ПО ДЕЛУ ОБ УБИЙСТВЕ ФИЛИППА ШТРАМА

Одиннадцатого сентября 1871 г., в 2 часа по­полудни, полиции дано было знать, что в до­

ме Ханкиной по Средней Подьяческой улице, на чердаке, принадлежащем квартире № 4, вновь переехавшими в эту квартиру жильца­ми усмотрен сундук, заложенный кусками гипса, запертый висячим замком и издавав­ший сильный гнилостный запах.

По прибытии в дом Ханкиной судебных властей и полиции оказалось, что кварти­ра № 4 находится во дворе во втором, верх­нем, этаже и состоит из трех комнат, кухни и коридора, разделен­ных между собой тонкими дощатыми стенками. Квартира имеет один ход: через кухню. B комнате, направо от кухни, имеется ход на чердак, принадлежащий исключительно к этой квартире и дру­гого выхода не имеющий. Ha чердаке найден деревянный сундук, а в нем сильно сгнивший труп неизвестного пожилого мужчины. Труп лежал на левом боку с согнутыми в коленках и прижатыми к передней части туловища ногами. Голова и туловище были обер­нуты простыней, шея крепко стянута ремнем; другой ремень, при­вязанный к первому, обхватывая ноги, притягивал их вверх. Труп был одет в сгнившую и лопнувшую по швам одежду в виде кам­зола, а на дне сундука лежал старый грязный сюртук. Близ сун­

дука найдена наволочка ог перины с кровяными пятнами. При вра­чебном осмотре и вскрытии, на голове трупа оказались три поруб­ленные раны, проникавшие сквозь черепные кости. Одна из этих ран находилась на правой теменной кости, другая — параллель­но первой, на правой щеке, а третья — шла от правого уха вверх к лобной кости. Ha тыльной поверхно.сти кисти правой руки трупа находилась также порубленная рана, сопровождавшаяся раздроб­лением трех костей. По заключению судебного врача, смерть про­изошла от безусловно смертельных ран на голове и со времени убийства прошло от трех до шести недель. По соображении свой­ства повреждений, найденных на трупе, врач заключил,- что все раны, как на голове, так и на руке трупа, нанесены одним и тем же орудием, именно топором, что на трупе не оказывается при­знаков сопротивления и что, наконец, шея была затянута ремнем уже после смерти.

Подозрение в убийстве пало при самом начале следствия на жену ревельского уроженца Елизавету Штрам и сына ее, мещани­на Александра-Филиппа Штрама. Семейство это, пользовавшееся дурной репутацией, занимало квартиру № 4 до 18 августа 1871 г., причем с 7 августа в квартире не было посторонних жильцов. Прй осмотре трупа дворник Ефим Иванов признал в убитом старика, часто посещавшего Штрамов, но с начала августа более не появ­лявшегося. По собранным в полиции сведениям оказалось, что 10 августа все имущество Штрамов было продано по исполнитель­ному листу мирового судьи, а в ночь с 12 на 13 августа Александр Штрам и личный почетный гражданин Эммануил Скрыжаков бы­ли задержаны полицией с книгой чеков общества взаимного кре­дита и девятью векселями на имя ревельского уроженца Филиппа Штрама. При следствии фортепианный мастер Иоанн Тобиас удо­стоверил, что отобранные от Александра Штрама при задержании его векселя и книга чеков принадлежат двоюродному его брату — ревельскому уроженцу учителю Филиппу Штраму и что он поло­жительно признает в убитом Филиппа Штрама, объясняя при этом, что покойный был человеком состоятельным, но скупым и что, при­езжая по временам в Петербург, всегда останавливался в квартире жены родного брата своего Елизаветы Штрам. Проживавшая в квартцре Штрамов в начале 1871 года прусская подданная Наркус признала принадлежащими Елизавете и Александру Штрамам как сундук, в котором найдено тело Филиппа Штрама, так и ока­завшиеся при трупе простыню и наволочку от тюфяка. Разыскан­ный полицией Эммануил Скрыжаков первоначально показал, что провел в квартире Штрамов две ночи, с 8 на 9 и с 9 на 10 авгу­ста, причем видел у Александра Штрама и матери его книгу чеков и векселя, принадлежавшие будто бы отцу Штрама, и был свиде­телем попыток Елизаветы и Александра Штрамов сбыть означен­ную книжку, и что, находясь в приязненных отношениях с Алек­сандром, он дал ему свой новый сюртук, а от него взял старый. Далее следствием было обнаружено, что векселя и книгу чеков ви­дели у Александра Штрама перед задержанием его, 12 августа, финляндская уроженка Талейн, дочери ее Александра и Амалия, Кобальский, телеграфист Леонардов и бывший студент Львов.

чик Кунтау и контролер по чекам общества взаимного кредита Емельянов указывали на обстоятельства, свидетельствующие об участии в деле Елизаветы Штрам: 8 августа Елизавета Штрам по­казывала книжку чеков, говоря, что получит по ней деньги и за­платит долг за квартиру, а в начале августа явилась в общество взаимного кредита для получения денег по книжке чеков Филиппа Штрама, но в выдаче денег ей было отказано; во время сбыта упо­мянутой книги чеков Александром Штрамом Елизавета Штрам до трех раз ходила для свидания с ним на Смоленское кладбище.

Вследствие этого Елизавета и Александр Штрам были разы­сканы в Ревеле и доставлены в С.-Петёрбург. При первоначаль­ном допросе Александр Штрам, сознаваясь в убийстве, показал, что убил Филиппа Штрама на чердаке в отсутствие матери посредст­вом удара гипсовым камнем, но когда рассказ этот был опроверг­нут произведенным на чердаке осмотром, Штрам изъявил жела­ние открыть воО правду и объяснил, что убийство было задумано еще в июле 1871 года вследствие наущений Скрыжакова, который неоднократно советовал убить дядю Филиппа с целью воспользо­ваться его имуществом и уверял, что убийство никогда не откро­ется, так как дядя не имеет паспорта, а он, Скрыжаков, отрубит убитому голову, руки и ноги и разнесет по сторонам.

