ЛЕКЦИЯ ПЕРВАЯ

(вступительная)

Мм. Гг.

Считаю долгом принести искреннюю благодарность поч­тенному сословию здешнего университета, удостоившему меня избранием по кафедре русской истории и в то же время начальству, благосклонно утвердившему такой вы­бор.

Приступая к чтению русской истории, я знаю, что буду иметь честь излагать ее перед слушателями, которые всту­пили в университет с достаточным запасом приобретенного в учебных заведениях систематического знания внешних событий, а потому я не считаю нужным утомлять их после­довательным повествованием по общепринятому порядку. Такое чтение не разнилось бы в сущности ни в чем от учебного преподавания, кроме подробностей в частях пред­мета; но, по большей части, такие подробности всегда мо­гут быть легко приобретены из общедоступных сочинений. Цель университетского преподавания — не умножение со­кровищ памяти, не знание новых фактов, а осмысление то­го, что уже приобретено заранее. Будет сообразнее с этой целью, если, при изложении отечественной истории, препо­даватель станет иметь в виду не столько полноту своего курса, сколько — или разрешение вопросов, до сих пор ос­тающихся спорным либо нетронутыми, или разъяснение та­ких сторон всей исторической жизни, которые почему-нибудь оставались у исследователей на втором пла­не, или же по своему свойству и применению к современ­ным требованиям особенно заслуживают полнейшей обработки. С одной стороны преподаватель, сосредоточив свои силы на некоторых сторонах науки, будет в состоянии содействовать своими трудами дальнейшему движению на­уки, вместо того, чтоб повторять решенные другими ре­зультаты; с другой'— слушатели познакомятся с приемами такого труда и это доставит облегчение тем из них, кото­рые, в свою очередь, пожелают посвятить свои способности делу науки.

Все это, мм. гг., я считаю нужным предварительно вам высказать, дабы впоследствии не укоряли меня, когда, быть может, в моем чтении ркажутся упущения некоторых сто­рон науки и на счет их усиленное внимание к другим.

Было время, когда сумма внешних явлений, образую­щих то, что называется государственной или политической жизнью, составляло все, чего можно было требовать от на­уки. Так и следовало: внешность прежде всего обнимается, скорее усваивается. Таким образом История Государства Российского Карамзина была созданием самым удовлетво­рительным в свое время. Заслуга почтенного историографа тем важнее, что он внес в свое сочинение зрелую критику. С своим великим талантом, Карамзин уже не ограничивал­ся односторонностью внешности и в своем сочинении оста­вил зачатки и указания нового изложения для будущих деятелей науки. Когда все безмолвно поклонялось его авто­ритету, назад тому лет тридцать явился смелый человек, выступивший на учено-литературное поле больше с отва­гою мысли, чем с ученым авторитетом; то был Полевой с его Историй Русского Народа. Названием, данным своему сочинению, он заявлял требование, что история русского государства недостаточна, необходима еще история народа. При быстро подвижной работе нашей мысли, многим едва известно по имени это сочинение. Я не имею целью, в настоящее время, делать его оценки; скажу только, что, при многих достоинствах, полемический тон мешал автору взглянуть на предмет своего изложения беспристрастно и спокойно; подражание западным теориям побуждало его прилагать, нередко не кстати, к отечественным событиям несвойственные взгляды, а более всего недостаток источни­ков воспрепятствовал осуществиться на деле названию, из­бранному автором. Одно только название более всего оставалось много знаменательным для нас от этого творе­ния талантливого писателя.

тридцати или, точнее, двадцати пяти лет, наша ученая ис­торическая литература значительно обогатилась. Прави­тельство оказало деятельное содействие в собрании и обнародовании древних актов и памятников; археографиче­ская комиссия, московское общество истории и древностей, киевская археографическая комиссия, одесское общество истории и древностей, археологическое общество и, нако­нец, частные лица издали в свет богатые запасы старинных письменных памятников; публичная библиотека обогати­лась редкими сокровищами и расширила свой дружелюб­ный доступ труженикам и любителям наука; наши почтенные ученые, один за другим, представили плоды сво­их добросовестных работ над разными вопросами и сторо­нами отечественной истории; сознана важность языкознания для изучения жизни народа; собраны этногра­фические данные, — вместе со всем этим уяснилась необ­ходимость истории народа и теперь только наступает пора, когда возможно_приступить к ней, хотя бы только для того, чтобы проложить первую тропинку для следующих деяте­лей, которым будет суждено изменить ее в торную дорогу.

Теперь, мм. гг., я считаю нужным представить вам в крат­ких словах сущность того понятия, которое я составляю себе об истории народа вообще. Не стану теперь распространяться в подробностях, предоставляя поверку и подтверждение моего взгляда самому ходу изложения науки.

Едва ли нужно доказывать, что всякое политическое об­щество, с его движениями и изменениями, относится к на­роду, как явление к его сущности, как внешность к внутреннему содержанию, так что определительность, ка­кую мы даем кругу, в который заключены политические явления, зависит от степени нашего понятия, какое мы со­ставили себе о народе. Так, приступая к истории поли­тического общества, под именем русской истории, мы вправе спросить себя: какого политического общества исто­рия предстоит нашему изучению? Той ли державы, которая существует теперь под именем русской империи? Но, если мы станем рассматривать все признаки, составляющие это понятие, то найдем, что все они сгруппировались между собой и составили то явление, которое мы называем, в на-' стоящее время, русской державой, только с Петра Велико,;' го; и многие, обращая исключительное внимание на один вид государственной жизни, справедливо, с своей точки зрения, говорят, что для них только с этого времени исто­рия представляет живой и непосредственный интерес.

ло, до того отличное от настоящего, что многие из его важ­нейших признаков составляют для нас предмет археологи­ческих исследований. Еще несходнее наше государство с удельно-вечевой Русью, а языческий период мелькает нам из глубокой дали, совершенно чуждым нашему поли­тическому свету, мерцанием. Что же соединяет все эти пе­риоды, которые, не смотря на их отличие друг от друга, никто однако не исключил еще из науки русской истории?

Не земля, потому что коль скоро мы будем иметь в виду историю всего того, что случилось на земле, где теперь жи­вем, или той, которой обитатели вступили в политическое единство с государством нашим, то придется говорить, как об отечественном элементе, и о быте Пантикапеи; она, однако, не имеет к нам более близкого отношения, как вообще исто­рия греческих колоний, и, касательно Пантикапеи, нужно было бы пуститься в изучение греческой истории. Нам бы пришлось излагать историю готов, некогда властвовавших над нашей страной, и предаться изучению древне-германско­го мира, — а это отвлекло бы нас от прямой нашей цели. Оче­видно, то. что образует единство между различными видами государственной или политической жизни — есть народ, ибо только на основании сознания тождества нашего народа, как в отдаленные, так и близкие к нам времена, можем мы назы­вать отечественными обитателями таких, которые более име­ют между собою несходства, чем подобия. На основании тождества народ, в различных государствах, в одно и то же время существующих, или существовавших, без всяких при­знаков политической связи, история этих государств может составить одну историю. Такое явление встреча.ется и в нашей истории, когда в XIV веке образуются два русских государст­ва, — московское и литовское. Наконец, к одной и той же ис­тории с известным государством может принадлежать и часть другого государства, коль скоро в этой части народ составляет единое тело с тем, который живет в первом из государств. Так, к единой истории свободной Греции будет всегда принад­лежать судьба Фессалии и островов Архипелага, остающихся под властью Турции.

