, го­ворит, что царевича подме^^ш задолго до углицкого убий­ства.

В двух грамотах самозванца, писанных еще до прибы­тия в Москву, глухо и неясно говорится о его спасении. Первая так выражается (Акт. Эксп. II, 89): «изменники наши послали нас великого государя на Углечь, и толикое утеснение нашему царскому величеству делали, что и под­данным делити было негодно: присылали многих воров и велели нас портити и убити; и милосердый Бог нас велико­го государя от их злодейских умыслов укрыл, оттоле даже до лет возраста нашего в судбах своих сохранил>>. В другой, от июня 12, говорится: «Божиим произволением и его креп­кою десницею сокровенного нас от нашего изменника, от Бориса Годунова, хотящего нас злой смерти предати, и Бог милосердый, не хотя ему злокозненного помысла исполни- ти, и меня, государя вашего прироженного, Бог невидимою силою укрыл и много лет в судбах своих сохранил>> (ibid.' 97).

Эти неясные фразы, если не подтверждают известия о том, что спасение царевича пр^шсывали друзьям его за­долго до убийства, то и не противоречат ему.

В Ростовской летописи рассказывается, что когда само­званец открылся Вишневецкому, то показал свиток, где бы­ло объяснено его спасение так: «Когда повелел его Борис убити, и его Бог укрыл, место его убиша Углицкого попова сына, а его будто скрыша бояре и дьяки Щелкаловы, по приказу отца его царя Ивана Васильевича» (рукоп. Архе­ограф. ком. N!! 5, F 13). Здесь также нет противоречия известиям Смита и Маржерета.

В допросе, сделанном Мнишку по смерти самозванца, Мнишек объявил, что, пришедши к Адаму Вишневецкому, самозванец показал, что Господь Бог его от смерти спас помощью доктора, положившего на место его иное дитя, которое вместо его в Угличе зарезали; а потом доктор отдал его на воспитание к одному сыну боярскому, который при­советовал ему спрятаться между чернецами (Собр. Госуд. гр. и д. II, 294).

По-видимому, здесь-то и корень всех нелепых рассказов о подмене Симеоном Димитрия. Но собственно это место двусмысленно. Можно действительно понимать и так, что доктор подложил вместо царевича другого пред убийством; но можно понимать и так, что он сделал этот подмен и раньше. Во всяком случае, однако, видно, что в рассказе о спасении своем самозванец говорил в Польше о каком-то докторе; но замечательно, что по этому известию доктор отдал его не Ивану Мстиславскому, как говорится в сказа­нии Товианского, а какому-то сыну боярскому.

Таким образом ничто здесь собственно не противоречит известию Смита, показывающему, что спасение Димитрия приписывали Богдану Бельскому и его друзьям ранее убий­ства, совершенного в Угличе, подкрепляемому свидетельст­вами Буссова и Петрея, сообщающими, что Бельский уверял народ крестным целованием, что пришедший в Мо­скву есть истинный Димитрий, и, наконец, сообразному с мнением Маржерета, на которое следует смотреть, как на выражение мнений известного круга людей в то время.

Если вопрос ставить таким образом, что спасение Ди­митрия приписывалось партии друзей его, то открывается, что личность эта должна быть орудием партии, ненавидев­шей Бориса, и тот самый Богдан Бельский, который так энергически уверял народ в истинности прибывшего в Мо­скву Димитрия, был со своими друзьями и виновником его самозванства. По известию Маржерета, слух о Димитрии возник в 1600 году, именно около того времени, когда по­ляки указывают время прибытия его в Киев, в 7109 году (с сентября 1600 по сентябрь 1601 года). С этих пор, гово­рит Маржерет, Борис занимался только истязаниями и пытками (tourmenter et gehenner). Раб, обвиняющий своего господина, хотя бы и ложно, в надежде сделаться свобод­ным, получал от царя награждение, а господина или его главного служителя подвергали пытке, дабы исторгнуть признание в том, чего они никогда не слыхали и не видали. Димитриеву мать вывели из монастыря и удалили от Мос­квы верст за 600. В столице очень немногие из знатных родов спаслись от подозрений тирана, которого прежде счи­тали милосердым государем, ибо во все время своего цар­ствования до появления Димитрия он не казнил и десяти человек всенародно, исключая воров». (Estat de l’empire de Moscovie Paris, MDCLXIX, стр. 110).