Bce они были преданы суду по обвинению в том, что после предварительного между собой соглашения на убийство Филиппа Штрама с целью завладения его имуществом Александр Штрам в присутствии матери своей, Елизаветы Штрам, привел этот общий их всех умысел в исполнение, а после совершения убийства все трое скрывали следы преступления и старались сбыть добытые преступлением вещи, то есть в преступлении, предусмотренном 13, 1451 и 4 пунктом 1453 статьи Уложения о наказаниях.

Заседание по этому делу происходило 23 октября 1871 г. в с.-петербургском окружном суде с участием присяжных заседате­лей. Председательствовал товарищ председателя Якоби. Защищали Александра Штрама — присяжный поверенный Борщов, Елизавету Штрам — присяжный поверенный Поццо и Скрыжакова — присяж* ный поверенный Евреинов.

Ha судебном следствии Александр Штрам вернулся к своему первому показанию, отрицая всякую прикосновенность к убийству и к укрывательству его своей матерью и Скрыжаковым.

Елизавета Штрам объяснила, что она действительно показы­вала чеки, данные ей сыном, и носила их в общество взаимного кредита, но сын говорил, что нашел их забытыми на чердаке в бумагах дяди.

Подсудимый Скрыжаков, отрицая какой-либо подговор со сво­ей стороны к убийству дяди Штрама, объяснил, что Штрам гово­рил, будто чеки принадлежат его отцу, и после отказа в банке в выдаче по ним денег ему советовали попросить отца, жившего в Ревеле, прислать по телеграфу свою подпись, на что телеграфист Леонардов сказал им, что этого нельзя сделать. Нахождение в* ру­ках Штрама векселей нисколько не удивляло подсудимого, так как подобные векселя он видел у него и раньше; векселя те были про­срочены.

Свидетель Бремер, переплетный мастер, показал, что в 1864 го­ду по приезде из Ревеля Штрам отдал к нему в ученье своего сы­на, который оставался у него несколько лет по контракту и потом месяцев восемь жил подмастерьем. Мальчик он был старательный, скромный и любимый всем семейством свидетеля; характера он был мягкого, даже к животным относился с большим сострадани­ем. Когда у свидетеля умерла дочь, то Штрам, будучи уже 17- летнйм юношей, выказал большую робость, боялся пройти мимо покойницы, так что над ним даже смеялись. Сделавшись подма­стерьем, Штрам получал в день 1 руб. 15 коп. и был очень хоро­шим работником месяцев восемь, но потом стал вдруг небрежнее к своему делу и даже по нескольку дней не приходил, вследствие чего ему и было отказано. Свидетель слышал, что причиной этой перемены в Штраме было знакомство его с какой-то женщиной.

Остальные свидетели удостоверили факт предъявления чеков Елизаветой Штрам управляющему домом и в обществе взаимно­го кредита.

Приговором присяжных заседателей подсудимые признаны ви­новными: Александр Штрам в преднамеренном убийстве, а Елиза­вета Штрам и Скрыжаков — в укрывательстве согласно предъяв­ленному против них в обвинительной речи обвинению, причем Ели­завета Штрам признана заслуживающей снисхождения.

Господа судЬи, господа присяжные заседатели! IIo делу, которое подлежит нашему рассмотрению, каза­лось бы, не нужно употреблять больших трудов для определения свойств и степени виновности главного под-

