ОТ АВТОРА

Несколько лет тому назад автор этой книги имел случай близко познакомиться с миром преступников и с жизнью сибирских тюрем. Присматриваясь к внутренней жизни острога, он, естественно, имел возможность сделать много наблюдений в этом «отверженном» мире и наглядно изучить историю преступлений.

Наблюдая закулисную жизнь преступников, автор все более и более приходил к тому убеждению, что это мир та­ких же людей, как и все другие, так что нелегко ему было выяснить себе, откуда взялись те предрассудки, которые заставляют видеть в преступниках что-то нечеловеческое. День за днем перед ним открывалась картина обыкновен­ной человеческой жизни с ее радостями и печалями, интри­гами и желаниями, только замкнутая в узкую рамку остро­га и неволи, - с очень естественным стремлением - во что бы то ни стало, всевозможными фикциями и усилиями как- нибудь расширить тесную обстановку свою для удовлетво­рения разных житейских потребностей.

Материал острога представлял такое разнообразное собрание людей, такую массу несчастья, которая невольно заставляла обратить на себя внимание. Это был старый рус­ский острог, да к тому же еще сибирский, где по прежнему способу сваливалась куча людей без всякого разбора - от­чаянных каторжников, убийц, ссыльных, мазуриков, все­возможных бедняков, а иногда и людей невинных и глубоко несчастных. В этой массе можно было ближе всего позна­комиться с жизнью простого народа и его судьбой. Не одни преступления, разврат и извращение человеческой природы приходилось открывать здесь; напротив, здесь встречались иногда самые сильные и нередко самые даровитые натуры русского народа. Недаром Ф. М. Достоевский, испытавший знакомство со старым русским острогом, воскликнул в конце своих наблюдений: «Сколько в этих стенах погребе­но молодости! Сколько великих сил погибло здесь даром! Ведь надо уж все сказать: ведь этот народ необыкновен­ный был народ.

До сих пор как природа самого преступника, так и общественная жизнь его подвергались только порицанию и исследовались исключительно в одних дурных сторонах своих, как будто в среде преступников и не могло быть не - которых вполне человеческих проявлений жизни, в кото­рых можно встретить иногда много замечательного и по­учительного, если, разумеется, жизнь тюремной общины будет подвергнута более всестороннему рассмотрению; между тем русская тюремная и ссыльная община заслужи­вает тем большего внимания, что в ней полнее, чем в евро­пейских тюрьмах прежнего времени, развились общинные начала.

Тюрьма, в которой автору этой книги привелось ви­деть значительное скопление ссыльных, бродяжеских и каторжных элементов, дала ему повод познакомиться с ха­рактеристическими чертами прежней системы наказания; при наблюдении над острожным населением ему пришлось близко изучить нашу ссылку и жизнь бродяжеских общин. Сама жизнь тюрьмы, живые рассказы людей и приобре­тенные автором записки заключенных давали понятие о том, как наказание отражается в жизни, какие ощущения выносит здесь человек и какие оттенки страданий сопро­вождают его неволю. Чтобы понять и взвесить всю тяжесть неволи, надо ее пережить и перечувствовать: только тогда узнаешь всю тяжесть лишения свободы, только тогда оце­нишь все блага этой свободы и человеческой независимо­сти. Кто не знал этого несчастья, тому оно, может быть, кажется совершенно иным и в другом свете. Точно так же, вероятно, только тот узнает всю жгучую боль ссылки и изгнания, кто сам, по выражению изгнанника Дантэ, «дол­жен был покинуть все, что было дорого его сердцу, испы­тать, как горек хлеб изгнанника и как тяжело входить и спускаться по ступеням чужой лестницы».

Сведения, добытые личными наблюдениями и рас­спросами, автор признал необходимым проверить исследо­ванием об историческом значении русской ссылки. Опыт­ное изучение прежнего наказания, как мы полагаем, может служить важным уроком и для будущих исправительно­педагогических систем[65].

Кроме того, автор старался рассмотреть лучшие опыты европейского пенитенциарного наказания, дополнив их теми соображениями, которые он вынес при изучении русской тю­ремной общины. Он надеется, что его очерки не будут бес­полезными в момент нашей тюремной реформы и могут при­годиться при разрешении хотя некоторых частных вопросов, возникающих при новом исправительном наказании.

Искренним желанием автора было содействовать вы­работке рациональной системы исправления, которая бы, давая полные гарантии общественной безопасности, мог­ла возможно более благоприятствовать перевоспитанию человека и его нравственному совершенствованию. Он на­деется, что вводимая у нас новая исправительная система наказания более внимательно отнесется к судьбе преступ­ника, внесет новые, гуманные взгляды в систему наказания и, содействуя исправлению наказуемой личности, снимет с нее хоть часть тех излишних страданий и горя, в существо­вании которых при прежней системе наказания иногда при­ходилось убеждаться горьким опытом.

6 декабря 1871 г.