Известие современника — чрезвычайно важное. Указы­ваемое им время совпадает действительно с эпохою гонений и преследований знатных фамилий. Борис сделался подо­зрителен, хотел все знать, говорит наш летописец (Летоп. о мятежах, cmp. 54, Никоновская, 14), и начал награж­дать холопей боярских за доносы. Началось с Воинка, хо­лопа князя Федора Шестунова, который донес на своего боярина. Царь публично на площади приказал объявить ему похвалу и наградить поместьем. С его легкой руки -и начались доносы холопей на бояр; за доносами пытки, ссылки, заточения, казни. . Этот рассказ о бороде правдоподобен, ибо сходится с глухим известием наших летописцев о том, что Борис позорил Бельского и поругался над ним. Если в ком, то в Бельском Борис действительно поразил своего врага; но Димитрия он все-таки не доискался. Маржерет говорит, что весть о Димитрии сделала перемену в образе действия Бориса. И в русских летописях тиранства Бориса изобража­ются в виде перемены в его характере. Прежде, когда он вступал на престол, то казался (Степ. кн.); а потом: «да никто же не похвалится чист быти от сети неприятельственного злокозньствия врага, от клевещущих некие изветы нечестивого совета приимаше и сего ради в ярость суетно прихождаше>>. Подобного прояв­ления мрачной подозрительности и варварства в характере нельзя объяснить иначе, как тем, что Борис, вообще опа­савшийся за свою корону и жизнь, в это время был встре­вожен чем-то важным, искал какой-то тайно грозившей ему опасности и потому прибегал к таким суровым средст­вам. На это, конечно, могут возразить, что наши летопис­цы, описывая тиранства Бориса, не говорят, однако, чтоб поводом к его свирепствам было опасение Димитрия, и Бо­рис, отыскивая тайные замыслы врагов, не говорил, что они хотят выдумать против него страшилище в образе углицко- го царевича. Но обратим внимание на то обстоятельство, что если до Маржерета в 1600 году доходил слух о Димит­рии, то уже без сомнения он доходил до Бориса. А что Борисовы преследования и гонения не совершзлись гласно ради Димитрия, то это в порядке вещей: Борису имя Ди­митрия было до такой степени страшно, что он не решался и не должен был решиться произносить его громко на всю Русь. Это был для него только слух. Объявить гласно, что он боится Димитрия, значило бы рисковать вызвать на свет этот призрак; тем более, что сам Борис не мог быть вполие уверен, что Димитрий убит: он сам не был в Угличе; тех, кто убил его, не мог спросить, ибо их на свете не было; а на преданность Шуйского, производившего следствие, он никак положиться не мог. Да если б он и был вполне уве­рен, что в Угличе действительно совершилось убийство ди­тяти, которое считалось царевичем, то кто мог поручиться ему, что проникая его козни, заранее не подменили Димит­рия, что не случилось именно то, чем морочили народ во Гремя самозванца. Как тиран подозрительный, но вместе осторожный, Борис старательно укрывал — какого рода из­мены и замыслов он ищет; он только преследовал тех, кого, по своим соображениям, считал себе врагами, чтоб случай­но напасть на след искомого. Для этого-то он и употреблял холопов, надеясь таким путем знать всю подноготную того, что происходит в подозрительных для него домах. Ему не удалось.Многих он перемучил, пересылал, переморил; а тот, кого ему подготовили враги, успел уйти и наделать кутерьмы. Замечательно известие Маржерета, что когда у^о двое, Гришка Отрепьев, а другой безыменный, то Бо­рис приказал поставить заставы по границе и не пропу­скать никого даже с проезжими памятьми. Не ясное ли дело, что Борис уже знал о Димитрии. Не ради же Гришки Отрепьева были поставлены эти заставы! Ни патриарх в своем окружном послании и в своих письмах, ни Борис в своей грамоте к польскому королю о выдаче вора, не гово­рили, чтоб Гришка Отрепьев еще прежде заявлял намере­ние- назваться царевичем; бояре в своих ответах польским послам тоже этого не говорили. Московское правительство постоянно твердило, что вора научили в Польше назваться Димитрием. Невозможно, чтоб ради Гр^ки Отрепьева или каких бы то ни было подобного рода беглецов были постав­лены такие крепкие заставы; из Московского государства бегало очень много дворян и детей боярских в Литву, и однако не ставили ради их таких застав, чтоб не пропу­скать никого даже с проезжими памятьми; это уместно только тогда, когда ожвдают побега какого-нибудь лица, которое, убежавши в чужую землю, может принести вред государству, из которого вышло, и притом такого лица, ко­торое убежало под чужим именем. Таким важным и опас­ным для державы Бориса лицом и был в то время Димитрий, о котором слухи уже носились, по свидетельст­ву современника и очеввдца событий. Без сомнения, Борис слышал о Димитрии, — быть может, зн;ал наверное, что еесть уже такое подготовленное лицо и готовится убежать в Польшу; но где оно, какое имя носит, это было ему неиз- :Вестно, и потому он приказывал останавливать встречного и поперечного. Когда, наконец, разнеслась весть о том,_что Димитрий открылся, Борис, патриарх и все их клевреты — стали соображать и догадываться, кто бы это был из бежав­ших; напали на имя Гришки Отрепьева, монаха, действи­тельно бежавшего из Чудова монастыря, стали подозревать в нем Димитрия, а когда пришла необходимость уверить. народ, что явившийся под именем Димитрия вовсе не Ди-’' митрий, и назвать вора другим именем, то и употребили Гришкино имя. Когда же именно бежал этот Гришка, 9.6' этом представляется, как мы видели, разноречие. В выпи-' ске из Разряда говорится, что он убежал в 111 году, а в челобитной Варлаама по одному списку в 110-м, по друго­му — в 111 году; в патриаршей грамоте не говорится, когда именно случилось бегство. По смыслу Маржеретова сказа­ния выходит, как будто Гришка бежал из Москвы разом с тем, кто назывался Димитрием, следовательно — в 1600 году. Для нас собственно это не важно, а челобитная Вар­лаама явно неверная вещь уже и потому, что Варлаам рас­сказывает, что он познакомился с Гришкою на улице перед своим уходом из Москвы, тогда как в патриаршей грамоте этот Варлаам называется монахом Чудова монастыря, сле­довательно должен был знать Гришку, как жившего с ним в одном монастыре. Если верить Разрядной выписке, то Гришка ушел в конце 1602 или в первой половине 1603 года, и значит не разом с Димитрием. Может быть, в спис­ке неверность, а может быть, и Маржерет здесь невольно впал в ошибку: с одной стороны он знал, что слух о Ди­митрии был в . 1600 году и тогда уже ставили заставы по границе, а с другой, что судьбу Гришки соединяли- с судь­бою самозванца, и притом Гришка пришел вместе с само­званцем в Москву; поэтому Маржерет ошибочно мог отнести их бегство из Москвы к одному времени.