зоі

щим между собой никакого политического связующего при­знака. Доказывать, что внешние явления политической жиз­ни не могут у нас составить истории народа, кажется, нет необходимости, ибо это само по себе слишком ясно.

Но история народа не достигается также так называемой внутренней историей, последовательным изображением за­конодательства, учреждений и быта, отлично от внешних со­бытий, ибо явления общественной и домашней жизни все еще внешность: за ней кроется потребность уразумения народного духа, как причины, и, вместе, содержания этой внешности. Знать о существовании какого-нибудь учреждения в извест­ную эпоху еще недостаточно, и такое знание, взятое само по себе как факт, может повести к ошибкам, если мы не знаем, как народ в свое время понимал то или другое учреждение, в какой степени оказал участие в его появлении и какое дейст­вие произвело оно на его жизнь. Народный обычай, черты до­машнего быта, обряд народного увеселения, — все это еще внешность, не жизнь народная, а только ее выражение. Жизнь народная заключается в движении его духовно-нрав­ственного бытия: в его понятиях, верованиях, чувствованиях, надеждах, страданиях. Нельзя судить о благосостоянии эко­номического быта народа, не зная, как народ понимал или по­нимает довольство или недостаток. Нельзя судить о важности бедствий народных, не зная, в какой степени они в свое время производили влияние на чувство народа. Нельзя произносить приговоров над доблестями или пороками человеческими, не зная в какой степени оправдывало или обвиняло их народное убеждение.

Сказанное теперь мною не новость; но часто случалось, что, при сознании необходимости поставить на первый план духовную самодеятельность народа — историк терял­ся во внешних явлениях и упускал ее из вида. Я далек от того, чтоб придавать слишком малое значение уразумению внешности; напротив, только это основательное знание и может повести к уразумению народной жизни; без критики и без внимательного рассмотрения внешних подробностей невозможно приступить к внутреннему содержанию, иначе мы будем принимать мечты за существенные выводы из явлений. Поэтому не только нельзя обвинить направления, обращенного исключительно ко внешности, но следует со­знаться, что в настоящее время история народа не может быть удовлетворительно составлена прежде, чем не будет

достаточно критически обработана во всех подробностях ис­тория внешних явлений. Вот почему я считаю такое сочи­нение, как прекрасные исследования г. Погодина, сочинением первой важности. Если бы таким способом раз­работана была вся русская история, мы были бы значитель­но облегчены в нашем предприятии. Но пока этого нет; я и не воображаю, чтоб предприятие это увенчалось успехом; я буду доволен и тем, если оно возбудит в вас, мм. гг., сочувствие и найдется из вас другой, более меня дарови­тый, который воспользуется предложенной вам мыслью.

При чтении истории русского народа я ничуть не буду ос­тавлять ни внешней былевой, ни бытовой истории; напротив, как сказал уже, только в данных той и другой я буду искать своей цели. Мы будем обращать внимание на такие явления, которые откроют нам нравственное бытие народа и его духов­ную деятельность. Мы не станем следовать за утомительным рядом княжеских усобиц и войн с иноземцами, но выберем из них только то, что укажет нам степень народного участия в них, народный взгляд на них и влияние их на жизнь народ­ную. Мы не остановимся даже на каком-нибудь громком госу­дарственном событии более того, сколько требовать этого будет уразумение воздействия его на народный быт и воспи­тание. Мы не станем преклоняться перед биографией лиц, вы­ходящих из массы; для нас они будут важны- единственно потому, что они принесли с собой из массы и что сообщили массе их дарования. Нам не будет важен никакой закон, ни­какое учреждение сами по себе, а только приложение их к на­родному быту; нас не займет никакой литературный памятник, если мы не будем видеть в нем ни выражения на­родной мысли, ни той силы, которая пробуждает эту мысль; в таком случае для нас гораздо важнее народная песня, даже полная анахронизмов в изложении внешнего события. Если мое чтение примет образ непрерывного повествования, то преимущественно в тех эпохах, когда проявляется народная самодеятельность. Что для историка, имеющего на первом плане государственную жизнь, составляет не важные чер­ты — у нас будет предметом первой важности; так, например, , повествования наших летописцев о неурожаях, наводнениях, пожарах и разных бедствиях, заставивших народ страдать, о затмениях и кометах, пугавших его воображение, для нашего способа изложения будут гораздо важнее много другого.

Не отклоняясь от идеи народный жизни, мы должны будем обратить особенное внимание на состав русского на­рода, проследить историческую этнографию, разветвление народностей, их взаимные столкновения, противодействия,

возникновения и увядания. Только такое изучение может дать нам понятие о том — как сложился наш народ, и от­крыть те элементы, которые его создали. Едва ли в мире есть держава, которая составлена из одной народности и едва ли есть народ, в котором бы нельзя было открыть на­стоящего или прошлого существования составных частей. В последнее время на Россию указывали, как явление в по­литическом мире противоположное тому, какое представля­ют Австрия и Турция, столь ярко вызывающие разнохарактерность народностей в своем составе. Мне ка­жется, Россия, no составности своего народа, не отстает от других. Назад тому лет двадцать обращали внимание на один только славянский элемент, даже собственно на одну господствующую политически великорусскую народность; казалось, что историк, и даже историк народа, должен иметь в виду эту господствующую народность, а другие, не оказывавшие политической самобытной жизни, или поте­рявшие ее, не удоетоивались от историков независимого рассмотрения. Народности- финские, литовские, сибирские, - татарские остались без внимания, даже богатые и важные, в свое время, исследования о них наших незабвенных пу­тешественников XVIII века Палласа, Лепехина, Гмелина мало сообщили нашей истории. В последнее время труды наших академиков, русского географического общества и многих скромных сотрудников губернских ведомостей зна­чительно расширили круг сведений, относящихся к этно­графии инородцев. Однако, ни отношения их к нашей народности, ни место, какое они должны занимать в исто­рии, не указано. Замечательно, что две народности, более всего сблизившиеся с нами, карельская и мордовская, исс­ледованы меньше прочих. Но между тем взгляните на эт­нографическую карту Кеппена, припомните при этом положение этих народов в древних наших летописях и про­следите в памяти ход, какой избрал в своем растяжении славянский элемент, и вы придете к заключению, что так называемые инородцы не оставались без сильного влияния на образование сильного народного склада и что в наших жилах течет их крови, может быть, столько же, сколько и славянской. При том же, многие из этих народов сущеСТ­вуют до сих пор, и в наш век пора бы сознательно сказать, что несправедливо пророчить им бесследное уничтожение; Если мы говорим: история русского народа, то принимаем это слово в собирательном смысле, как массу народов, свя­занных единством одной цивилизации и составляющих по­литическое тело.

Жизнь народная, под влиянием внешних явленищ ис­пытывала важные изменения и, вследствие их, являлась в своеобразных укладах, определяемых суммой согласных признаков. Главных укладов я нахожу два: удельно-вече­вой и единодержавный.