судимого, потому что он перед вами сознался. Ho такая легкость обсуждения настоящего дела представляется лишь с первого взгляда, и основываться на одном лишь сознании подсудимого для определения истинных разме­ров в его виновности было бы, по меньшей мере, неосто­рожно. Свидетельство подсудимого является всегда не­беспристрастным. Он может быть подвигнут теми или другими событиями своей жизни к тому, чтобы предста­вить обстоятельства дела не в настоящем свете. Он имеет обыкновенно совершенно посторонние цели OT тех, которыми задается суд. Он может стараться своим со­знанием отстранить подозрение и, следовательно, нака­зание от других, близких ему лиц; он может в велико­душном порыве принять на себя чужую вину; он может многое утаивать, многое извращать и вообще вступать в некоторый торг с правосудием, отдавая ему то, чего не отдать нельзя, и извращая то и умалчивая о том, о чем можно умолчать и что можно извратить. Поэтому идти за подсудимым по тому пути, на который он ведет нас своим сознанием, было бы большой неосторожностью даже ввиду собственных интересов подсудимого. Гораз­до более правильным представляется другой путь. Ha нем мы забываем на время о показаниях подсудимого и считаем, что их как бы не существует. Ha первый план выдвигаются тогда обстоятельства дела, добытые неза­висимо от разъяснений обвиняемого. Мы их сопостав­ляем, взвешиваем, рассматриваем с точки зрения жиз­ненной правды — и рядом предположений приходим к выводу, что должно было произойти на самом деле. За­тем уже мы сравниваем этот вывод с сознанием подсу­димого и проверяем один другим. Там, где и наш вывод* сделанный из обстоятельств дела, и сознание подсудимо­го сойдутся, мы можем с доверием отнестись к нему; где они расходятся, там есть повод очень и очень приза­думаться, ибо или вывод неправилен и произволен, или сознание неправдиво. И когда вывод сделан спокойно и беспристрастно из несомненных данных дела, тогда, оче­видно, сознание,.с ним несогласное, подлежит большо­му сомнению. По этому пути я думаю следовать и в на­стоящее время. Когда совершается преступление, то первый вопрос, возникающий для исследователей этого .преступления,— вопрос о месте совершения его, затем идут вопросы о том, как совершено преступление, когда, кем и при каких условиях. Я полагаю, что для получе­ния ответов на эти общие вопросы при исследовании на­стоящего дела нам придется коснуться некоторых сто­рон житейской обстановки подсудимых и их быта, из ко-^ торых постепенно выяснится их виновнѳсть. Первый ВОП-7 рос о месте, где совершено преступление. Мы знаем,что это за место: это одна из маленьких квартир в одной из многолюдных улиц ремесленной и населенной части го­рода. Квартира нанимается бедной женщиной, обыкно­венно называемой в просторечии съемщицей, и отдается всякого рода жильцам. Проживают тут, как мы слыша­ли, в этих трех маленьких комнатах, имеющих в длину всего десять шагов, с тоненькой стеной, из-за которой вое слышно, с лестницей на небольшой чердак и с кух- яей, которая вместе составляет и прихожую, и комнату для отдачи жильцам, проживают в этих конурках сту­денты, сапожные подмастерья, девицы, «живущие от се­бя», и, наконец, сами хозяева. B такой-токвартиревна- чале сентября нынешнего года, на чердаке, найден был запертый сундук, издававший смрадный запах, а в сун­дуке труп человека. Кто этот человек, нам сказали здесь свидетели — дворник, Тобиас и другие, мы можем восстановить мысленно личность покойного. Портной- подмастерье, затем студент университета, не кончивший курса, затем домашний учитель, женатый, но не имев­ший детей и вскоре овдовевший, человек уже довольно зрелых, даже преклонных лет — Филипп Штрам, оста­вив свою учительскую деятельность, преимущественно живал в Петербурге и вел жизнь скрытную. Родных у яего в Петербурге было немного: Тобиас, у которого он бывал очень редко, и то семейство Штрамов, которое явилось на суд в лице своих главных представителей. Показания свидетелей характеризуют нам этого старика в истоптанных сапогах, не носящего белья, а вместо не­го какой-то шерстяной камзол, а поверх него старый, ис­тертый сюртук, в котором заключалось всё его достоя­ние: его деньги, чеки, билеты, векселя. Он скуп и жаден; проживая у Штрамов, ест и пьет, но ничем не помогает своим бедным родственникам, которые в свою очередь