На основании всех упомянутых здесь обстоятельств, мы признаем самозванца творением боярской партии, враждеб­ной Борису. Борис был в этом убежден, и когда ожидаемый давно и не дававший ему покоя призрак царевича Димит­рия отозвался в Польше и начал существовать под этим именем, Борис не задумался сказать боярам: «вот наконец что вышло! я вижу, откуда он идет; вот она измена и кра­мола князей и бояр; знаю, — это ваше, ваше дело: вы хо­тите погубить меня!» (Bussov 27). Какие же лица, кроме Бельского, благоприятствовали делу явления Димитрия? Сказать положительно невозможно; только одних Щелка- -ловых именует сам претендент. Дьяк Василий ' Щелкалов. был действительно в эпоху казней в опале и удален от дел;

при самозванце был в чести, и, как его приверженец, под­вергся опале при Шуйском. По кое-каким признакам мож­но было бы еще бросить подозрение на род Романовых и их свойственников, на которых и указывает Маржерет. 1) Ро­мановы пострадали в то время, когда Борис узнал о Димит­рии и, без сомнения, .Борис их более всего подозревал, ибо на них особенно разъярился; 2) Романовы были в хороших отношениях с Бельским, ибо Филарет Никитич, сосланный B>(:ййский монастырь, отзывался о нем, как о самом спо­собнейшем и достойнейшем между боярами; 3) Когда само­званец шел на Бориса, Филарет (как доносил пристав, который за ним присматривал) изменил свой старый образ поведения и оказывал радость и надежды. 4) Самозванец, вс;тупивши на престол, облагодетельствовал в особенности фамилию Романовы:( и так уважал ее, что даже кости умерших в ссылке приказал с честью перевезти в Москву. Но такие признаки недостаточны. О Филарете Никитиче, например, мы знаем впоследствии более: он жил в лагере Тушинском, именовался московским патриархом, именем его писались патриаршие грамоты, наконец польские ис­точники выставляют его как одного из главных предателей Московского государства в руки Сигизмунда после бегства Тушинского вора. Все обстоятельства слишком очевидны против этого человека, и однако тот, кто наиболее должен был бы обвинять его, как восхитившего патриарший сан, патриарх Гермоген не только защищает и оправдывает Фи­ларета, но самое пребывание его в Тушинском лагере и почести, которые ему там оказывали, считает за мучениче­ство.

Если Лжедимитрий был творением враждебной Борису партии, хотевшей подорвать его державу и наследие рода, то был ли он сознательным или бессознательным ее оруди­ем? Сознавал ли он, что он плут, обманщик, или же он был сам обольщен, обманут и верил, что он в самом деле царе­вич Димитрий?

Наш историк Соловьев полагает последнее. . (Т. VIII. стр. 2). На это можно бы возразить достоуважаемому историку, что, быть может, до­статочно быть пустым ветреным лгуном, шалуном вроде Гоголевского Хлестакова. Но такое возражение имеет толь­ко отчасти смысл. Действительно, чтоб назваться чужим Именем и поиграть роль знатного лица, для этого еще не нужно быть чудовищем: таких найдется чересчур много; но такие Хлестаковы, по своей природе, слишком призрачны и не способны проводить никакого дела, а тем более бо­роться с препятствиями. Они всегда мелкие, ленивые тру­сы, пошлые натуры. Не таков был Лжедимитрий первый. Это был человек вовсе не дюжинный, напротив чрезвычай­но способный, пылкий, храбрый и неустрашимый. Неприт­ворный до неосторожности, он по своей природе менее всего был способен играть долго роль и обманывать. Неко­торые поступки и черты его характера удостоверяют в том, что он верил в свое царственное происхождение:

1) Когда после его прихода в Москву Шуйский стал рассеивать про него слухи, что он самозванец, Димитрий сделал поступок, невиданный на Руси: он отдал это дело, в котором замешался вопрос о его собственной личности, на суд всех сословий Русской земли. К сожалению, не знаем производства этого дела; но во всяком случае хитрый об­манщик, который бы чувствовал за собою, что его могут обличить, не сделал бы этого, когда того не требовали обы­чаи страны. Димитрий, как мы уже объясняли, давал тогда возможность обличать себя. Все шансы были на стороне врагов его. Если б Шуйский и его единомышленники имели на своей стороне какие-нибудь доказательства, они бы мог­ли одержать верх. Стало быть, царь вполне был уверен, что у врагов нет доказательств, а это возможно единственно тогда, когда царь сам был убежден, что он именно тот, за кого себя выдавал. При малейшем сомнении он бы никак не мог на это решиться.