Признаки первого: раздробление целого без совершеншш его уничтожения, самобытная жизнь частей без нарушения взаимного сходства, перевес обычая над постановлением, по­буждения над законом, произвола над учреждением, личн°й свободы над сословностью, чувства над долгом, родственности над государственностью, слабость власти, неопределитель- ность форм, народоправление в образе частных веч, движение и брожение. Во втором укладе части сплачиваются, формы определяются; личность улегается в сословные разграниче­ния, обычай преобразуется в постановление, закон стремится дать направление и суть побуждениям, родственность и наро­доправление покоряются государственному началу.

В этих двух укладах жизнь нашего народа. Нельзя и ду­мать определить точных между ними хронологических гра­ниц уже и потому, что основа их — жизнь неуловимая, своенравная, не улегающаяся ни в какие систематические рамки. Только приблизительно можем мы определить время первого уклада от древнейших веков до XVI века, когда нача­ла противоположного уклада преобладают, хотя старая жизнь пробилась и после, а элементы новой являлись ощутительно и во времена седой старины. Так, например, в Х и XI веках Вла­димир и Ярослав показывают некоторые признаки единовла­стия, а в XVI и XVII веке, когда единовластие делается торжествующим, не раз порядок удельный как будто хочет возобновиться: так в завещании Иоанна IV сыновьям его на­значаются уделы. Некоторые враждебные отношения козаче- ства к властям в XVII веке имеют также характер древней вечевой вольницы, противодействующей единодержавному порядку, административной формальности и сословному не­равенству. XIV и XV века могут назваться временем переход­ным от одного уклада к другому; тогда господствоваю столько же новых, как и старых начал — федеративных и единодер­жавных, так что, смотря с одной или другой точки зрения, можно их относить и к тому и к другому укладу.

В течение своего господства над русской жизнью, каждый из этих укладов может представлять несколько видов, озна­чающих известный строй государственного и народного быта, действующих на народные понятия и зависящих от их на­правления. Обращаясь в_глубину древности, мы найдем, что русский народ представляется разделенным на племена; меж­ду ними, насколько указывают нам это скудные источники, нет внешних признаков связи, но непременно должна сущест­вовать внутренняя, хотя бы в зародыше. Достаточно указать на общее сознание единоплемениости и дунайского проис­хождения. В половине IX века появляются признаки внешне­го соединения, сначала на севере; призываются князья, связь распространяется и, к концу Х века, захватывает всех рус­ских славян и некоторые финские народы. Сначала, как мы сказали уже, проглядывают вместе с ней и начала единодер- жавности, но потом удельность берет верх и обозначается яс­но. Под именем удельности я не разумею только родовой связи княжеского рода, но признаю гораздо шире значение этого слова. Удельность есть такой строй, когда самобытные части, не смешиваясь химически воедино и не прекращая сво­его отдельного существования, все вместе образуют одно госу­дарственное тело. Связь их может более или менее выражаться внешними признаками, поддерживаться теми или другими институциями, но принцип удельности остается один и тот же. Единство княжеского рода было главной види­мой институцией нашей удельности, но это не есть непремен­ное условие ее существования; институция могла замениться, с развитием народа, другой, третьей, а удельность все-таки не прекращалась бы. Наша удельность с институцией княжеско­го рода была естественный переход от того неопределенного положения, в котором, как мы уже сказали, лежали зароды­ши, как удельности, так и единодержавности. Естественно, что, отделяясь от последней, удельность тем более должна бы­ла сохранить подобия с единодержавностью, чем ближе нахо­дилась к времени своего выхода из неясного, смешанного состояния, и напротив, чем далее, тем единодержавные при­знаки становились бледнее и должны были совершенно исчез­нуть. С половины XII века удельный принцип совершенно берет верх; вместо произвольных княжеств выступает само­бытность земель по природному делению: на севере расцвета­ет Новгород, готовый дать новый толчок русскому удельному миру. Вдруг — нахлынули монголы. Это плачевное событие остановило механизм русской жизни. Удельность, не достиг­ши полноты своей, так сказать, застывает в своем течении, замерзают ее горячие силы, двигавшие ее вперед. Когда я во­ображаю Русь после нашествия завоевателей, то мне прихо­дит на память сказка, в которой волшебная флейта заставляет присутствующих делать такие самые движения, с какими их застала, лишив их способности переменить на другие или ос­тановиться вовсе. Так наша Русь, парализаванная нашестви­ем и порабощением, с своим удельным укладом, продолжала около века бессознательные движения на прежний лад, не имея ни сил переменить этого лада, ни освободиться от тяж­кого кошмара. Наконец, в XIV веке начинается на востоке, под нравственным влиянием Сарая, а на западе, по поводу пробуждения Литвы, прогрессивное шествие нового уклада — единодержавного. Долго он шел нетвердым шагом, пока не подоспели на помощь новые элементы: на востоке византий­ский, на западе польский или, лучше сказать, при посредстве его, западный.

Начинается история единодержавного уклада в России — на востоке в форме Московского царства, на западе в форме Ве­ликого Княжества Литовского, скоро соединенного с Польшей. Как на востоке, так и на западе единодержавный уклад, по те­чению времени, разбивается на две половины. Начало XVIII века служит приблизительной между ними взаимной гранью. Явления, составляющие существенные признаки первой по­ловины на востоке: сосредоточение народного могущества в особе царя, святость самодержавной власти, как истекающей от Бога; развитие законной формы, перевес власти над общин- ностью, торжество государственного начала над народным, стремление к расширению пределов русской земли, замкну­тость домашнего быта, зачатки сближения с Западной Евро­пой и усвоение европейской промышленности и государственной защиты. Противодействующая этому укладу сила является в козачестве. В Западной Руси эта половина обозначается постепенным соединением народности русской с польской; аристократическое начало играет ту роль, как самодержавие на востоке и находит себе противодействие в ко­зачестве. И здесь, и там козачество является выражением пе­режившей свое господство удельности, как будто силящейся помолодеть и найти другой строй для своего обновленного бы­тия. В начале XVIII века сменяет первую-половину уклада — другая, где развивается то, к чему первое служило подготов­кой. Восточная Россия с сильно развитым самодержавием и го­сударственным слитием частей, с стремлением к расширению пределов, выступает на чреду европейских держав и усваивает европейские начала промышленности и государственного ох­ранения. Козачество, как единый противодействующий оста­ток древней удельности, падает, оставя на западе России видимое торжество Польши, но в самом деле надорвавши ее силы до того, что через несколько времени западная Русь до­полняет собою совершившееся окончательно единодержавие.

Предстоящий курс я посвящаю изложению удельного уклада русской жизни. Я почитаю нужным прежде всего сделать обзор источников русской истории удельного укла-

да, указать их состав, определить их достоверность, их зна­чение в умственной деятельности народа, потом перейти к древним литературным памятникам и- наконец, к прави­тельственным и юридическим актам, не касаясь их, однако, с тех сторон, которые составляют предметы особых наук — истории русской литературы и истории русского законода­тельства. От отечественных источников я перейду к ино­странным, представлю обзор восточных, византийских, польских, немецких, ливонских, скандинавских и запад­ных. Окончив обзор источников, я представлю очерк до­исторического существования славян в Европе, отделение русских из восточных славян и судьбу их до начала дер­жавы в IX веке. Приступив к описанию русской державы, я постараюсь, сколько дозволят мне мои силы и станет уме­ния, обратить внимание на исследование важного и еще нерешеиного вопроса о происхождении Руси с новой точки зрения. Вслед затем я обращу ваше внимание на соотноше­ние раздробления России на княжения, с единственным эт­нографическим наделом народа. Мы представим с одной стороны, что соединяло народ русский в жизни и разделяло его во все время удельного уклада. Потом сделаем обзор проявления народного нравственного развития, народных понятий, взгляда на себя и на мир, народных страданий, народных верований и убеждений, народного воспитания, народных пороков, — словом народной жизни во всех зем­лях и будем останавливаться на таких важных событиях, в которых проявилась народная самодеятельность. Таким об­разом мы начнем с Киева и южной Руси, перейдем к зем­лям кривичей и великому Новгороду, потом к Суздальской земле, наконец к Москве и встретимся там с господством единодержавного уклада. Потом мы сделаем обзор жизни, быта и отношения к нам всех так называемых инородцев. Мы начнем наше историко-этнографическое путешествие с запада литовским племенем, потом перейдем к финскому северному, потом к финскому восточному, далее к турец­кому и монгольскому и, наконец, к народам прикавказ- ским. Обзор судьбы сибирских инородцев, кавказских горцев и закавказских предоставляется единодержавному укладу, ибо эти народы поступили в одно тело с нами уже" во время господства единовластия. Такого рода обозренйЁ удельно-вечевого уклада русской истории будет предметом' моих чтений в настоящем академическом году.

ОБОЗРЕНИЕ ИСТОЧНИКОВ РУССКОЙ ИСТОРИИ УДЕЛЪНО-ВЕЧЕВОГО УКЛАДА

Летописи

Приступая к обозрению источников удельно-вечевого уклада, мы начнем с летописей. Сперва объясним и пока­жем общий их характер и значение; потом перейдем к из­ложению состава первой нашей летописи, называемой Несторовою, определим ее характер, покажем составные ее части, и значение ее, как источника для узнания жизни народной; потом перейдем к Киевской летописи и ее про­должению — Волынской или, правильнее, Галицко-Во- лынской летописи и т. д.

Летописи наши — это записки, писанные отчасти свет­скими людьми, отчасти духовными. Было мнение, что со­ставление их принадлежит исключительно последним, но это несправедливо, ибо в некоторых летописях прямо за­метно светское положение писателей. Летописей было чрез­вычайное множество; большая часть их издана, но многие еще до сих пор находятся в рукописях, как, например, Ни­жегородская, Вятская, чрезвычайно важная, и Тверская, которой пользовался Соловьев. Летописи имеют тот общий характер, что все они исходят от одного начала, так что до XII века образуют одну общую летопись, и только с этих пор разветвляются на местные. В этом отношении они име­ют большое сходство с историей русской жизни и русского бьщд: сначала в русской земле сохраняется единство, кото- рре прекращается разделением ее в XII веке на многие кня­жества. .

Не следует думать, что летописи и прежде были так написаны, какими дошли до нас: первоначальный вид их не дошел до нас, и мы имеем только позднейшие сборники, на которых видны следы первоначального состава. Важность и

достоинство летописей состоит, во-первых, в том, что они писались не для удовлетворения простого любопытства, но и для специальных практических целей: они имели офици­альный характер. Доказательством их официальности слу­жат следующие примеры: в Никоновской летописи

говорится: «первые наши властодержцы без гнева повеле- вающе вся добрая и не добрая прилунившаяся... написо- вати>>; — это служит доказательством того, что князья действительно повелевали писать эти летописи. В другом месте той же самой летописи упоминается о том же: «преж- начални отцы нам предаша, мы же не приминухом писа- ти>>[16]: В Волынской летописи говорится, что в 1289 году князь Василько Мстиславич приказал летописцу записать крамолу городу Берестья; следовательно, следы этого обык­новения мы видим еще в XIII веке. Далее, когда в XIV веке князь Василий Васильевич Темный судился с Юрием Ше- мякою перед ханом, то доказывал права свои по «отечеству и деденству>>, а Юрий искаше престала летописцы и старыми списки. Когда Иоанн 111 замышлял уничтожить свободу Новгорода (1471 г.), то взял с собой человека,. знавшего летописную мудрость, чтобы показать новгород­цам их старинные преступления против князей-и убедить их в том, что достоинство князя существовало издревле.

Надо также принять во внимание споры наших городов между собой, в которых они должны были ссылаться на предшествовавшие события; следовательно, князья руко­водствовались свидетельством летописей, которые поддер­живали их в спорах и недоумениях.

Что летописи наши имели юридическое значение, это, наконец, подтверждается еще тем, что в них найдены мно­гие памятники нашего древнего юридического быта: догово­ры первых наших князей с греками, Русская Правда, разные другие договоры князей, духовные волынского кня­зя Василька, а впоследствии даже ханские ярлыки. Все эти обстоятельства ясно показывают, что летописи велись под надзором князей и вообще под влиянием правительства.

Кроме этих общих летописей, были еще летописи цер­ковные. При церквах и в монастырях были люди, записы­вавшие события, касающиеся церкви вообще, и в особенности той церкви или того монастыря, где велась эта летопись. В такие летописи вносили причины основания, а также имена основателей, жертвователей и возобновителей церкви, для вечного поминовения, так как монастыри и церкви обязывались молиться за них при жизни и по смер­ти. Иногда то, что записывалось в церковной летописи, имело вид долгового обязательства; так, в новгородской ле­тописи под 1391 годом записано, что Софийская церковь дала Новгороду серебра при таком-то владыке. Может быть, это было и пожертвование, а не долговое обязатель­ство, но во всяком случае записано оно было не из простого любопытства.

В этих монастырских и церковных летописях записыва­лись разные естественные события, предзнаменования и также бедствия народные, имеющие, по народному верова­нию, связь с предзнаменованиями. Это делалось с той целью, чтобы благочестивые люди на будущее время могли остерегаться, замечая что-либо, и молитвами отклонять гнев Божий. Так, например, в летописи Нестора под 1071 годом, сказано: «в си времена приде волхв, прелщен бесом, пришед бо Кыеву глаголаше сице, поведая людем, яко на пятое лето Днепру потещи вспять и землям преступати на ина места, яко стати Гречьски земли на Руской, на Гречь- ской, и прочим землям изм^итися; его же невегласи по- слушаху, а вернии же насмехаются, глаголюще ему: бес тобою играет на пагубу тобе». Далее говорится о погибели этого кудесника в одну ночь от беса.

Церковные летописи также имели не один местный ха­рактер, что можно видеть из следующего места летописи: под 1542 годом записано, что игумен Тихвинского монасты­ря, приехав в монастырь на Лысой горе, вошел в келью келаря, рассматривал летопись и нашел, что она ведется исправно, только имена церковных владык записаны не все.

