§4. Приобретение права собственности

Gai., 2 rer. cott., D. 41,1,1 рг:

Quarundam rerum domini­um nanciscimur iure genti­um, quod ratione naturali inter omnes homines perae­que servatur, quarundam iure civili, id est iure proprio ci­vitatis nostrae.

Иногда мы приобретаем право соб­ственности на вещи по всеобщему праву, которое на естественном ос­новании одинаково соблюдается сре­ди всех людей, иногда — по цивильно­му праву, то есть по собственному праву нашей гражданской общины.

Непосредственное господство над вещами (rerum dominium) со всей очевидностью устанавливается в результате деятельности,

направленной на присвоение внешней природы, лишенной какого- либо волевого наполнения. Оригинальное (первоначальное) при­обретение права собственности основано на естественном поряд­ке вещей (naturalis ratio) и обычно регулируется по ius gentium^[279].

Большинство способов приобретения права собственности по оригинальному титулу относится к ничейным вещам (res nullius).

Захват (occupatio) ничейной вещи во владение делает захват­чика ее собственником (Gai., 2,66; D.41,1,1,1). Это происходит на охоте и при рыбной ловле, поскольку дикие звери, птицы и рыбы, обитающие в морях и реках, являются nullius in bonis. Приобрета­тель удерживает право собственности на них до тех пор, пока они вновь не обретут естественную свободу (Gai., 2,67—68; D.41,1,3,2; 41,1,5 рг-6). Посредством захвата приобретаются в собственность вещи военного противника (ex hostibus, — Gai., 2, 69; 4,16; D.41,1,5,7).

Cels., 2 dig., D. 41,1,51,1:

Et quae res hostiles apud nos sunt, non publicae, sed occu­pantium fiunt.

И те вражеские вещи, что оказы­ваются у нас, не становятся об­щественными, но делаются собст­венностью захвативших.

Сходная судьба ожидала и вещи, брошенные собственником (res derelictae): нашедший сразу же присваивал их в полную соб­ственность. Классические юристы не были, однако, едины по во­просу о режиме брошенных вещей до момента захвата.

Paul., 54 ad ed., D. 41,7,2,1:

Sed Proculus non desinere eam rem domini esse, nisi ab alio possessa fuerit: lulianus desinere quidem omittentis esse, non fieri autem alterius, nisi possessa fuerit, et recte.

Но Прокул считал, что такая вещь не перестает принадлежать ее соб­ственнику, разве что ею завладеет другой; Юлгіан — что она пере­стает принадлежатъ бросившему, но не становится собственностью другого до тех пор, пока он ею не ов­ладеет, и правильно.

Сабинианцы, чье мнение по этому вопросу впоследствии во­зобладало, исходили при решении контроверзы из того, что соб­ственность на брошенную вещь утрачивается вместе с владе­нием. На этом основании Сабин и Кассий (D.47,2,43,5) не счи­тали возможным признать состав кражи (furtum) при occu­patio брошенной вещи, даже если захватчик овладевал ею с противоправным намерением, полагая, что совершает воров­ство (animo furandi). Мнение последователей Прокула сказа­лось на развитии конструкции приобретения брошенных вещей по давности, что на практике выражалось в допустимости в те­чение года иска прежнего собственника к владельцу, считав­шему вещь брошенной (res pro derelicta habita): для успеха виндикации ему достаточно было отрицать наличие намерения утратить вещь (ссылаясь, например, на то, что она была поте­ряна). Владение pro derelicto оказывается основанием пассив­ного управомочения на виндикационный иск^[280].

В соответствии с ius gentium приобретается в собствен­ность то, что река постепенно намыла к прибрежному участ­ку — alluvio (Gai., 2,70—71; D.41,1,7,1—2). Остров, образовав­шийся посреди реки, принадлежит собственникам земельных участков на ближайшем берегу в соответствии с протяженностью этих участков вдоль берега (Gai., 2,72; D.41,1,7,3). Намыв к ост­рову, который первоначально размерами не превосходил границ одного участка и соответственно целиком принадлежал собствен­нику этого участка, также становится собственностью этого лица, даже если впоследствии размеры острова выйдут за пределы гра­ниц этого участка (Proc.