2) Еще более говорит в его пользу то, что он простил Шуйского и тем приготовил себе гибель. Будучи обманщи­ком, он знал бы, конечно, что Шуйский, производивший следствие над телом убитого царевича, Шуйский, издавна близкий к тайнам правительства, наконец Шуйский, по свое­му родовому происхождению считавший себя и считаемый многими за ближайшего наследника московского престола, в случае прекращения царствующего дома, — Шуйский ему опаснее всех в Московском государстве. Этот враг, осужден­ный не им, но голосом земли, идет на смертную казнь! Если б Димитрий был обманщик, он бы не мог простить его: это не в человеческой натуре. Этого мало, .. избавившиот казни, Ди­митрий приблизил к себе такого опасного человека, который раз уже обличал его в самозванстве, приблизил не по принуж­дению обстоятельств, а по движению собственного великоду­шия. Может ли обманщик довериться тому, кто уже раз обличал его обман и всегда имеет возможность обличить ero

более чем кто-нибудь? По природе человеческой, ничье при­сутствие нам так не противно, как того, кто видит нашу тай­ну, которую мы упорно желаем скрыть. Самый злейший враг всякого лжеца есть тот, кто не верит его лжи. Каково же дол­жно было самозванцу терпеть постоянное присутствие Шуй­ского, показавшего уже раз, что его не обманули, как других! Зачем же этот плут на престоле добровольно устроил себе та­кую нравственную пытку, когда сама судьба избавляла его от н£е? .

3) Самозванец-обманщик всеми силами должен был бы поддерживать свой обман, не щадить никаких средств для этого, не останавливаться ни перед какими жестокостями. Это свойство обмана. Всякая ложь, желающая удержать господство, прибегает ко злу. Сознательный обманщик на престоле принужден был бы, хотя бы против воли, казнить и мучить людей за истину, за неверие его обману и за обличение этого обмана. Он неизбежно вошел бы во вкус к жестокостям и скоро укоренилась бы в нем ненависть ко всему правдивому, честному, и стал бы он отъявленным чудовищем. Димитрий продержался почти год. Какие жес­токости учинил он? Авраамий Палицын и Никоновская ле­топись говорят о казни дворянина Тургенева. Авраамий прибавляет еще к этому Федора Калачника. Но мы уже заметили, что эти казни, бывшие, по свидетельству Авраа- мия, еще до суда над Шуйским, должны были происходить еще до прибытия Димитрия в Москву, и притом сам Авра­амий говорит, что москвичи ругались над казнимыми и кричали, что осуждение постигло их поделом. Не показы­вает ли это, что казни эти возбуждали сочувствие народа и были так или иначе народным делом. Стрельцов, обли­чивших его не в самозванстве, а в нарушении веры, он не казнил, а отдал на суд их же братии, и свои товарищи изрубили их (Собр. гос. гр. II, 297. Нов. Лет. Летоп. о мят. 100). Говорят еще о дьяке Тимофее Осипове, кото­рый Исповедавшись, причастившись, пошел обличить рас­стригу и принял мученическую смерть (Авраам. 29). Но это событие произошло в день смерти Лжедимитрия, как указывает хронографное описание (Четыре сказания, 17). По сопоставлении с хроникою Буссова, дьяк Осипов, кото­рый по сказанию хронографа «абие ту иссечен бысть сабля­ми>>, есть тот самый смелый «боярин», который, по известию Буссова, прежде чем нахлынула на дворец толпа заговорщиков, прибежал к Лжедимитрию с требованием выходить давать ответ народу, и был изрублен им самим (Chron. Buss. 47). Конечно, никто не станет укорять за то

Лжедимитрия в том положении, в каком он тогда находил­ся. Его обвиняют в варварском убийстве жены Борисовой и сына era Феодора. Тут (надобно заметить) дело темное. Наши летописцы стараются всеми силами очернить' рас­стригу и приписывают смерть их его повелению. Но, ка­жется, едва ли не справедливее будет сказание (если пристрастной к немцам, то беспристрастной к Димитрий>) хроники Буссова (стр. 33), которая повествует, что Димит­рий выразился тогда совсем не в определенном смысле пь:,. веления убить Годуновых: «Я не могу приехать в столицу; прежде чем все мои враги до единого не будут оттуда уда­лены ;. если уже большую часть их выпроводили, нужно чтоб и Феодора с матерью ero тоже не оставалось; тогда я приеду", буду вашим милосердым государем>>. Так как в то время Годуновых и их свойственников вывезли из Москвы, то Лжедимитрий хотел только, чтоб и семью Годунова тоже выслали. Новые его приверженцы подслужились ему и удавили сына и мать. Важно здесь то, что настоящая при­чина их смерти была скрыта от народа: объявили, будто царица и сын ее отравили себя ядом;. даже морочили лю­дей, будто Феодор Борисович пред смертью писал письмо к Димитрию. В таком виде это событие перешло в разные сказания иностранцев. Но" если б Лжедимитрий велел их умертвить, то для чего было ему приказывать умерщвлять их тайно и распространять ■ слух, что они отравили себя ядом, — слух, которому, конечно, редкий из русских мог поверить в то время? Если Лжедимитрий желал их лишить жизни, он мог сделать это явно. Положим, еще убить ца­рицу казалось бы для всех жестоко; но за Феодора никто бы не осудил его. Он мог прикрыть убийство личиною пра­восудия. Ведь он предлагал Феодору мирно уступить пре­стол. Феодор, напротив, принял на себя звание царя, принадлежавшее по праву наследства отыскавшемуся Ди­митрию, воевал против' него; войско, по его повелению, ра­зоряло Северскую область; приверженцы Димитрия были казнимы. Феодор в глазах Димитрия был похититель и мя­тежник. Этих обстоятельств было достаточно в глазах са­мых некровожадных, чтоб не считать жестокостью, если Феодору отрубят голову на площади. Для чего ж было де­лать бесполезное тайное убийство врагов, когда можно явно разделаться с этими врагами? Разве Шуйский менее был ему враг, чем Феодор и царица Мария? Разве не велико­душно поступил он с родственниками Годуновых и их при­верженцами, облегчив их ссылку, а некоторых допустил даже к должностям? По всему вероятно, если убийцы Фе,;