Можно себе представить, какое огромное число летопи­сей было у нас, если в каждом монастыре велась своя от­дельная летопись. Действительно, несколько таких монастырских записок до нас дошло целиком; например, 3-я новгородская летопись, приложение ко 2-й новгород­ской, 6496—7224, где отмечены только церковные события, перечень новгородских владык и проч.

Другое важное значение наших летописей то, что они бьіли писаны большей частью современниками и очевидца­ми событий. Это можно заключить как по слогу и характе­ру рассказа, так и по тому, что в летописи вошли многие события, о которых никто не мог написать, кроме лиц, пря­мо участвовавших в них; наконец, это можно видеть осо­бенно из тех мест, где летописец говорит о себе. Так например, под 1051 г. об основании Печерской Лавры и ее дальнейшей истории ясно сказано, что эти события описа­ны современником; летописец говорит, что он пришел в Киево-Печерский монастырь к преподобному Феодосию: «к нему же и аз придох худый и недостойный раб, и прият мя лет ми сущЮ 17 от рожденья моего». Под 1064 годом лето­писец рассказывает о разных дурных предвещаниях и, между прочим, говорит, что он вместе с другими был в Киеве, когда вытащили из реки сетями урода: . Под 1090 г. летописец говорит, что приехал новый митрополит и прибавляет, что не знает — будет ли он такой, как прежний. Под 1093 годом, описывая погребение святого Фоедосия, летописец говорит, что он был очевидцем этого события. Под 1096 годом, в рассказе о нашествии Полоцкого хана Боняка (прозванного русски­ми Шелудивым) на Печерский монастырь, читаем: >; а несколько ранее, именно, под 1098 г. говорит о себе лично другое лицо, какой-то }Засилий, живший не в Киеве, а во Владимире Волынском; следовательно, летопись писа­на разными лицами.

О Несторе мы знаем из свидетельства Поликарпова, -Что он списывал жития некоторых святых и эти жития вошли в летопись. В Печерском Патерике говорится о нем, как о летописателе Печерского монастыря, передававшем потом­ству рассказ об открытии мощей Феодосия. В монастырях издавна было в обычае вести летописные записи: без сомне­ния они велись и в Печерском монастыре, который рано прославился перед другими обителями, и потому его записи могли иметь особенную важность. Вероятно, Нестор писал Печерскую летопись и эта монастырская летопись занесена была в нашу, как одна из составных частей ее; вероятно все, что в ней относится к Печерскому монастырю, взято из этой монастырской летописи, писанной, между прочим, и-Нестором; но не все, заключающееся в ней, следует при­писывать монаху или вообще Печерской обители, в особен­ности рассказы о древних событиях на Руси. Укажем на старинное произведение нашей литературы: «Чтение о жи­тии и погублении блаженную страстотерпцю Бориса и Гле­ба». Оно известно нам по списку XIV века, но нет никакого сомнения, что составлено гораздо раньше, ибо в Публичной Библиотеке существует отрывок ее, писанный в XII веке. Это сочинение составлено Нестором, о чем говорится пря­мо: Се же аз Нестер грешный о житии и о погублении и о чудесах святою и блаженою страстотерпцю сею опасне ведущих исписавы а другая сам сведы от многих мало вписах. Оно представляет важные противоречия с тем, что сказывается об одних и тех же событиях в лето­писи. Так например, в житии говорится, что до Владимира святого ни одного апостола не было в России, — а в лето­писи помещена легенда об апостоле Андрее, который вод­рузил крест на горе в Киеве и доходил даже до Новгорода. В житии говорится, что Владимир дал Борису город Влади­мир на Волыни, а в летописи — Ростов. В житии говорит­ся, что когда Владимир умер, то Святополк прибыл в Киев, а в летописи — что он находился в Киеве. Наконец, и в самом рассказе об убиении Бориса и Глеба, помещенном также и в летописи, есть места, взаимно противоречащие. Так, в летописи говорится, что убийцы только ранили Бо­риса, привезли его на телеге еще дышащим и Святополк приказал варягам добить его, а в житии, — что убийцы, ударив Бориса в сердце, умертвили сразу и привезли его к Святополку уже мертвым. В житии говорится, что когда убийцы пришли умертвить Глеба, то он не знал о злодей­ском намерении убить брата, а в летописи, — что он был об этом предуведомлен. Наконец, по житию Борис отпра­вился на войну против каких-то неведомых врагов; а по летописи — против печенегов.

Все эти противоречия показывают, что если житие пи­сано неоспоримо Нестором, то летопись никак нельзя при­писывать ему же. Кроме того, в самой летописи встречаются такие противоречия, которые были бы невоз­можны, если бы писал ее один человек, а произошли, ко­нечно, только тогда, когда существовали отдельные части, писанные разными лицами и уже после сложенные. Напри­мер, как мог один и тот же летописец составить сказание об Олеге и Владимире, когда при первом Переяславль яв­ляется в числе городов русских, а в княжении второго под­робно говорится об основании этого города. В летописи под 1059 сказано: ; а под 1080 годом опять говорится о Торках: . Ясно, что писавший под 1059 г. был не тот, кто писал о событиях под 1080 г. Эти несообразности не позволяют думать, что всю летопись писал один и тот же Нестор.

Еще важнее разница в тоне и характере рассказа лето­писи. Беспристрастие в рассказе о язычниках показывает, что многие места в летописи писаны мирянами, особенно в начале, потому что монах XII века никак не мог выразить сочувствие к язычнику Святославу в войне его с греками. Такой тон едва ли мог придать монах, сердцу которого пра­вославная Греция была ближе, чем языческая Русь. Кто же связал эти части? Ответ мы находим в самой летописи, где, под 1110 годом, встречаем следующую приписку: «Игумен Сильвестр святого Михаила написах книгы си летописец, надеяся от Бога милости прияти, при князи Володимере, княжащю ему Кыеве, а мне в то время игуменящю у свя­того Михаила, в 6624 индикта 9 лета, а иже чтет книгы сия, то буди ми в молитвах». В другом месте, именно, при начале летописного повествования он тоже говорит о себе, указывая и на время, когда он жил. Он разбивает описы­ваемое древнее время на периоды от одного князя до дру­гого: «от смерти Святослава до смерти Ярополка лет 85, а от смерти Ярополка до смерти Святополка лет 60>>. Смерть Святополка последняя, известная ему эпоха; следователь­но, писавший жил при Владимире Мономахе, СильвесТрт говорит о себе то же самое. Очевидно,- что приведенно'я выше приписка под 1110 годом и последнее место, изъя'сня» ющее способ составления всей летописи, принадлежит од­ному и тому же лицу. Выше того он сказал о себе: надо разуметь всю сумму народов, соединенных под общим именем Руси («откуда есть пошла руская земля»), во втором же «руская земля» (в описа­нии славянских народов говорится: «живяху в мире поляне и древляне>>, а в другом месте, которое, как мы сказали; по своему тону может служить непосредственным продолже­нием истории полян, говорится о полянах: «быша обцдимы древляны>>; 2) вставка об инородцах, дающих дань Руси, неуместна; допуская ее там, где она стоит, выходит, что после смерти братьев до пришествия не только хозар, но и обров, эти народы платили дань Руси; 3) вставка о прише-