Иногда увеличение объекта собственности происходит в резуль­тате деятельности другого лица. В этих случаях приращение (accessio) ведет к органическому соединению новой вещи со старой в одну вещь, которая по естественному праву (iure naturali) принадле­жит прежнему собственнику. В соответствии с видами хозяйственной деятельности различают: inaedificatio (Gai., 2,73; D.41,1,7,12) — постройку на чужой земле, которая становится собственностью госпо­дина участка по правилу: “Superficies solo cedit” — “Построенное на поверхности следует за почвой”; implantatio (Gai., 2,74; D.41,1,7,13) —

высадку на чужой земле растений, которые становятся собствен­ностью господина участка, как только пустят корни (D.41,1, 26,1); satio (GaL, 2,75; D.41,1,9 pr) — посев в чужой земле; scriptura — над­пись на чужом материале, даже если она выполнена золотыми бук­вами (GaL, 2,77; D.41,1,9,1—2); pictura (живопись); tinctura (вышивку) и т. д. В отношении живописи последователи Сабина считали, что из- за ее большей ценности следует придерживаться противоположного правила, однако оно не было принято (Gai., 2,78; D.l,6,23,3).

Собственник земли или материала должен был возместить рас­ходы строителю (или писцу и т. д), который, если он владел сложной вещью, был защищен против виндикации собственника посредством exceptio doli (praesentis) — так реализовывалось ius retentionis. Если владел собственник, то автор приращения (например, художник) или требовал возместить расходы посредством иска, аналогичного винди­кации, — actio utilis, предварительно возместив стоимость материала (GaL, 2,78), или виндицировал свою вещь, предварительно добившись ее отделения посредством actio ad exhibendum (иска о предъявле­нии), например в случае припайки (plumbatura, — D.6,1,23,5; ср. 6,1, 23,2; 10,4,6; 10,4,7,1—2), либо посредством actio in factum, предложен­ной Кассием в случае ferruminatio — сварки (D.6,1,23,5), когда быв­ший собственник, например, руки, приваренной к статуе, не мог тре­бовать ее отделения.

Как видим, вопрос о переносе собственности не связан с про­блемой компенсации расходов бывшему собственнику. Если при­знать, что собственником нового целого является собственник приращения, то он должен будет компенсировать стоимость ос­новы ее бывшему собственнику. Невольный отчуждатель полу­чает удовлетворение в любом случае^[281]. Вопрос связан с распреде­лением воль субъектов и квалификацией объекта — результата хозяйственной деятельности. Так, контроверза по поводу собст­венности на картину, написанную на чужом материале, отражает понимание того факта, что живопись меняет качество поверх­ности, на которую она нанесена, превращая ее в новое, прежде не существовавшее произведение. С юридической точки зрения по­добное деяние может рассматриваться как особый способ ориги­нального приобретения собственности: спецификация (specifica­tio) — придание материи нового вида (species), создание качест­венно новой вещи. Однако и такой взгляд не ведет к однозначно­му решению.

Gai., 2 rer.cott., D. 41,1,7,7:

Cum quis ex aliena materia speciem aliquam suo nomine fecerit, Nerva et Proculus pu­tant hunc dominum esse qui fecerit, quia quod factum est, antea nullius fuerat. Sabinus et Cassius magis naturalem rationem efficere putant, ut qui materiae dominus fuerit, idem eius quique, quod ex eadem materia factum sit, dominus esset, quia sine ma­teria nulla species effici pos­sit: veluti si ex auro vel argento vel aere vas aliquod fecero, vel ex tabulis tuis navem aut armarium aut subsellia fecero, vel ex lana tua vestimentum, vel ex vino et meile tuo mulsum, vel ex medicamentis tuis emplas- tum aut collyrium, vel ex uvis aut olivis aut spicis tuis vinum vel oleum vel frumen­tum. est tamen etiam media sententia recte existimanti­um, si species ad materiam reverti possit, verius esse, quod et Sabinus et Cassius senserunt, si non possit re­verti, veius esse, quod Nervae et Proculo placuit.