одора и Марии сочли нужным скрывать убийство и распро­странять весть, будто Мария и сын ее отравили себя ядом, то скорее всего они желали обмануть этим самого царя. И кто был исполнителем этого дела? Василий Васильевич Го­лицын, один из погубивших впоследствии Лжедимитрия в соумышлении с Шуйским, один из низложивших впослед- Сдвии Шуйского и отдавших его в руки иноземных врагов! •г 4) Чрезвычайно много говорит в пользу Лжедимитрия в утом случае, отношение его к матери настоящего Димитрия. По приезде своем в Москву, кого послал он за нею? Михаила Скопина-Шуйского, родственника Василия и его братьев! Как же это, обманщик, чувствующий, что он не Димитрий, посылает за матерью настоящего Димитрия, которая должна окончательно решить, сын ли он ее или нет, — посылает чело­века близкого по крови и по связям к тем, которых недавно только что осудили за обличения его в самозванстве! Как не вошло к нему опасение, чтоб такой посол не настроил в про­тивном для него духе женщину, перед которою он должен иг­рать сына? Как решился обманщик, без предварительных совещаний, вызывать эту женщину? Когда она прибыла в Мо­скву, он выехал к ней навстречу при многочисленном стече­нии народа, бросился ей на шею, как к матери, плакал и обнимал ее, шел возле ее кареты; все это видели, и никто не сомневался, что он сын ее. Впоследствии от имени Марфы бы­ла обнародована грамота, где рассказывалось, будто Лжеди- митрий гощюрил с нею наедине в шатре и грозил ей смертным убийством. Это выдумано Шуйскими. Современники, описы­вающие это событие, не видели никакого шатра. (Лаэрле, 34. Bussov, 37. Ciampi Notizie, 120. Inno Petricii 83. Никоновск. 74). Смертным убийством грозить могла скорее она ему, чем он ей. Одного ее слова было достаточно, чтоб уничтожить его. Стоило Марфе, обратясь к народу, произнести: это не мой сын, это обманщик! — ничто бы не спасло его... Послать за Марфой человека из враждебной партии, встречать ее всена­родно, изъявлять знаки сыновней любви, не спросивши напе­ред: дозволит ли она играть такую_комедию, — мог только человек, вполне убежденный в том, что он сам ее сын.

5) Самозванец-обманщик, без сомнения, осторожно по­казывал бы себя людям и остерегался, чтоб его не увидели и не узнали прежние знакомые. Димитрий, напротив, вел себя так открыто, как ни один из царей московских. Он выходил пешком, в противность обычаям, и принимал просьбы два раза в неделю сам лично.

6) Его предпочтение иноземных приемов жизни, есте­ственное ■ в молодом москвитянине, который ознакомился с более цивилизованным бытом, его религиозный либера­лизм, допустивший равенство вероисповеданий, его неува­жение к старым предрассудкам, позволявшее ему не ходить в баню и есть телятину, и все что навлекло на него укоры от приверженцев старины, также показывают в нем чело­века, глубоко сознававшего свое царское происхождение, свое право. Если в чем, то именно в этом во всем ловкий обманщик подчинялся бы окружающей его среде.

7) Когда Шуйский составил заговор, поляки проведали о существовании коварных замыслов; были доносы и от Русских, и от Немцев. Лжедимитрий не хотел разыскивать, преследовать, и даже приказывал наказывать доносчиков. Это и помогло заговору созреть; тогда как если б он, по сделанным ему доносам, принял меры, то, по всей вероят­ности, остался бы цел. Если б царь знал за собой обман, никак бы не пренебрегал этим. Объяснить такую невнима­тельность к доносам можно только уверенностью _в правоте своей.

8) Наконец, в последние минуты, когда его расшиблен­ного, окровавленного принесли во дворец и стали допраши­вать и вместе с тем бить, ругаться, он говорил: «спросите у матери (Hist. Russ. топит. II, 119. Bussow); выведите меня на Лобное место и дайте мне говорить>>. В этих словах вид­на прежняя уверенность и надежда, что дело его и теперь оправдается, если станут разбирать его спокойно.

Как же в самом деле понимать отношение к нему ино­кини Марфы? Притворялась ли она? .

Сомневаемся, и скорее готовы принимать вещи, как они представляются сами собою. Марфа признала Лжедимитрия за сына торжественно, в виду московского народа, призна­вала его в течение десяти месяцев. Когда тело убитого царя волокли мимо ее монастыря, ее спрашивали: твой ли это сын? Она не отвечала: не мой, это обманщик! Она отвечала загадочно: «спрашивать было меня об этом пока он был жив; теперь, когда вы его убили, он уже не мой>>. (Hist. Russ. топит. II, 119). Это изречение, вообще двусмыслен­ное, можно объяснять и так, что царица хотела этим выра­зить прежнее свое признание, но не смела слишком явно, и так, что она сомневалась и сама себе не могла дать отче­та: точно ли он сын ее, или нет.