ствии народов на дунайских славян, также не на месте, тем более, что говорится: >. За этими словами начи­нается очевидный текст Печерской летописи «Боголюби­вому князю Ярославу>> и проч. Говорится об основании Печерской обители словами самого монастырского пове­ствователя: «се же написах и положих, в кое лето почал быти монастырь 'и что ради зовети Печерский и о Фео- досиеве житии потом скажем». Числовой летописец (свод­чик) прерывает сказание монастырского повествователя и -включает другие известия. Следующие по порядку в Пе­черской повести места являются в своде под 1074 годом Феодосии и других святых, и прекращаются под тем -же годом словами: «ему же слава аминь». Потом следуют события, взятые из других источников; а под 1091 годом опять возобновляется монастырское повествование, расска­зывающее о перенесении мощей преподобного Феодосия -и оканчивается словами: «моли за мя отче честный из- бавлену быти от сети неприязнены и от противного врага соблюди мя твоими молитвами>>. Под 1090 годом вклю­чено из той же повести известие о нападении Боняка на -монастырь.

3) Рассказ о Кирилле и Мефодии и о просвещении сла­вян. Таких рассказов было много в старину по-славянски, особенно в Паннонии. Житие, помещенное в нашей лето­писи, принадлежит к этому последнему циклу, но заклю­чает в себе отличительные подробности.

4) Договоры Олега, Игоря и Святослава, как можно ду­мать, переведены с греческого и внесены в переводе в свод -целиком.-

5) История обращения св. Владимира. Источники ее до некоторой степени указаны г. Сухомлиновым в его сочине­нии о русской летописи. Основанием этой истории служит житие св. Владимира. Подобное житие, напечатанное в «Христианском Чтении>> за 1849 г., приписывается монаху Иакову. Летописное житие имеет с ним сходство, но также и различия и может считаться его вариантом. Сверх жития, в эту историю вошло поучение греческого философа Влади­миру, где повествования о событиях священной истории за­имствованы из св. Писания из Палеи. Есть сказания, не находящиеся в известных нам вариантах Палеи Дамаскина и, может быть, взяты из других. Кроме того, в ту же исто­рию вошло исповедание веры, перевод с греческого подлин­ника Михаила Синкела. Перевод находится также в Свя- тославском сборнике 1073 года.

6) История Бориса и Глеба составляет сокращение про­странного жития, сочиненного монахом Иаковом и извест­ного по печатаному изданию в «Известиях 2 Отделения Академии Наук» 1852 и 1853 года.

7) Духовная Мономаха. _

8) Благочестивые поучения, которые, очевидно, долж­ны быть проповедями того же времени. Таково под 1067 годом по поводу половецкого нашествия от слов: «Нашлет бо Бог по гневу своему иноплеменьникы на землю>> до слов: приемлем казнь грех ради наших». Под 1078 г. после описания смерти Изяслава риторическое размышление, должно думать, есть пропо­ведь, говоренная при его погребении. Под 1093 г., по пово­ду нашествия половцев, опять явно проповедь, начиная со слов: «се бо на ны Бог попусти...>> до слов: 1138 по 1140 г. снова идут короткие, отрывочные изве­стия; с 1140 по 46 г. летопись была в других руках; рассказ делается подробнее, но перемешивается с короткими, отры­вочными известиями; при княжении Всеволода помещается история полоцких князей и события с Мстиславом, уже умер­шим. По всему видно, что эта часть летописи есть сборник рассказов и отрывочных записок, значительно пострадавших; под 1145 годом, говоря о насильственной смерти Петрока, му­жа лядьского князя Владислава, припоминается о том, что этот Петрок взял лестью Володаря, мучил его и ограбил, и при этом замечается: о нем же ба в задних летах писано, тогда как прежде об этом не было ничего. С 1146 г. летопись прини­мает характер непрерывного повествования и ясно составляет другое сочинение против предыдущей части. Это сплошная повесть о военных событиях, относящихся к судьбе Игоря Ольговича и к борьбе Изяслава Мстиславича с дядею своим Юрием Суздальским. Только современник мог описывать эпоху с такими подробностями. Невозможно предполагать, чтобы составитель был монах; участие, принимаемое им в во­енных событиях, знакомит с военной жизнью, заставляет ду­мать, что это был кто-нибудь из мирян; и действительно, под 1151 г., описывая битвы Изяслава Мстиславича с Юрием, рас­сказчик называет сторону, где находится князь Изяслав, на­шею; даже он был участником политических событий, ибо говорит о князе: «и рече слово его же и переже слашахом>>, тогда как это слово было сказано князем к войску. О церков­ных событиях не упоминается, кроме дела митрополита Кли­ма, но без всяких размышлений. Как здес'ь, так и в других местах летописец не приводит нравственных сентенций и мест из Священного Писания, как это делали духовные; дра­матическая форма очень развита: князьям влагаются в уста длинные речи; переходы войска, их вооружение и количество рписаны чрезвычайно подробно.

Характер Киевской летописи изменяется с 1156 года, и она явно переходит в другие руки. Доказательством этого служит во 1) то, что с 1146 по 1156 г. почти нет ничего о других княжествах, исключая тех случаев, когда в них происходят события, имеющие отношение к Киеву; если упоминается например, о Новгороде, то только по отноше­нию к Киеву; так, говорится, что в Новгород прибыл Изяс- лав Мстиславич; но с 1156 года допускается подробное изложение событий в других княжествах, независимо от Киева, например, упоминается о делах в земле Кривской, о войне Рогвольда Минского с Ростиславом Глебовичем и о делах галицких, о которых у прежнего летописца говорится только по отношению к киевским событиям; теперь же рас­сказываются такие дела, как ссора Ярослава с Иоанном Версадником — событие исключительно местное; под 1161 г. — о делах новгородских; под 1167 — о делах Чер­ниговских; под 1168 г. о смерти Ростислава Мстиславича Смоленского с подробностями, которые могли быть записа­ны только в Смоленске; о делах церковных также говорит­ся гораздо полнее; во 2) то, что под 1156 г. упоминается об архиепископе Нифонте, и при этом летописец говорит о себе, как о духовном лице, ибо прибавляет, что Нифонт ввел его в алтарь, и расточает похвалы Нифонту, тогда как прежде говорилось с участием о враге его Клименте. Это показывает, что здесь пишет не тот, который писал прежде; в 3-х), в Лаврентьевском списке, в котором помещено со­кращение Киевской летописи, изложенной полнее в Ипать­евском списке, именно с 1157 года начинается разница; видно, что переписчик, сокращавший Киевскую летопись и внесший ее в Лаврентьевский список, имел под руками и пользовался только ее частью, которая доходила до 1157 года и не знал того, что находится в Ипатиевском списке с 1157 года; но с 1172 г. в Киевской летописи начинаются снова отрывки, которые находятся и в Лаврентьевском спи­ске. Сказание о нашествии половцев и'о победе над ними князя Глеба — в Лаврентьевском отнесено к 1169 г., а в Ипатиевском к 1172 г. Это обстоятельство позволяет пред­полагать, что сказание было писано другим, не тем, кото­рый писал о событиях, по Ипатиевскому списку, до 1172 года, ибо составителю Лаврентьвской • летописи оно было известно, когда прежнее оставалось неизвестным; событие осады Вышгорода, князьями посланными Андреем, против Мстислава Ростиславича в Ипатиевском списке описано подробно, в Лаврентьевском кратко и не видно, чтобы по­следнее было сокращением первого; зато дальше, о смерти Святослава Юрьевича, одно и то же. Из этого видно что составители пользовались отрывками, из которых одни бы­ли, а другие не были в тех или других руках. Рассказ о

смерти Андрея Боголюбского составляет эпизод в киевской летописи; он не вяжется с остальным ходом, исключитель­но посвященным киевскому краю и, заключая в себе собы-- тия Суздальской земли, представляет обращик, как впоследствии летописи смешивались, из одних мест заходи­ли в другие. Рассказчик подробно распространяется о по­строении храма во Владимире; без сомнения этот рассказ писан в Суздальской земле.