обходятся с ним не особенно уважительно, потому что он их стесняет. Спит он нередко на чердаке и спит на го­лых досках. Человек этот, очевидно, всю свою жизнь по­ложил на скопление небольшого капитала, все время проводит, орудуя им, отдавая деньги под проценты и, храня документы постоянно при себе, оберегает их от чужого взора, озираясь по сторонам и боясь, как бы кто- нибудь не заметил, что у него есть деньги. Этому стари­ку, с таким обыденным прошлым и скудным настоящим, вероятно, предстояли долгие, бесцветно-скаредные дни: такие, ушедшие в себя эгоисты, обыкновенно, очень дол­го живут. Ho дни эти были внезапно прекращены на­сильственным образом. Когда его нашли в сундуке, то на голове его оказались такие повреждения, которые указывали на то, что он убит. Тут возникает второй воп­рос— как убит? Из медицинского акта известно, что первая из ран начиналась от нижнего края правого уха и шла к наружной поверхности глаза; другая — шла не­сколько сзади уха к теменной кости, а третья — между нижним краем уха и второй раной, так что раны обра­зовали между собой треугольник, который в виде лос­кутка сгнившего мяса отвалился при вынимании трупа из сундука. Затем, на тыльной поверхности руки найде­на рана, которой пересечены три пальца и которая идет вдоль к руке. Покойный оказался одетым в одном кам­золе. По заключению врача, раны нанесены топором. Положение этих ран показывает, что они нанесены не спереди, потому что тогда при естественном направле­нии удара справа налево или слева направо они начи­нались бы сверху и имели бы совершенно противополож­ное направление, чем то, в котором найдены. Они шли бы крестообразно с теми ранами, которые нанесены. Они нанесены, очевидно, сзади и несколько сбоку, так что наносивший стоял с правой стороны, нанесены топором и, очевидно, таким образом, что тот, кому они наноси­лись, не успел заметить, что над ним поднимаетсятопор, и потому не защищался обеими руками, не боролся, а сделал только инстинктивно движение правой рукой, которую поднес к тому месту, где нанесена главная ра­на, и получил второй удар, который перерубил ёму паль­цы. Никаких других знаков сопротивления на теле не найдено. Таким образом, удары нанесены человеку, не ожидавшему их или спавшему, лежавшему на левой стороне,— и убийце было удобно по его положению, став сзади, в головах, нанести их. Ясно, что они не были на­несены на чердаке, так как раны должны были вызвать обильное кровоизлияние, а чердак оказался чист, на его полу не найдено ни одного пятна крови; но зато около сундука найдена наволочка с тюфяка, одна сторона ко­торой несколько распорота, один конец оторван, а к другому привязана веревка, которой в узле, связываю­щем наволочку, захвачено несколько волос. Что это за наволочка? Для чего она здесь? Ha наволочке этой най­дены пятна крови. Быть может, на ней лежал убитый, но что значит веревка? Что значат захваченные воло­сы? Очевидно, что в ней тащили труп, наскоро замотав веревкой, причем ею захватили волосы. Ho если убийст­во было совершено на чердаке, то куда тащить, да и на­до ли тащить труп на расстоянии двух-трех шагов? Ко­нечно, нет. Итак, уже по одному тому, что нет крови и найдена эта наволочка, покойный Штрам убит не на чердаке. Быть может, он убит вне квартиры? Ho это не­возможно, потому что ход на чердак только из кварти­ры, потому что убить его вне дома и внести его в квар­тиру было бы небезопасно и притом противоречило бы всем естественным приемам, свойственным всякому убийце, который, конечно, не станет без особой нужды приносить к себе и прятать у себя убитого. Через слу­ховое окно внести его на чердак было тоже нельзя, не говоря уже о бесцельности этого, HO и потому, что OHO было очень узко. Следовательно, Штрам убит в самой квартире. Затем возникает вопрос — когда убит? Днем или ночью? Что он убит в лежачем положении, на это указывают и раны, и то, что он найден в одном камзо­ле. Если бы убийство произошло в то время, когда он был уже совершенно одет, в сюртуке, то, конечно, убий­цы прежде всего обшарили бы карманы и не стали бы стаскивать жалкого, гнилого сюртука. Поэтому он на чердаке оказался бы в этом сюртуке. По тому же, что он не одет, следует предполагать, что он спал. Ho про­тив этого представляется сильное возражение: если он спал, то убийство совершено ночью, а из показаний дворника видно, что с противоположной стороны двора в окнах Штрамов при свете изнутри можно было видеть все, что там делается. Убивать же ночью можно было только зажегши свечу, потому что убийство сопровож­далось связыванием трупа, втаскиванием его на чердак и укладыванием в сундук; все эти операции в темноте производить нельзя, так как еще более размажется кровь и еще медленнее совершится то дело, окончанием которого надо поспешить. Кроме того, совершать убий­ство в темноте нельзя еще потому, что никогда удар не может быть нанесен так верно, как при свете: убиваемый может вскочить и тогда явится борьба, сопротивление, крик, переполох... Поэтому надо действовать в такое время, когда можно уже не пользоваться светом свечей, то есть рано поутру, когда всего удобнее и возможнее совершить преступление и поскорее припрятать труп, ко­торый надо убрать, пока не настал день, а с ним днев­ная суета и возможность прихода посетителей. Против убийства ночью — говорит тьма и невозможность зажечь .огонь и тем привлечь внимание дворников; против убий­ства днем — говорит дневной свет и дневное движение. Остается — полусвет, когда- уже можно видеть и нельзя еще опасаться чьего-либо прихода. Остается утро, ран­нее утро ранней осени. Наконец, еще вопрос, наиболее важный: кем убит и для чего? Прежде всего — для че­го? Мы знаем, что за личность Штрам. Это человек, весь погруженный в свои мелочные расчеты. Такие люди обыкновенно держат себя тише воды, ниже травы. Ко­рысть и болезненная привычка копить бесплодные сред­ства заглушают в них по большей части все остальные чувства, даже простое и естественное стремление к чи­стоте, как это было, например, и со Штрамом, который даже не носил белья. Этим людям не свойственны ни особенная самостоятельность, ни какое-либо чувство собственного достоинства; это люди тихие, смирные, реже всего подающие повод к ссорам. Поэтому на чью- либо ссору с Филиппом Штрамом мы не имеем ника­кого указания. Да и ссорам, которые оканчиваются убийством, обыкновенно предшествует нелый ряд дру­гих насильственных действий, ругательств, и как следст­вие этого, крик, шум и гам, на что нет в настоящем слу* чае никаких даже отдаленных намеков. Мстить Филип­пу Штраму тоже никому не было надобности. Этот че­ловек по своим свойствам не мог ни с кем соперничать, никому не мог становиться на пути. Остается только тре­тий повод убийства, который всего яснее вытекает из того, что сюртук покойного находится под трупом пу­стой, — а то, что в последнее время составляло, по-види­мому, весь смысл существования Штрама, без чего он сам был немыслим, отсутствует: нет чеков, нет денег. Очевидно, убийство совершено из корысти. Для совер­шения такого убийства надо было знать, что у покойно­го были деньги. Это знали, конечно, те лица, которым он давал деньги в долг. Однако он давал их вне дома. Кто же в доме мог это знать? Конечно, не девица Френцель, не те студенты, которые прожили всего нескольдо дней и которым не было никакого дела до мрачного человека, сидевшего обыкновенно на чердаке или в задней комна­те. Могли знать только домашние, близкие Штраму...

Посмотрим же на это семейство.