После убийства Лжедимитрия, есть известие, . что Мар­фа во время перенесения мощей ее действительного сына всенародно каялась в том, что признавала расстригу своим сыном, и объявила, что он никак не был сын ее, а сын ее теперь сопричтен к лику святых. В обоих показаниях Мар­фа могла быть искренна. Женщину эту могли уверить и в том, и в другом в различное время. Ей могли сказать (мо­жет быть, по воцарении Лжедимитрия, а может быть, — что вероятнее, и раньше), что ее сына подменили в мла­денчестве. Конечно, с первого раза она должна была недо­верчиво принять такую весть; но уверения людей, близких к делу, на нее должны были подействовать. Такова челове­ческая слабость, что скоро верится тому, чего желается. От смерти царевича прошло четырнадцать лет; а от того вре­мени, когда царевича могли подменить, до двадцати лет: события прошедшие могли стушеваться в памяти этой стра­далицы, запуганной, измученной... Вся жизнь ее была цепью горестей. Супружество с Иваном Грозным было тя­желый крест, данный ей в молодости. Она знала, как кон­чали свою блестящую карьеру ее предшественницы, и должна была беспрестанно опасаться, что царственный суп­руг вдруг почувствует к ней отвращение и зашлет куда-ни­будь в монастырь, а то еще под худой час и утопит, как Долгорукую. Особенно должно было ей казаться страшно, когда Иван Грозный, будучи женат наней, искал руки Ма­рии Гастингс и на счет своей супруги отзывался, что она не царской крови и следовательно нечего обращать внима­ние на то, что она существует. По смерти Грозного ее постигли: ссылка в Углич, подозрительные наблюдения Борисовых клевретов, насильственная смерть ее ребенка, потом насильное пострижение, тяжелое заточение, гонение всего ее рода, безнадежное грустное житье в одиночестве и изгнании. Понятно, что не трудно ошалеть и отупеть от такой жизни существу робкому, неразвитому, какими были русские женщины по их воспитанию. Легко было такую страдалицу привести в то неясное душевное состояние, ког­да человек ни верит, ни не верит, ему кажется то так, то иначе; не достает ума решить в ту или другую сторону, не достает воли самрму определить свои поступки, и подчиня­ется он умом и волею тому, кто имеет над ним в данную минуту силу. Марфа могла быть именно в таком неясном, неопределенном душевном состоянии: ей говорили, что сын ее подменен и жив; ее сердцу было приятно если бы так было, и она поддалась этому _обаянию, и мешалась в ней вера с сомнением. Когда этот сомнительный сын встретил ее с признаками неподдельной, искренней сыновней любви, когда она увидела кругом себя бесчисленную толпу, кото­рая признает его сыном ее, когда притом вместо привычной грустной келии она увидела себя в блеске царского вели­чия, и на старости лет отдыхала она от долгого горя, а названный сын угождал ей, оказывал к ней любовь, уваже­ние, каждый день ходил к ней, перед начатием всякого важного дела испрашивал ее благословения; тут сомнения стали умолкать в душе ее: неловко и оскорбительно было высказать их ему, когда она сама не считала положительно невозможным, что это сын ее; и она свыклась с верою, что это ее сын. Пораженная его внезапным убийством, она про­изнесла над ним сомнительный приговор: она тут гласно сказала то, что у нее было в душе, то есть, ни то, ни се. Тогда принялись за нее и стали объяснять, что все это был обман, призрак, сын ее не воскресал для нее; она как была, так и остается сиротствующей матерью. Зато указали ей того сына, которого она видела истекающим кровью, ей указали этого сына в нетленном величии святости. Мате­ринское чувство утешилось, слилось с чувством благоче­стия, возгордилось славою сына — большею, чем слава царская; прежние угасшие в царственном величии сомне­ния ожили и сделались в свою очередь верою. И Марфа, обрадовавшись чести быть матерью святого, повторила все­народно слышанное от Шуйского, что царствовавший под именем Димитрия был расстрига Гришка Отрепьев, черно­книжник, обольстивший и ее вместе со всем русским лю­дом; а ' стыд своего обмана стала извинять угрозами смертным убийством.