С 1175 года Киевская летопись опять переходит в дру­гие руки, ибо характер ее снова изменяется. Летописец на­глядно и почти драматично повествует о походе на половцев, которым прибирает из Библии различные назва­ния. Особенно замечательно здесь поэтическое описание похода Игоря Святославовича Северского и брата его Все­волода против половцев (1185 г.). Эта часть писана в Кие­ве, ибо летописец, описывая естественные явления, бывшие в галицкой. земле, прибавляет, что в киевской тогда не вид­но ничего подобного. Летописец любит описывать характер князей и народа, вдается в разные подробности, рисует да­же наружнос'гь князей и употребляет нравственные сентен­ции, чего не было прежде; например; «умре, отдав общий долг, его же несть убежати всякому роженому>>, или: , или: . Половцев называет безбожниками, агарянами, сата- нины или нечистые исчадия и проч. Придерживаясь преимущественно южнорусских событий, летописец касает­ся событий и других княжеств, так, например, под 1180 г. говорится об участии рязанских князей, и летописца осо­бенно занимает описание войн русских с инородцами и новгородцев с Чудью. Он преимущественно говорит о вой­нах русских с половцами, о которых оставил нам интерес­ные известия: описывает их быт, нравы, наружность и приводит даже имена некоторых их князей. Особенность слога замечательна и в этой летописи. Так, употребляется два раза слово полк в смысле войска, а также встречается выражение «русальная неделя», чего прежде не было. Все это доказывает, что с 1175 г. Киевская летопись составляет произведение другого летописца.

В Ипатиевском списке Киевская летопись прерывается под 1202 г., построением ограды около монастыря Выдуб- ского, причем летописец расточает похвалы Рюрику Мстис- лавичу — это род проповеди; но не должно думать, что она здесь и прекращается: в Лаврентьевском списке мы видим ее следы, но в сокращенном виде, хотя с этого места начи­нается собственно Суздальская летопись; так, помещенные

в нем рассказы: под 1204 г. о разорении Киева Ольговича- ми и половцами, под 1224 о походе князей против татар и битва при Калке, принадлежат Киевской летописи.

ГАЛИЦКО-ВОЛЫНСКАЯ ЛЕТОПИСЬ

Продолжение Ипатиевского списка под 1202 г. составля­ет летопись, обыкновенно называемую волыпскою, но ко­торую правильнее бы назвать галицко-волынскою, ибо она не только составлялась на Волыни, но также и в Галиче, и на первом плане в ней стоят дела галицкие. Она оканчива­ется 1305 г. и, следовательно, уже по одному этому не может считаться произведением одного лица. Начало ее не дошло до нас; может быть, внесенные в киевскую летопись места, подробно рассказывающие о галицких делах, при­надлежат ей; и действительно, есть известия до 1202 г., напоминающие тон и склад галицко-волынской летописи более, нежели остальных мест киевской. Под 1145 г. упо­минается о хитроумном взятии Володаря ляхами и при этом замечается, что в задних летах о том писано, тогда как об этом подробного известия нет; а у Длугоша оно ошибкою отнесено к Ярополку, вместо Володаря; но сверх того было в этой, пропавшей для нас части летописи, и то, что теперь не вошло ни в какие из наших списков. У Длу­гоша встречается несколько известий о галицких событиях, о чем скажем подробно при разборе Длугоша, как источни­ка для русской истории. Но Длугош, сколько видно из хода известий о России, черпает их из русских летописей; поэ­тому и то, чего мы не находим теперь в известных нам списках, почерпнуто, вероятно, из них же, и может быть, преимущественно из галицко-волынской летописи, так, на­пример, история Романа Мстиславича, его последний поход в Польшу и смерть — что также сохранилось у другого польского историка, Кадлубка.

Галицкая летопись занимается исключительно делами юго-западной Руси, Галича и Волыни; она совершенно от­решается от восточной Руси и вводит нас в свой особый местный мир. Гораздо чаще и подробнее излагаются дела венгерские и польские: мы видим, что Червоная Русь вош­ла в то время в западный мир и находилась с этими стра­нами в постоянных связях.

Летопись писана современниками; подробности в таком виде, как в ней изложены, не могли быть записаны иначе, как самыми близкими к ним лицами; в описании, напри­мер, князей, упоминается о масти лошадей, на которых они сидели верхом, очерчиваются иногда наружные приметы описываемых лиц, например, один называется лисицей, по красноте кожи его тела. Ни в каком случае нельзя пола­гать, чтобы составители ее были монахи, напротив, видны люди мирские, участники политических событий: под 1226 г. летописец упоминает о себе и о своем участии в защите Галича — он был сторонником князя Мстислава; под 1242 г. также следы очевидца, по тону рассказа. О цер­ковных делах почти нет ничего, а все внимание обращено на мирские. Нередко встречаются характеристические за­мечания о лицах, но не в том смысле, как в прежних ле­тописях, не бесстрастные, скромные сентенции на один склад, не односторонние суждения, но резкие и сильные отзывы участника событий. Склад летописи блещет поэ­зией, но не той поэзией простоты первобытного рассказа, как в первой повести, служившей основой Сильвестрову своду, а цветистой, удалой, раскидистой поэзией, напоми­нающей песнь о полку Игореве, например, , или например, «щит их, яко зоря бе, шелом же их, яко солнцу восходящу>>. Замечательная особенность слога есть частое, почти беспре­станное употребление дательного самостоятельного (Dativus absolutus) и это уже показывает страсть к образности и поэтическую натуру писателя. Но тем не менее, галицкая летопись не отличается ясностью изложения; ее качество, можно сказать таково, что многие места, взятые отдельны­ми периодами, представляют изящный образ; но с соедине­нием их мало стройности; поэтому в ее составе, несмотря на поэтический колорит рассказа, есть какая-то тяжелова­тость.

Летопись прекращается собственно на 1300 годе, ибо краткие известия, после приписанные, очевидно, присоеди­нены впоследствии; во-первых, годом заходят назад, во- вторых являются слова позднейшего склада, как например, Крижаки Пруские Киданск взяли и збурили, изогнали; лошата; Люблин Ляхи отшукали от Руси.