Црежде всего остановимся на личности Александра Штрама — характеристической и весьма интересной. По‘- казаниями свидетелей, начиная от отечески-добродуш- ного и сочувственного к подсудимому показания свиде­теля Бремера и кончая резким и кратким отзывом о не­благовидном его поведении свидетеля Толстолеса, лич­ность Александра Штрама обрисовывается со всех сто­рон. Мы видим его молодым юношей, находящимся в ученье, добрым, отличным и способным работником, не­сколько робким, боящимся пройти мимо комнаты, где лежит покойница; он нежен и сострадателен, правдив и работящ. Затем он кончает свою деятельность у Бреме­ра и уходит от него; ему приходится столкнуться лицом к лицу oo своей семьей — с матерью, съемщицей квар­тиры, где живет иногда бог знает какой народ, собрав­шийся отовсюду и со всякими целями. B столкновении с этой не особенно хорошей средой заглушаются, сгла­живаются некоторые нравственные начала, некоторые хорошие, честные привычки, принесенные от старого, честного Бремера. K нравственному беспорядку жизни присоединяются бедность, доходящая нередко до край­ности, до вьюшек, вынимаемых хозяевами, требующими денег за квартиру, и холод в комнате, так как дрова до­роги, а денег на покупку нет... A тут еще мать, постоян­но ворчащая, упрекающая за неимение работы, и по­стоянно пьяная сестра. Обстановка крайне невеселая, безотрадная. От обстановки этой нужно куда-нибудь уйти, надо найти другую, более веселую компанию. И вот компания эта является. Мы видели ее, она выста­вила перед нами целый ряд своих представителей. Здесь являлся и бывший студент, принимающий под свое по­кровительство двух, по его словам, «развитых молодых людей» и дающий им аудиенции в кабаках до тех пор, пока «не иссякнут источники», как он сам выражается. Перед нами находится и Скрыжаков, человек, имевший какую-іо темную историю со стариком и который,когда приятель его Штрам задумывает дурное дело, идет ре­комендовать его целовальнику, чтобы тот дал в долг водки «для куражу». Далее встречается еще более тем­ная по своим занятиям личность, Русинский, настаиваю­щий, чтобы Александр Штрам обзавелся любовницей как обязательной принадлежностью всякого сочлена этой компании. Сначала, пока еще есть заработок, Штрам франтит, одевается чисто и держится несколько вдали от этой компании, но она затягивает его понемно­гу, приманивая женщинами и вином. Между тем хозяин отказывает, да и работать^не хочется — компания дру­зей все теснее окружает свою жертву, а постоянные сви­дания с ее представителями, конечно, не могут не ока­зать своего влияния на молодого человека. Подруга его сердца одевается изящно, фигурирует на балах у Map- цинкевича; нужно стоять на одной доске с ней, нужно хорошо одеваться; на это нужны средства, а где их взять? Он видит, что Львов не работает, Скрыжаков и Русинский также не работают, а все они живут весело и беззаботно. Попросить у матери? Ho она скажет: иди работать! — и попрекнет ленью и праздностью... Да и, кроме того, дома голодно и холодно, перебиванье со дня на день и присутствие беспробудно пьяной сестры. Bce это, взятое вместе, естественно, должно пробудить же­лание добыть средства и изменить всю обстановку. Ho как изменить, когда хочется прохлаждаться с друзьями и подругами и не хочется идти работать?! И вот тут-то, в пьяной компании, сначала отдаленно, быть может даже под влиянием рассказа о каком-нибудь процессе, является мысль, что есть богатый дядя, что он живет «ни себе^ ни другим», кабы умер... Уж не убить ли? И — вероятно, под влиянием этого рокового внутренне­го вопроса — высказывается предположение, как именно убить: разрезать на куски и разбросать. Конечно, это высказывается в виде шутки... Ho шутка эта опасная — и раз брошенная мысль, попав на дурную почву, растет все более и более. A между тем нищета усиливается, средств все нет, и вот, наконец, наступает однажды та­кой день, такой момент, когда убить дядю представляет­ся всего удобнее, когда при дяде есть деньги и когда в квартире нет жильцов, следовательно — нет посторонних лиц. Таковы те данные, которые заставляют окольнымн путями, как выражается один свидетель, подойти к за­ключению о виновности подсудимого Штрама и вместе с тем к ответу на последний вопрос: кто совершил на­стоящее убийство? Ho могут сказать, что таким образом приходится остановиться все-таки на одних предполо­жениях: положим, у подсудимого могла быть мысль об убийстве, могла явиться удобная для осуществления этой мысли обстановка, в которой, по-видимому, и совер­шено преступление, HO от этого еще далеко до соверше­ния убийства именно им!

Дайте факты, дайте определенные, ясные данные! Данные эти есть — это чеки, с которыми арестован под­судимый; факт этот связывает все приведенные предпо­ложения крепкой связью. C чеками этими подсудимый арестован за бесписьменность и препровожден в Ре­вель, оттуда прислан обратно сюда, по требованию по­лиции, и здесь допрошен. Он дает три показания. C эти­ми показаниями повторилось общее явление, свойствен­ное всем делам, где собственное сознание является под влиянием косвенных улик. Сначала заподозренный со­знается совсем неправильно; потом, когда улики груп­пируются вокруг него, когда сила их растет с каждым днем, с каждым шагом следователя, обвиняемый подав­ляется этими уліиками, ему кажется, что путь отступле­ния для него отрезан, и он дает показание наиболее правдивое; но проходит несколько времени, он начинает обдумывать все сказанное им, видит, что дело не так страшно, каким показалось сначала, что против некото­рых улик можно придумать опровержение, и тогда у не­го является третье сознание — сознание деланное, в ко­тором он признается лишь в том, в чем нельзя не при­знаться.

Опыт, даваемый уголовной практикой, приводит к тому, что в большей части преступлений, в которых ви­новность преступника строится на косвенных доказа­тельствах, на совокупности улик и лишь отчасти под­крепляется его собственным сознанием, это сознание не­сколько раз меняет свой объем и свою окраску. Подо­зреваемый сознается лишь в одном, в неизбежном, на­деясь уйти от суда; обвиняемый сознается полнее, пото­му что надежда уйти от суда меркнет в его глазах; под­судимый, пройдя школу размышления, а иногда и сове­тов товарищей по несчастью, снова выбрасывает из свое­го признания все то, что можно выбросить, все, к чему не приросли твердо улики, ибо у него снова блестит на­дежда уйти уже не от суда, но от наказания...