Нам могут сделать следующее замечание: Если Лжеди- митрий мог быть человек уверенный в том, что он истин­ный царевич, и если обольщение было так хитро ведено, что не было возможности открыть обмана (ибо народу представили дело так, что он подменен еще задолго до убийства в Угличе), то, скорее, не настоящий ли он царе­вич, и не легче ли в самом деле было его спасти, чем со­творить? — Действительно, мы не считаем положительно невозможным и странным, чтоб малолетнего царевича спасли и подменили. Вскоре после воцарения Феодора Бо­рис захватил власть и сделался несносен для многих. В 1586 году уже обозначались его стремления. Тогда он ни­зложил и, как думают, удавил Шуйских, заточил князей Татевых, Урусовых, Быкасовых и других; лилась кровь на плахах; Дионисия митрополита и Варлаама Крутицкого ар­хиерея сослали; вместо Дионисия на митрополичий престол возвели Иова, преданного Борису. Все это сделалось за то, что хотели слабоумного Феодора понудить развестись с се­строю Бориса под предлогом бесплодия, — иначе, этим хо­тели лишить Бориса его возникавшего могущества. В это время уже могли догадываться, что Борис рано или поздно станет метить на престол и постарается избавиться от важ­нейшего соперника. Можно было уже соображать, что Бо­рис покусится на жизнь Димитрия, для спасения себя и своего рода. Борис так высоко стал, что середины для него не было: если Феодор умрет бездетным и ему не удастся быть царем, то его ожидала гибель: другая власть не забы­ла бы той власти, до которой достигал он. Но по смерти Феодора должен быть царем Димитрий. Борису либо Ди­митрия нужно было свести со света, либо самому дожидать­ся от Димитрия гибели. Ни Димитрий, ни партия Нагих не простили бы ему своего изгнания. И Борис должен был решиться на тайное убийство, для ограждения себя и своего рода от беды. Рассчитывая таким образом, легко могла в то время хитрому Богдану Бельскому придти мысль удалить заранее Димитрия и спасти этого малютку, которого отец ему поручил на попечение. Живучи в ссылке в Нижнем Новгороде, он конечно имел так много связей на Руси, что мог через своих соумышленников и агентов увезти Димит­рия из Углича, подложить на место его другого похожего на него младенца, а настоящего царевича отдать па воспи­тание в чужие руки, с надеждою объявить ему тайну, когда нужно будет. Хотя представляется с первого раза, что в таком случае могли царевича увезти маленьким в Польшу, куда пришлось спровадить его взрослым, но можно допу­стить, что покровители его боялись, чтоб Сигизмунд его не выдал за выгоды от Московского правительства. Могли так­же бояться, чтоб впоследствии Димитрий не поддался при­творно-дружелюбным приглашениям от имени слабоумного брата и добровольно не возвратился в Московское государ­ство, как случидось с Марьею Владимировною и ее до­черью, и потому нашли удобнейшим спасти его, укрыв в неизвестности, отдавши на воспитание темному человеку. Подмененного убили. Настоящий рос сыном незначительно­го человека, пока наконец вступил в юношеский возраст, и тогда объявили ему, кто он. У Бориса было много шпионов, и они проведали тайну, но не узнали, где царевич. Борис, чуя против себя замысел, стал, как зверь, терзать всех кого подозревал, но не нашел Димитрия. Его однако потом нельзя было держать в Московщине, и его спровадили в Польшу. «Понятно, что для избежания Борисовых шпионов всего уместнее было выпроводить Димитрия из пределов Московского государства в монашеском платье, под чужим именем: чем незначительнее и беднее человеком он казал­ся, тем был безопаснее». Димитрий ничего не мог сказать '1)' себе положительно, кроме того, что слышал, именно — что его спасли бояре, но кто именно, как — никто ему не говорил этого из опасения как бы не довести их до беды. Только о дьяках ЩелкалОвых он узнал как-то.

Все это, по нашему мнению, возможно: легче было спа­сти, чем подделать Димитрия. Но принять это положитель­но нам воспрещают следующие обстоятельства:

1) Если б так было, то по воцарении Димитрия были бы объяснены народу подробности его спасения, а участво­вавшие в спасении получили бы огромные награды и бла­годарность перед лицом всей земли русской.

2) Если б то был настоящий царевич, то, прибывши в Польшу,, он представил бы там более очевидных доказа­тельств своего царственного происхождения; а "J;o они до того слабы, что им никто в самом деле не верил, кроме разве самых легковерных. Люди честные советовали коро­лю не только не принимать его под покровительство, но не допускать чтоб он набирал себе в королевстве толпу для вторжения в Московские пределы. Друше советовали даже арестовать бродягу. Мнишки увлеклись собственным често­любием: они были неразборчивы в средствах; это доказыва­ет их участие в ■ деле второго самозванца. Адам Вишневецкий, «бражник и безумен>>, как называет его со­временное показание, признавший его прежде всех цареви­чем, тоже зарекомендовал себя также плохо впоследствии, когда вступил в шайку того же второго Лжедимитрия и, зная лучше другцх в лицо первого, бесстыдно притворялся, будто находит одно и то же лицо. То же можно сказать и о большей части поляков, служивших у первого самозванца и перешедших ко второму. Претендент не нашел себе поддержки собственно в Польше, а нашел ее в Украине, где в то время были готовые элементы для всякого набега, для дела смуты и потрясения государственного порядка. Его ратная сила, составленная из козаков и украинской шлях­ты, мало чем отличавшейся от козаков по склонности к буйству и шатанию, была такого же рода, как и сила вто­рого Лжедимитрия: это были толпы, готовые пристать ко всякому бродяге, обещающему под своим знаменем поживу. Признали его московские изгнанники, поселенные в Поль­ском королевстве; но им выгодно было признать всякого- такого претендента; ибо в случае успеха они могли на­деяться воротиться с честью в отечество и найти там хоро­шее положение, а в противном случае — ничем не рисковали. Наконец ласкали • его в Польше католические духовные, особенно иезуиты, по обычному стремлению пользоваться всякими — и честными и бесчестными ..