Летопись галицко-волынская была, как видно, сначала написана в виде повести без годов и неискусно разбита на годы уже после. Достойно замечания, что почти нигде нет, обыкновенных у прежних летописцев, отрывочных замеча­ний: в то же лето или того года случилось то-то. Неодно­кратно случается, что в годах, в которых летописец не мог поместить из сплошного рассказа ничего, потому что по своей хронологии не находил ничего к этому удобного, вставлено выражение: и при этом видна вставка очень ясно, ибо предшествовав­шим этой вставки и последующим не прерывается грамма­тическая связь, например, «Данилови же, приехавшю в Воладимер».

В лето 6722 быть тишина.

В лето 6723 Божиим повелением прислаша князи Л ито - вьски и проч.

Случается также, что в таких местах происходит грам­матическая бессвязность, как, например, .

Распределитель по числам представлял места повести или рассказа, изменял в вставлял свое: например, вслед за приведеиными словами «Володимерскыи пискупе>> излагает­ся история Володимерских епископов и основание еписко- пии в Холме — тирада, не принадлежащая явно к рассказу, и в ней говорится: старой жизни.

ГУСТИНСКАЯ ЛЕТОПИСЬ

. Так называемая густинскал летопись, служащая в на­печатанном ипатневском списке прибавлением к нему, есть не что иное, как сокращение первоначального свода, но позднейшей редакции ипатневского списка до 1300 года, с важнейшими дополнениями из польских писателей XV и XVI века; от 1300 до 1597 года сведения, заключающиеся в ней, во множестве почерпнуты из польских историков Длугоша, Кромера и Вагнини. Летопись эта не изъята от ошибок и анахронизмов и вообще был бы полезен труд ее восстановить по частям, отбросив то, что взято из источни­ков более ранних: русских летописей и из польских писа­телей, и оставить приведенный в последовательный порядок рассказ, взятый из источников, которых мы не знаем; таким образом явилось бы, что именно взято и что принадлежит собственно этой летописи. Мы не можем ос­танавливаться на таком труде, предоставляя его усердию и желанию тех, которые захотят внести в науку разборку этой ветви исторических источников.

В конце этой летописи приложено сказание об Унии, которое можно считать рассказом очевидца; хотя он и сде­лал несколько ошибок, как это открывается по сравнении его рассказа с официальными актами того времени, однако, тем не менее, как современник заслуживает внимания и им можно пользоваться для истррии, но не иначе, как с боль­шой критикой. То же можно сказать и в отношении начала козаков под 1516 годом.

В слоге своем и тоне густинская летопись носит харак­тер сокращения из большого рассказа с прибавкой того, что знал составитель и что, так сказать, само просилось к вставкам в летописное повествование.

Пользуясь польскими источниками, составитель густин- ской летописи включил в нее и те сказания Длугоша, Кромера и Бельского, которые не находятся в наших летописях, и из ко­торых некоторые, как кажется, отчасти занесены из русских летописей, теперь не существующих, или из тех мест, которые пропали, а отчасти переиначены и пересоставлены польскими историками. Таким образом под 1137 годом встречается исто­рия Ярополка Владимировича киевского о похищении его Пет­ром, о битве под Галичем, о чем мы скажем подробно, разбирая сказания Длугоша и его компиляторов. Все эти польские ска­зания о русскихделах густинский летописец взял не из Длуго­ша, древнейшего источника всех таких событий, а из второстепенных: из Кромера, Бельского и Вагнини.

Густинская летопись, рабски подражая упомянутым ис­точникам, включает в себе и все нелепейшие известия, на­пример, о женщине, родившей 52 детей, и т. п.

БЕЛОРУССКИЕ ЛЕТОПИСИ

Как позднейшее произведение удельно-вечевого уклада, является свод литовских летописей, или, правильнее, бело­русских, потому что собственно Литовских летописей ни­когда не существовало.

Обыкновенно считают открытыми две летописи бело­русских; но при тщательном рассмотрении оказывается, что здесь нужно видеть свод, составленный из нескольких отрывков. Разберем все, что до сих пор было издано. Ле­тописи эти были изданы по трем редакциям: одна из них, отысканная и объясненная Даниловичем (Жур. М.Н. Просв. XXVIII т.); другая, краткая редакция, изданная в смоленской летописи.

Из этого обозрения видно, что летопись, изданная На- рбутом, есть полный свод; редакции же Попова и Данило­вича с некоторыми недостатками. Анализируя свод белорусских летописей по этим трем редакциям, находим следующие главные части:

1) Древняя история Литвы, описывающая времена язы­чества. Известия, сообщаемые в этой части, находятся в польской летописи Стрыйковского и вошли в редакцию Да­ниловича. Данилович открыл все источники, которыми пользовался Стрыйковский и таким образом снял с него незаслуженное обвинение в умышленном искажении исто­рии и выдумке фактов, со стороны Карамзина и некоторых e'ro' последователей. Он же доказал, что Стрыйковский пользовался хроникой епископа Христиана. Прусский лето­писец Семен Грунов (Grunau) говорит о существовании в его время латинской хроники Христиана, первого епископа Прусского. Об этом же говорит и другой писатель Лука Давид, который прибавляет, что Христиан, повествуя о со­бытиях русской истории, пользовался русскими летопися­ми, сообщенными ему настоятелем полоцкой кафедры Ярославом. Так как одни и те же известия по отношению к Литве и Польше сохранились у Семена, Стрыйковского и у русских писателей, то очевидно, что здесь надо искать начала погибшей хроники Ярослава, которая верно была бы полнее, чем летопись Нарбута, так как у Стрыйковского и прусских историков есть сказания, не вошедшие в хронику редакции Нарбута.

2) Летопись, писанная тем, который был молод во вре­мя смерти Скиргайло. Она должна, сколько можно судить, оканчиваться временем, когда Сигизмунд победил Свидри- гайла и сделался великим князем.

3) Смоленская летопись, существование которой под­тверждают многие места из летописи Даниловича и Попо­ва, например, о смерти Симеона, епископа смоленского, о голоде в Смоленске, о борьбе бояр с чернью, о которой упоминается в краткой редакции еще подробнее, чем у Да­ниловича.

4) Остальная часть свода белорусских летописей есть продолжение со времени вступления на престоле Сигиз­мунда Кейстутовича, где говорится о смерти Сигизмунда, убитого князем Чарторижским, до того места, где рассказ прерывается при известии о победе над татарами. Редакция Даниловича и Попова об этом деле упоминает как о вар­варском поступке, с участием к королю, а продолжатель Нарбутовой летописи говорит, что злодеяния Сигизмунда навлекли на него достойную смерть.

Стрыйковский говорит и о других летописях, которыми он пользовался и которые не дошли до нас; он даже назвал их по имени; например, летопись Заславских князей, кото­рая, как доказал положительно профессор Данилович, есть не что иное, как летопись редакции Нарбута. Потом Стрыйковский говорит о другой летописи Ходкевича, полу­ченной им от старца Ходкевича, и упоминает о третьей летописи какого-то белорусского дьячка, которого он назы­вает безмозглым, — так бессвязно написана его летопись.

Из всего видно, что в Литве образовалась особая рус­ская летописная письменность, в которую вошла и потерян­ная летопись города Смоленска.