Если кто-то сделает для себя из чужого материала новую вещь, Нерва и Прокул полагают, что соб­ственником является тот, кто сделал, поскольку то, что создано, прежде не принадлежало никому.

Итак, спецификацию признавали только юристы прокулианской школы. “Среднее мнение” уточняет этот взгляд, требуя для перехода собственности такой переработки исходного материала, чтобы изме­нения стали необратимыми. Впрочем, спецификация настолько пред­полагает перемену качества материала, когда его бытие теряет са­мостоятельное значение, что уже Прокул сводил основание ее реаль­ного эффекта к зависимости побочной вещи от главной.

Paul., 24 ad Sab., D. 41,1,26 pr:

Sed si meis tabulis navem fecisses, tuam navem esse, quia cupressus non maneret, sicuti nec lana vestimento facto, sed cupresseum aut laneum corpus fieret. Pro­culus indicat hoc iure nos uti, quod Servio et Labeoni placuisset: in quibus propria qualitas exspectaretur, si quid additum erit, toto cedit, ut statuae pes aut manus, scypho fundus aut ansa, lecto fulcrum, navi tabula, aedificio cementum: tota enim eius sunt, cuius ante fuerant.

Но если ты сделаешь корабль из мо­их досок, он будет твоим, поскольку кипарис перестанет, существовать, так же как и шерсть, когда из нее сделана одежда, но возникнет кипа­рисовое или шерстяное тело. Прокул указывает, что мы должны пользо­ваться тем правом, которое одобри­ли Сервий и Лабеон: если что-то бу­дет присоединено к тому, от чего ожидается собственное качество, оно следует целому, как статуе ступня или рука, кубку дно или ручка, кровати ножка, кораблю доска, зданию цемент: ведь целое принадлежит тому, чьим было пре­жде.

В случае самовольной переработки чужого материала после­дователи Прокула усматривали воровство, предоставляя собст­веннику материала наряду с иском из воровства (actio furti) так­же кондикционный иск для возмещения ущерба, раз с исчезно­вением прежней вещи виндикация становилась невозможной (Gai., 2,79).

Сабинианский подход, который внешне предстает отрицанием социальной ценности обрабатывающего труда, по сути основан на том, что переработка производится с ведома и по воле собствен­ника материала, и сущность ситуации исчерпывается личной связью (договором) сторон, когда работа не ставит мастера в не­посредственное отношение к созданной вещи. Именно присутствие воли прежнего собственника не позволяет считать придание но­вой формы способом присвоения материала.

Сходное отношение возникает, когда чужой материал исполь­зует собственник главной вещи.

Gai., 2 rer.cott., D. 41,1,7,10:

Cum in suo loco aliquis aliena materia aedificaverit, ipse dominus intellegitur aedificii, quia omne quod inaedificatur solo cedit, nec tamen ideo is

Если кто-то возвел строение на своем участке из чужого материа­ла, то он считается собственни­ком здания, так как все, что строится, следует за почвой. Од-

gui materiae dominus fuit desiit eius dominus esse: sed tantisper neque vindicare eam potest neque ad exhibendum de ea agere propter legem duodecim tabularum, qua cavetur, ne quis tignum alienum aedibus suis iunctum eximere cogatur, sed duplum pro eo praestet, appellatione autem tigni omnes materiae significantur, ex quibus aedificia fiunt, ergo si aliqua ex causa dirutum sit aedificium, poterit materiae dominus nunc eam vindicare et ad exhibendum agere.

нако тот, кто был собственником материала, тем самым не пе­рестает бытъ его собственником: но тем временем он не может ни виндицировать его, ни требовать его выдачи по суду из-за закона Двенадцати таблиц, которым пре­дусматривалось, чтобы никто не принуждался к изъятию чужого бревна, использованного в своей постройке, но давал возмещение в двойном размере. Названием бревна охватываются все материалы, из которых сооружают строения. Следовательно, если строение по какой-либо причине разрушилось, с этого момента собственник мате­риала может виндицировать и требовать по суду его выдачи.

Возмещение ущерба в двойном размере связано с тем, что чужое бревно было использовано в постройке без ведома его соб­ственника (украдено). Положение закона XII таблиц (6,8) было посредством интерпретации распространено на любые строитель­ные материалы, в чем проявилось уважение к производительному труду. Строение рассматривается как составная вещь, которая может быть возвращена к исходным материалам. Однако разру­шение здания открывает возможность для виндикации лишь тем, что снимает ограничения, установленные законом, тогда как само право собственности хозяина материала сохраняется (в подвешен­ном состоянии) и во время существования постройки. Создание новой вещи не имеет реального эффекта в отношении материала: собственность на строение принадлежит хозяину участка в соот­ветствии с принципом superficies solo cedit.

Древний взгляд оказывается юридически более изощренным: акцентируя значение материала или формы (вида), классики не видят возможности согласовать вещные права сторон, отрицая либо право собственника материала, либо право мастера на про­изведение. Древние сумели установить существенное различие между строением и составляющими его материалами, не отказы­вая собственнику материала в праве на него, несмотря на то что его связь с вещью опосредована ее новым видом, сформирован­ным по воле другого лица.

Классические юристы остались чужды подобной логике даже при гипотезе, когда для создания новой вещи были использованы равноценные материалы, принадлежавшие разным лицам.

Pomp., 30 ad Sab., D. 41,1,27,1—2:

Ubi simul plura contribuuntur, ex quibus unum medicamen­tum fit, aut coctis odoribus unguenta facimus, nihil hic suum vere dicere potest prior dominus: quare potissimum existimari, cuius nomine factum sit, eius esse.

2. Cum partes duorum domi­norum ferrumine cohaereant, hae cum quaereretur utri cedant, Cassius ait pro portione rei aestimandum vel pro pretio cuiusque partis, sed si neutra alteri accessioni est, videamus, ne aut utriusque esse dicenda sit, sicuti massa confusa, aut eius, cuius nomine ferrumi­nata est. sed Proculus et Pegasus existimant suam cuiusque rem manere.

Когда одновременно вносятся разные вещества, из которых составляется одно лекарство, или, сварив благово­ния, мы делаем помаду, то ни один прежний собственник не может правильно назвать это своим: по­этому лучше всего считать, что это принадлежит тому, для кого оно сделано.

Если металлические части, при­надлежащие разным собственникам, свариваются вместе и неясно, какая из них уступает другой, Кассий го­ворит, что следует судить в соот­ветствии с долей вещи или ценой каждой части. Но если ни одна из них не является приращением к другой, посмотрим, не следует ли сказать, что или новая вещь при­надлежит каждому из них, как смешанная масса, или тому, для ко­го она сварена. Но Прокул и Пегас считают, что у каждого остается его часть.

Юристы прокулианской школы, склоняясь к признанию одно­порядкового вещного права у собственников составных частей сложной вещи, тем самым игнорировали качественную опреде­ленность нового целого.

Оригинальным способом приобретения является присвоение пло­дов собственником вещи-матери или добросовестным владельцем (через separatio), а также узуфруктуарием (посредством perceptio). Приобретение плодов арендатором (посредством perceptio) считается производным, опосредованным соглашением с собственником арендо­ванной вещи (D.47,2,62,8). Этот случай приобретения плодов уподоб­ляется передаче вещи (“quasi traditio”, — D.39,5,6).

По оригинальному титулу происходит и приобретение клада (thensaurus), найденного на чужой земле, в соответствии с реше­

нием Адриана (1.2,1,39)^[282]: собственнику участка следовала полови­на находки.

В постклассическую эпоху допускается разработка полезных ископаемых на чужом участке с условием уплаты десятой доли казне и десятой доли собственнику участка (С.11,7,3 а.382).

Исключительно римским способом оригинального приобрете­ния (iure civili) является приобретение по давности (usucapio), когда непрерывное владение вещью в течение установленного за­коном срока доставляет владельцу право собственности на вещь. Специфика этого способа приобретения состоит в том, что его объектом не может быть res nullius: правомерное овладение ни­чейной вещью сразу же делает оккупанта собственником. Usucapio имеет место только тогда, когда приобретатель владеет чужой вещью. Например, в случае когда при отчуждении res mancipi не была использована адекватная процедура для пере­носа собственности (mancipatio или in iure cessio), собственником вещи по квиритскому праву останется отчуждатель, но добросо­вестный приобретатель, владея, сможет приобрести ее по дав­ности. Отчуждателем может быть и несобственник (Gai., 2,43):

Ceterum etiam earum rerum usucapio nobis conpetit, quae non a domino nobis traditae fuerint, sive mancipi sint eae res sive nec mancipi, si modo eas bona fide acceperimus, cum crederemus eum qui traderet dominum esse.

Впрочем, мы можем приобретать по давности даже те вещи, которые были нам переданы несобственни­ком, будь они манципируемыми или неманципируемыми, лишь бы мы по­лучали их в доброй совести, считал, что тот, кто передает, является собственником.

Независимость результирующего реального права приобрета­теля от действительной правовой позиции отчуждателя и опреде­ляет характер usucapio как способа приобретения собственности по оригинальному титулу.

На usucapio были управомочены только лица sui iuris (и filii familias militi во время военной службы — in castris: Paul., 54 ad ed., D.41,3,2,1). Малолетний (pupillus) мог приобретать по давности с одобрения опекуна (tutore auctore) и без такового, если владение

было им приобретено сознательно (“si... animum possidendi ha­beat”, — D.41,3,2,2).

Реквизиты usucapio были сведены средневековыми юристами в строку гекзаметра, которую легко запомнить наизусть:

res habilis, titulus, / fides, possessio, tempus.

Рассмотрим элементы этого списка.

Res habilis (подходящая вещь): приобретение по давности воз­можно только в том случае, если приобретаемая вещь такова, что может быть приобретена по давности.

Gai., 4 ad ed. ргоѵ., D. 41,3,9:

Usucapionem recipiunt [maxi­me]²⁸ res corporales, exceptis rebus sacris, sanctis, publicis populi Romani et civitatium, item liberis hominibus.

Приобретение по давности допус­кается в отношении телесных ве­щей, за исключением священных, неприкосновенных, общественных вещей римского народа и [других] гражданских общин, а также за исключением свободных людей.

Usucapio недопустима в отношении res incorporales (D.41,1,43,1), res extra commercium и вещей, приобретение которых по давности исключено законом. Таковы ворованные вещи (res furtivae), о кото­рых говорили XII таблиц (8,17 — Gai., 2,45) и lex Atinia начала II в. до н. э. (Geli., 17,7,1); награбленное (res vi possessae), согласно lex Plautia et Iulia de vi^{[283] [284] (Gai., 2,45; D.41,3,33,2); межа между земель­ными участками шириной в пять шагов по закону XII таблиц (XII tab.,7,4 — Cic., de leg., 1,21,55); и сервитуты по lex Scribonia сере­дины I в. до н. э. (D.41,3,2,28). Закон XII таблиц 5,2 (Gai., 2,47) за­прещал приобретение по давности res mancipi женщины, отчуж­денных ею без auctoritas опекуна.}

В lex Atinia предусматривалось, что usucapio ворованных ве­щей становится возможной, когда они возвращаются во власть собственника (D.41,3,2,6; 49): до этого момента не только сам вор, но и третьи лица не могут приобретать их по давности, будто по­рок носит объективный характер и лежит на самой вещи. Очище­ние от порока с возвращением вещи во власть собственника свя­зано с тем, что в древности приобретение власти над вещью (potestas) посредством давностного владения было возможно толь­

ко при отчуждении с согласия (auctoritas) признанного распоря­дителя вещи, ее хозяина (собственника) (ср. D.41,3,2,14)^[285]. Для та­кого волеизъявления и требовалось предварительно восстановить его актуальное господство над вещью.

Titulus (законное основание): приобретение по давности про­исходит только в том случае, если владение было приобретено на правомерном основании, с которым правопорядок связывал этот вещноправовой потенциал, — iusta causa usucapionis. Необходи­мость титула приобретения выявляет специфику possessio ad usucapionem как субъективной юридической ситуации, реальный характер которой определяется личным соглашением приобрета­теля с собственником. Собственник, который отчуждает вещь во владение на таком основании, не может успешно требовать ее возвращения по суду, так что владелец оказывается сильнее. Именно личная связь сторон обеспечивает исключительность по­зиции приобретателя в отношении к вещи, что было выражено республиканскими юристами (veteres) в правиле, по которому ни­кто не может произвольно изменить основание своего владения: “Nemo sibi causam possessionis mutare potest” (Iui. D.41,3,33,1; Marcel. D.41,2,19,1). Титул владельца ad usucapionem опирается на соглашение c отчуждателем.

Если основание, по которому передана вещь, правомерно, то передача (traditio), выполненная собственником, переносит право собственности на res nec mancipi. Основание передачи владения становится основанием для приобретения по давности только в следующих случаях:

(1) если объектом traditio была res mancipi или

(2) если вещь была отчуждена несобственником.

Римская юриспруденция составила закрытый список право­мерных оснований для usucapio:

— pro emptore (в качестве покупателя),

— pro donato (как подаренным),

— pro legato (как отказанным по завещанию),

— pro dote (как приданым),

— pro soluto (как данным в исполнение обязательства),

— pro noxae dedito (как выданным в возмещение ущерба),

— pro derelicto (как брошенным),

— pro herede (в качестве наследника).

Этот ряд шире списка iustae causae traditionis, который не включает такие основания, как pro derelicto и pro herede. Iusta

causa usucapionis усматривалась также в следующих гипоте­зах: missio in possessionem ex secundo decreto, bonorum emptio, bonorum possessio, adiudicatio при иске о разделе общей соб­ственности, вынесенная в iudicium imperio continens^[286], или в том случае, если объектом иска по ошибке стала чужая вещь (D.41,3,17).

Уплата litis aestimatio ответчиком по вещному иску приравни­валась к купле (D.6,2,7,1; 41,4,1; 3; 44,2,9,2): в этой ситуации causa possessionis ответчика менялась на pro emptore.

Сделка, на которой основано приобретение, должна действи­тельно существовать. Если передача произведена на основании условной сделки, течение срока давности не начинается, пока не реализовано условие (D.41,4,2,2). Для usucapio также недостаточ­но убеждения приобретателя в том, что сделка имела место (D.41, 4,2 рг), разве что ошибка была оправдана (error probabilis), на­пример, приобретатель был введен в заблуждение третьим лицом (D.41,10,5,1; 41,4,11). В последнем случае можно говорить о субъек­тивном титуле приобретения по давности (так называемый titulus putativus).

Существование субъективного титула usucapio допускали мно­гие юристы, о которых говорится, например, в комментарии Пом­пония “Ad Q.Mucium” (D.41,5,3):

Plerique putaverunt, si heres sim et putem rem aliquam ex hereditate esse quae non sit, posse me usucapere.

Некоторые считали, что если я яв­ляюсь наследником и полагаю, что какая-нибудь вещь входит в наслед­ство, когда она не входит, то я могу приобретать ее по давности.