Вот такое второе сознание в данном случае явилось после того, как было опровергнуто то, что говорил подсу­димый об убийстве на чердаке гипсовым камнем. Под влиянием обнаруженных улик он дал второе показание, где объяснил, что убил дядю в комнате, в то время, ког­да мать стояла у окна, что с нею сделался обморок при виде убийства и что затем он старался скрыть следы преступления и воспользоваться его плодами, спрятав убитого дядю в сундук и перетащив его на чердак, и за­тем старался сбыть чеки. Здесь, на суде является уже третье сознание: подсудимый видит, что ему нельзя не сознаться, что улики, собранные против него, слишком сильны, но под влиянием, быть может, благородного B своем источнике чувства он хочет выгородить близких K нему людей, и прежде всего свою мать. По словам его, она не только не присутствовала при убийстве, но даже не знала о нем и узнала впервые только тогда, когда их перевозили из Ревеля, причем сказала сыну, что хочет страдать вместе с ним. B этом показании надо отделить истину OT того, что является ложным. Истинно все TO, что подтверждается теми объективными, внешними дан­ными, о которых я говорил в начале речи и которые су­ществуют независимо от собственных объяснений обви­няемых. Первая часть показания подсудимого, относя­щаяся к совершению убийства, действительно справед­лива, но против второй его части можно очень многое возразить. Во-первых, рассказ его о том, что мать же­лала принять на себя страдания вместе с ним, опровер­гается совершенно противоположными действиями ма­тери. Если бы мать желала пострадать с сыном, то, ко­нечно, она не старалась бы опровергать сознание, сде­ланное сыном в том, в чем оно касается ее, однако она не только этого не делает, но, возражая упорно и горя­чо сыну, ни в чем не сознается. Во-вторых, сам собой представляется вопрос: мог ли подсудимый один совер­шить подобного рода преступление так, чтобы оно не было, хотя бы на первое время, бесплодным. Я пола­гаю, что он один, собственными силами, мог совершить то действие, которым была пресечена жизнь Штрама. Филипп Штрам был старик — судя по осмотру — хилый и невысокий, так что мог поместиться в маленьком сун­дуке, и человеку здоровому, молодому справиться C ним было бы легко, а тем более при неожиданности нападе­ния. Ho вслед за убийством надо было искусно скрыть следы совершенного. Прежде всего оказалось нужным положить труп в сундук, для чего стянуть его ремнем и притом скорее, потому что, согласно прочитанному мне­нию врачей, если бы труп оставался часа два несвязан­ным, то он окоченел бы, и тогда связать его один чело­век уже был бы не в силах, а между тем он связан, сло­жен, и это, как я уже доказывал, сделано вслед за убий­ством. Затем, надо, всунув в сундук труп, запереть сун­дук и перетащить на чердак, поправив при этом петлю у крышки, так как из показания Наркус видно, что пет­ля была сломана. Наконец, следовало вымыть кровь, снять наволочку с большого тюфяка и сжечь паклю, со­лому и всякую труху, которой набит был тюфяк, сло­вом— привести все в надлежащий вид, успеть вынуть чеки, посмотреть, что приобретено, И CO спокойным ви­дом, несколько оправившись, встретить тех, кто может прийти. Ho для всего этого требуется много вреМени. Подсудимый — человек молодой, у которого, несомнен­но,ещенезаглохличеловеческие чувотва;показания сви- детеляБремераименно указывают наэту сторону его ха­рактера. Хотя он и слушал это показание с усмешкой, но я не придаю этому никакого значения; эта усмеш­ка— наследие грязного кружка, где вращался подсуди­мый, но не выражение его душевного настроения. B его лета ему думается,-конечно, что в этом выраЖается из­вестная молодцеватость; мне, мол, «все нипочем», а в то же время, быть может, сердце его и дрожит, когда добрый старик и перёд скамьей подсудимых говорит свое теплое о нем слово. Поэтому я думаю, что для Александра Штрама преступление являлось делом со­вершенно необычным; он должен был быть сам не свой, и всякая работа, которая обыкновенно делается в 10 ми­нут, должна была требовать, по крайней мере, 20 минут, потому что у него все должно было вываливаться из трепещущих рук и от торопливости, и от невольного ужаса. Mor ли поэтому он один сделать все необходимое для сокрытия преступления? Конечно, нет. Он не мог позвать себе в помощники кого-нибудь из посторонних; на это решится не всякий, да к тому же я нахожу, что преступление было совершено хотя и предумышленно, но без определения заранее времени, когда его свер­шить. Подсудимый давно решился что-нибудь сделать над дядей, чтобыприобрестиденьги; мысль эта давно за­родилась в его голове; но прошло, быть может, много времени, прежде чем представился удобный случай. Он представился 8 августа: жильцов нет, а сестра ушла на рынок и ушла одна, потому что хождение вдвоем за по­купкой скудной провизии ничем не объясняется. Он остается один с матерью. Я убежден, что мать не знала ничего о предполагаемом убийстве и что для нее оно должно было быть ужасающей неожиданностью, но мог­ло ли это удержать сына, когда случай представляется такой удобный? Что мать тут — это ничего не значит;он мог быть уверен, что мать будет испугана, ужаснется его поступка; он мог не рассчитывать на обморок, но это обстоятельство скоропроходящее; затем ужас, произве­денный пролитой кровью ее дальнего родственника, с которым у нее ничего общего не было, который только объедал их и ничего не давал, ужас этот пройдетиявит- ся жалость к сыну, страх за его судьбу, за те последст­вия, которым он может подвергнуться. Это та непреодо­лимая сила, которая заставит ее скрывать следы пре­ступления из страха за того, о ком она и здесь, насуде, более всего плачет, сила, которая заставит ее со страхом и трепетом за него подтирать кровь, запихивать паклю в печку, снимать наволочку в то время, как сын будет связывать труп и потащит сундук на чердак. Подсуди­мый мог быть уверен, что мать ему не помешает, что она не выдаст, что присутствие ее представляется совер­шенно безопасным. Он понимал, он не мог не понимать, что, как только совершится убийство, в ней после пер­вой минуты ужаса и, быть может, отвращения к проли­тию крови прежде и громче всего заговорит другое, все­прощающее чувство — чувство матери, и оно станет на его защиту, и оно придет ему на помощь. Совершая убийство, он должен был гюнимать, что мать его кос­венным образом ему поможет и сделается укрыватель­ницей преступления. Он не мог при этом предполагать, что труп навсегда останется на чердаке; он знает, что его нужно будет раздробить на части и, быть может, по рецепту Русинского и по шутке Скрыжакова, надо будет вынести по кускам и разбросать в разных местах горо­да. Ho разве это можно сделать, когда в квартире никто не будет знать, что труп лежит на чердаке, что его нуж­но скрыть? Вечно пьяную сестру можно удалить — это личность безвредная; но мать необходимо рано или поздно познакомить с делом, надо поставить ее в такое положение, чтобы она не хватилась сундука, чтобы ей не пришлось неожиданно увидеть, что одна из принад­лежностей ее скудного имущества исчезла, и заметить пропажу тюфяка и простыни, необходимых для жиль­цов, когда таковые найдутся. Для этого необходимо, что­бы она все знала, а это, между пірочим, достигается со­вершением при ней преступления, тем более что она мо­жет помочь сокрытию следов его. Затѳм, далее,ейвса- мый день убийства вручается книжка чеков; она знает, что дядя скуп, и, видя у сына книжку, принадлежащую Филиппу Штраму, не может не догадаться, каким об­разом она взята. Быть может, подарил дядя? Нет, это не соответствует его наклонностям. Забыл? Также, ко­нечно, нет, потому что это значило бы, что он забыл са­мого себя, забыл то, без чего он сам немыслим. Остает­ся одно: книга взята насилием; но так как книга эта со­ставляет часть самого дяди, то ее можно было взять только с ним самим, только с его жизнью, следователь­но — он убит. Затем Александр Штрам отдает книжку чеков матери. Ho в обществе взаимного кредита по ней ничего не выдают, значит книжка добыта как-то непра­вильно, да и откуда такая книжка у сына, у которого ни гроша еще вчера не было? и зачем по поводу этой книжки надо рыскать по всему городу и назначать сви­дания на Смоленском поле? Bce это не могло не возбуж­дать сомнений в Елизавете Штрам; она должна была не только чуять, но и ясно видеть, что книжка добыта преступлением. A следы этого преступления OT нее скрыть было невозможно. Полагаю, что после всего из­ложенного мною трудно отнестись с полным доверием K показанию Александра Штрама.

Картина убийства, происшедшего в доме Ханкиной, представляется на основании всего, что мы здесь выслу­шали и проверили, в следующем виде: старик Штрам был убит утром, когда лежал еще в постели; Ида Штрам ушла на рынок, а мать оставалась дома и стояла у ок­на; подсудимый взял топор и нанес удары по голове дя­де; услыціа предсмертные стоны, увидя кровь, Елизаве­та Штрам лишилась сознания. Дядя вскоре умер, а она понемногу пришла в чувство. Она видит, что сын возит­ся с трупом, а кругом так все и вопиет о совершенном деле. И она начинает затирать следы, помогает стаски­вать наволочку с тюфяка и сжигает то, что в ней нахо­дилось. Подсудимый завязывает труп наскоро в наво­лочку, захватывая при этом волосы убитого, и тащит его по комнате. Это было необходимо сделать, потому что тащить сундук с трупом через комнаты на чердак было невозможно одному, для этого потребовалась бы огромная сила; его можно было бы только передвигать вверх по ступенькам, но тогда и на них, и на лестнице явилась бы кровь, а излишних следов крови избегает инстинктивно всякий убийца. Поэтому после трупа на чердак вкатывается пустой сундук; в него кладется свя­занный труп; сюртук, лежавший, вероятно, около Штра- ма, бросается туда же; исправленный на скорую руку сундук запирается. Мать между тем вымыла полы, так что когда возвращается сестра, то ничего не замечает. Что же нужно сделать затем? Прежде всего надо остаться на квартире, с которой гонят; мировой судья выдал исполнительный лист на продажу имущества; надо скорее получить деньги по чекам. Книжка вручает­ся Елизавете Штрам, которая идет к хозяину, показы­вает ее и говорит, что получит скоро по ней деньги, HO, тем не менее, от квартиры ей отказывают. A между тем Александр Штрам тотчас разыскивает Скрыжакова в кабаке и затем с чеками заходит к Талейн, обещая кофе матери и новые ботинки франтоватой дочери. Затем два дня продолжаются розыски лица, которое взяло бы под залог эту книжку, но совершенно безуспешно; а между тем наступает 10 число — день, назначенный для описи имущества, которое и выносится на двор. Квартира за­пирается, и старуха Штрам с сыном и дочерью остается без пристанища. Иду Штрам ничто не овязываетсквар- тирой, и она со спокойной совестью отправляется в Ре­вель; но Александр Штрам и старуха знают, что в квар­тире заперто нечто, что может их погубить! Является необходимость скорее бежать, а для этого раздобыть, во что бы то ни стало деньги. Александр Штрам вместе со Скрыжаковым идет к Львову, потом к Леонардову и со­вещаются, как сбыть книжку чеков. Наконец, он решает­ся идти сам в общество взаимного кредита, для чего об­менивается сюртуком и сапогами с Скрыжаковым. Ког­да это не удается, он привлекает к хлопотам свою мать. У матери нет пристанища, она ночует у знакомой и про­водит все время в хлопотах с книжкой сына, являясь, между прочим, и тоже безуспешно, в обществе взаимно­го кредита. Она говорит, что получила книжку на Ва­сильевском острове, куда отправилась потому, что сын прислал письмо, где говорит, что его можно найти в та­ком-то номере дома. Объяснение это, очевидно, неправ­доподобно; каким образом она могланайтисынавдоме, где он не был жильцом, а был гостем у неизвестных ей лиц? Получение книжки объясняется проще: мать зна­ла, что сын должен быть на острове, потому что послед­ние дни он водился с Скрыжаковым, который там про­живал, посещая кабаки и трактиры в окрестностях свое­го. жилища. Здесь Елизавета Штрам действительно встретила его и получила книгу чеков. Труды ее с этой книгой не увенчались успехом; попытки сына были тоже безуспешны, и он остался состоять при Скрыжакове, с которым и был арестован.