средствами для приведения к паискай власти страны, не входившей в систему католического мира. Нельзя предпо­ложить, чтоб действительный царевич явился в чужую зем­лю с такими слабыми свидетельствами своего звания и мог опираться только на такие стихии, которые бы равным об­разом послужили всякому самозванцу-обманщику.

Эти соображения побуждаю-r нас признать, что царство­вавший у нас в Москве под именем Димитрия был не на­стоящий Димитрий, но лицо обольщенное и подготовленное боярами, партиею, враждебною Борису. Люди этой партии настроили пылкого, увлекающегося юношу в убеждении, что он царевич Димитрий, спасенный в младенчестве по наказу его родителя царя Ивана, и выпроводили его из Московского государства. Это сделано было на русское авось. Они, конечно, не желали заменить Борисов род на­всегда этим поддельным Димитрием; но им достаточно бы­ло поставить Годуновым страшное знамя, под которое можно было соединить против них народную громаду и ни­спровергнуть род Годуновых с престола; а потом можно бы­ло обличить самозванца, выставить его обманщиком, сознаться в своем заблуждении, и уничтожить его. Но дело будет совершено. Бориса и рода его не будет на престоле. А это главное. Родовитость русская слишком оскорблялась тем, что на престол взошла фамилия незнатная, даже не чисто русской, а татарской крови. Это было чересчур уни­зительно и для национальной -чести. Таковы могли быть побуждения и расчеты у тех, которые выпустили на свет самозванца.

На это могут возразить, что если б так было, то бояре тотчас бы приняли сторону Димитрия, как только он по­явился, тогда как мы видели, что они служили Годуновым, помогали им в борьбе с самозванцем девять месяцев, и уже после смерти Бориса перешли на сторону Димитрия. Это объясняется следующим: 1) Главные виновники явления са­мозванца были или истреблены Борисом и находились или в могиле, или в изгнании; 2) Другие, если не терпели Бо­риса и готовы были пристать к Димитрию, не смели на это отважиться, потому что не ручались, что за собой потянут народную громаду, и выжидали времени, пока имя Димит­рия охватит народное воображение своею обаятельною си­лою. Наконец, 3) Борис, пока был жив, удерживал повиновение к себе тою нравственною силою, какую имеет над окружающею средою человек с сильною волею. Его не стало — и род его слетел с престола. Сила обстоятельств совершила то, чего хотели. Димитрий уничтожил Годуно­вых, и сам исчез, как призрак, открыв за собою страшную пропасть, чуть было не поглотившую Московского государ­ства.

На основании всего здесь изложенного ми принимаем следующие выводы.

1) Мнение, что первый назвавший себя Димитрием и Гришка Отрепьев есть одно и то же лицо, не подтвержда­ется ни несомненными современными свидетельствами, ни ходом обстоятельств того времени.

2) Появление Димитрия относится к 7109 году, то есть к 1600—1601 годам.

3) Эпоха казней, пыток и ссылок в царствование Бориса Годунова состоит в связи с этим явлением.

4) Димитрий был орудие враждебной Борису партии, хотевшей низвергнуть род его, а Богдан Бельский был од­ним из главных лиц этой партии.

5) Димитрий не был обманщик, но верил в свое мнимое царственное происхождение.

6) Признание его сыном со стороны матери настоящего царевича Димитрия было искренно и легко объясняется ду­шевным состоянием этой женщины.

7) Обстоятельства, сопровождавшие явление Лжеди­митрия, лишают силы предположение, что он был истин­ный царевич.

<< | >>
Источник: Костомаров Н.И.. Земские, соборы. Исторические монографии и ис­следования. М.,1995. — 640 с.. 1995

Еще по теме КТО БЫЛ ПЕРВЫЙ ЛЖЕДМИТРИЙ?:

  1. 66. УСТАНОВЛЕНИЕ КОНСТИТУЦИИ III ГОДА РЕСПУБЛИКИ, КОНСТИТУЦИИ VII ГОДА РЕСПУБЛИКИ И ПЕРВОЙ ИМПЕРИИ ФРАНЦИИ
  2. § 3. Образование и юридическая деятельность в первые десятилетия христианства. Изменение правовой традиции в конце Х-начала XI вв.
  3. §1. Становление института губернаторства в России (первая половина XVIII в.).
  4. ОНИ БЫЛИ ПЕРВЫМИ
  5. *(121) Это будут: Годунов Мих. Вас, Зюзин Иванис Григор., Третьяков Фома Иван., Плещеев Бархат Олферьев и Фомин Василий Григорьев. Они и дети боярские, и дворяне первой статьи.
  6. Русским ученым-эмигрантам в Сербии были созданы весьма благоприятные для жизни и научной деятельности условия
  7. ПРОБЛЕМЫ НАЦИОНАЛЬНОГО САМОСОЗНАНИЯ
  8. § 11. УЗНИКИ ТРУБЕЦКОГО БАСТИОНА B ПЕРВЫЕ ГОДЫ XX BEKA
  9. § 26. ПЕРВЫЕ ИНСТРУКЦИИ АЛЕКСЕЕВСКОГО РАВЕЛИНА 18 ОКТЯБРЯ 1797 Г. И 1812 ГОДА
  10. § 35. УЗНИКИ ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX BEKA
  11. НОВЫЕ MEXA И НОВОЕ ВИНО (Из истории первых дней судебной реформы)
  12. Первые путешественники на Руси
  13. Первые минуты неволи[66]
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предотвращение COVID-19 - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -