Репрессия: цели и перспективы
Совмещение преступного деяния с личностью преступника стимулировало в свое время репрессивную власть обращаться непосредственно к телу преступника. Такой подход был характерен для определенного типа юридического мышления.
Дальнейшее развитие буржуазных общественных отношений изменило ситуацию. По оценке французского историка и философа М. Фуко, репрессивная власть постепенно (с конца Нового врмени) изменяла свои цели и объекты. В рамках уголовной репрессии с ее пытками и казнями намечалась тенденция к объективному «познанию» истины преступления, к ее выявлению, для чего и стала применяться вся ритуализированная технология «извлечения» истины в форме при- знания. В процессе подчинения властью множества до того автономных и разнонаправленных сил и факторов стала создаваться более эффективная и рациональная «геометрия власти», преобразующая, распределяющая, отнимающая, наказывающая, но и индивидуализирующая. Человек начал растворяться в различных функциях: солдата, больного, заключенного и т. п., реализующихся в специализированных структурах и институтах. Оказалось, что эффективнее и целесообразнее формировать человека, чем уничтожать, и человеческое тело из объекта репрессии стало превращаться в объект формирования175.П. А. Сорокин видел источник коллизии «преступление—наказание» в столкновении «шаблонов поведения». Чем острее это столкновение, тем жестче карательные санкции. С усложнением и расширением круга социальных отношений, социальной среды происходит более быстрая смена шаблонов поведения. Путем естественного отбора сохраняются только социально полезные шаблоны, которые повторяются чаще и постепенно превращаются в органически присущие человеку типы поведения. «Если же это так, то кары... вызвавшие или принудительно заставлявшие выполнять социально-полезные шаблоны поведения, должны все более падать»176. Рост социальной солидарности снижает жестокость уголовной репрессии.
Сорокин заметил, что если раньше карательные действия были направлены всецело на то, как бы причинить преступнику возможно больше страданий, теперь мысль уголовного законодателя сосредоточена на том, чтобы свести до минимума, до нуля элемент страдания в каре33. Не устрашение, а формирование существа человека становится основной целью репрессии. Социальная структура и механизмы власти персонифицируют те силы, которые как бы заново создают человека. Из них складывается то конечное аналитическое пространство, в пределах которого представляется возможным полностью просчитать и нормировать все аспекты человеческого жизнепроявления. И человеческое тело становится не просто пассивным объектом приложения репрессивной власти, но управляемой функцией в процессах власти, определенным типом «пространственности», подвергаемым новым формам регулирования, неотделимым от таких принципов, как серийность, синтезирование и тотализация.
Но не будет ли подобное воздействие вторжением во внутренний мир человека, неприкосновенностью которого так дорожил В. С. Соловьев? Как ни странно, но он отвечал отрицательно. Ведь фактом своего преступления преступник уже обнаружил, обнажил свой внутренний мир и теперь нуждается в обратном воздействии. В этом отношении, считал Соловьев, функции правосудия анало- гичны функциям общественного обучения детей, лечения умалишенных в общественных больницах и т. п.177
Неверно, отмечал Соловьев, понимать исправление преступника как извне навязанную готовую систему моральных правил. Для преступника, если он вообще способен к исправлению, последнее является прежде всего самоисправлением, а внешнее воздействие призвано только создать наиболее благоприятные для этого условия, поддержать его в этом внутреннем процессе. «Общественная опека над преступником, поручаемая компетентным людям с целью его возможного исправления,— вот единственное понятие "наказания" или положительного противодействия преступлению, допускаемое нравственным началом»178. С этим почти детально совпадает вывод Сорокина: нет ничего удивительного в том, что в будущем тюрьма «превратится в пансион для больных членов общества...
От безгранично жестоких и зверских убийств, от мучительно увечащих кар — к бесстрадательному изолированию от общества...— такова формула этой эволюции»^6.Начав свой анализ репрессии, казалось бы, с диаметрально противоположных точек зрения, позитивистское и метафизическое направления русской юридической мысли на грани XIX—XX вв. сходятся на одном: определенным образом стратифицированное общество должно принять на себя функции «глубинного» (не внешне демонстративного) воздействия на человеческое существо. Означало ли это замену репрессии манипулированием человеческим сознанием? В условиях классового общества — несомненно. Снижала ли такая замена степень жестокости, обращенной на человека? Так называемые антиутопические, или «дистопиче- ские», современные концепции, подробно разрабатывающие проблему формирования сознания и манипулирования им, проблему создания серийного и массового человека в современном обществе уже не отвечают на этот вопрос однозначным утверждением. А в современном общественном сознании утопические идеалы Соловьева и Сорокина все чаще уступают место мрачным пророчествам Хаксли и Оруэлла.