Обращаюсь к виновности Скрыжакова. Он отрицает всякое участие овое в настоящем деле. Впрочем, в по­следнем своем показании здесь, в самом конце судебно­го следствия, он указал на такой факт, который давал бы некоторое право обвинять его, согласно с обвинитель­ным актом, в подстрекательстве. Он указал на то об­стоятельство, что водил Штрама в кабак, прося дать ему в долг водки, когда тот сказал, что убил бы дядю, да храбрости нет. Это заявление его явилось столь не­ожиданно, столь противоречит всей системе его защиты, что я полагдю, что он и тогда, и теперь сам не понимал хорошенько, что делает, и вообще действовал в высшей степени легкомысленно. Ho от шутки — дурной и опа­сной— до подстрекательства еще целая пропасть. Ee надо чем-нибудь наполнить. У меня для этого материа­ла нет. Я нахожу поэтому, что Скрыжаков мог принять слова Штрама за шутку и, продолжая ее, свести его в питейный дом. Вследствие этого я не обвиняю его B подстрекательстве именно на убийство Филиппа Штра­ма. Вся его дружба с Александром Штрамом была сама по себе непрестанным подстрекательством ко всему дурному, что нашептывают в уши слабого человека вино и разврат. Ho уголовный закон не знает такого неулови­мого подстрекательства и не карает за него. Зато есть основание видеть в нем укрывателя. Он знал отлично А. Штрама, своего друга, товарища и собутыльника, знал, что он почти нищий, что ему нечего есть, что он ходит в истертом и прорванном сюртуке. Вдруг у этого Штрама являются чеки и векселя от имени дяди Штра­ма, и притом векселя не просроченные, а действитель­ные. У него прежде всего должно было зародиться со­мнение,’ что тут что-то неладно; зная старого скупца Штрама, которого, конечно, не раз ругательски ругал племянник в пьяной компании за скупость, он должен был припомнить то, что говорил ему Александр Штрам два месяца назад — и, вероятно, под пьяную руку гова­ривал не раз,— и должен был, естественно, спросить себя, нет ли тут убийства? Он очень хорошо припомнил тогдашние намерения Штрама и приурочивал их к книжке чеков: на это указывают слова его Львову. По­том является перемена платья. Скрыжаков говорил, что Штрам переменил платье, чтобы идти в банк; но если он не боялся возбудить подозрение, являясь к незнако­мому Леонардову в рваном платье и с чеками, то отче­го же он не решался идти в этом же платье в общество взаимного кредита? Причина была, очевидно, не эта. Относительно сюртука следует припомнить тот факт, что Скрыжаков был допрошен 12 сентября и оказалось, что тот сюртук, которым он обменялся с Штрамом, находит­ся у него. Следователь отправился к нему для выемки. Ho Скрыжаков был допрошен как свидетель, следова­тельно, удерживать его было нельзя. Он, конечно, был дома раньше следователя, который еще допрашивал Степанова, и когда следователь через несколько часов явился к матери Скрыжакова, она предъявила ему сы­рой сюртук своего сына. Сырость произошла будто бы оттого, что он накануне работал на бирже. Ho представ­ляется слишком неправдоподобным, чтобы сюртук мог оставаться сырым целые сутки и не после дождя, а про­сто после работы на бирже. Вот что заставляет думать, что на одежде Штрама были подозрительные пятна и этих пятен Скрыжаков не мог не видеть и не спросить о их происхождении. B связи с этим находится и то, что были явные пятна крови и на штанах Штрама, которые он переменил лишь после указаний Талейна, заставив свою мать из последних грошей купить себе новые. B этих запятнанных кровью штанах Штрам виделся в день убийства, вскоре после него, со Скрыжаковым, ко­торый не мог не заметить пятен и не связать их с чека­ми и с намерениями Штрама относительно дяди одной внутренней связью. Наконец, близкие отношения Штра­ма к Скрыжакову после убийства, ночевание вместе на квартире Штрама и даже пребывание их на чердаке,где найдена бумажка, несомненно, принадлежащая Скры­жакову, наконец, отказ еврея Кобальского от векселей и чеков должны были показать Скрыжакову, в чем тут дело. Он, искушенный уже жизнью, ловкий и «на все руки», как говорят о нем свидетели, не мог не понимать, что, способствуя продаже или залогу чеков, он укрывает следы преступления, стараясь помочь воспользоваться плодами его.

Излишне говорить о том, чтовиновностьподсудимых, несмотря на то, что двое из них обвиняются в одинако­вом преступлении, весьма различна. Дело Александра Штрама представляется, помимо своего кровавого ха­рактера, еще и грубым и коварным нарушением дове­рия. Убийство сонного человека для похищения его средств, чтобы самому в полном расцвете сил вести без­дельную жизнь, убийство, не сопровождаемое никакими проявлениями раскаяния и гнездившееся в мыслях под­судимого издавна, не может найти себе ни извинения, ни объяснения в житейской обстановке Александра Штрама. Точно так же и в обстановке Скрыжакова трудно усмотреть такие смягчающие обстоятельства, ко­торые позволили бы видеть в его похождениях со Штра- мом после убийства что-либо иное, кроме чуждого вся­ких колебаний содействия к пользованию тем, что так ужасно и вместе с тем так легко досталось товарищу по кутежу и по преступлению. Ho иначе надо, по мнению моему, отнестись к Елизавете Штрам. Невольная свиде­тельница злодеяния своего сына, забитая нуждой и жиз­нью, она сделалась укрывательницей его действий пото- .му, что не могла найти в себе силы изобличать его... Трепещущие, бессильные руки матери вынуждены бы­ли скрывать следы преступления сына потому, что серд­це матери по праву, данному ему природой, укрывало самого преступника. Поэтому вы, господа присяжные, поступите не только милостиво, но и справедливо, если скажете, что она заслуживает снисхождения.