Комментируя Сабина, тот же Помпоний (D.41,5,1) утверждает, что заблуждение по поводу принадлежности вещи покойному не может служить оправданием для usucapio уже потому, что вещи живого лица не могут быть приобретены по титулу pro herede. Кассий отрицал, что убеждение лица в существовании брака по­зволяет ему приобретать по давности в качестве приданого (pro dote) вещи женщины, если в действительности брака не было (D.41,9,1,4). Во всех этих случаях заблуждение относится к факту наличия сделки. Ошибка в causa не позволяет приобретать по давности, пусть даже владелец был убежден в том, что вещь бы­ла передана ему собственником, и, таким образом, искренне счи­тал, что собственность перешла к нему.

Ulp., 31 ad Sab., D. 41,3,27:

Celsus libro trigensimo quarto errare eos ait, qui existima­rent, cuius rei quisque bona fide adeptus sit possessionem, pro suo usucapere eum posse nihil referre, emerit nec ne, donatum sit nec ne, si modo emptum vel donatum sibi existimaverit, quia neque pro legato neque pro donato neque pro dote usucapio valeat, si nulla donatio, nulla dos, nullum legatum sit.

Цельс в тридцать четвертой кни­ге [“Дигест”] говорит, что оши­баются те, кто считают, что всякий, кто получил владение ве­щами в доброй совести, может приобретать их по давности как свое, безразлично, купил ли он или нет, было ли это ему подарено или нет, если только он считал, что оно было куплено или было ему по­дарено, — поскольку не имеет силы приобретение по давности ни в качестве отказанного по завеща­нию, ни в качестве подаренного, ни в качестве приданого, если нет ни­какого дарения, никакого придано­го, никакого отказа по завещанию.

В чистом виде titulus putativus представлен в ситуации ис­полнения недолжного (solutio indebiti), когда уплата по ошибке производится должником в пользу лица, которое не является кре­дитором. Traditio в этом случае имеет реальный эффект и пере­носит собственность, поскольку, несмотря на ошибку в лице, со­блюдается тождественность основания (causa traditionis). Однако, если объектом передачи была res mancipi или отчуждатель не был собственником вещи, добросовестный получатель начинает владеть pro soluto и приобретать по давности. Если traditio яв­ляется исполнением контракта купли, выполненным по ошибке в пользу другого лица, то получатель вещи также начинает владеть pro soluto (D. 41,4,2 рг), так что его заблуждение компенсирует отсутствие контракта купли между сторонами, но не подменяет собой саму сделку.

Для приобретения вещи по давности существенно наличие bona fides (доброй совести) на стороне приобретателя, то есть убеждения в том, что отчуждатель является собственником ве­щи^[287] (или лицом, управомоченным на отчуждение, как прокура­тор или опекун: D.50,16,109).

Paul., 54 ad ed., D. 41,4,2,1:

Separata est causa posses­sionis et usucapionis: nam vere dicitur quis emisse, sed mala fide: quemadmodum qui sciens alienam rem emit, pro emptore possidet, licet usu non capiat.

Существует различие между осно­ванием владения и основанием при­обретения по давности: ибо пра­вильно говорится, что кто-то ку­пил вещь, даже если он сделал это не по доброй совести, подобно то­му как тот, кто сознательно ку­пил чужую вещь, владеет в ка­честве покупателя, хотя и не приобретает по давности.

Bona fides представляет собой добросовестное заблуждение в отношении истинного объема вещного права отчуждателя. Со­гласно широко одобренному мнению Сабина, добросовестность приобретателя фиксируется только на момент передачи вещи (“traditionis initium spectandum”, — D.41,3,10 pr). Если в дальней­шем владелец узнает, что приобрел чужую вещь, usucapio тем не менее продолжается. Это положение средневековые юристы вы­разили в правиле: “Mala fides superveniens поп nocet” (“Последующая недобросовестность не вредит правильно нача­той usucapio”).

Paul., 7 ad Plaut., D. 41,1,48,1:

In contrario quaeritur, si eo tempore, quo mihi res tra­ditur, putem vendentis esse, deinde cognovero alienam es­se, quia perseverat [per lon­gum tempus] capio, an fructus meos faciam. Pompo­nius verendum, ne non sit bo­nae fider possessor, quamvis capiat: hoc enim ad ius, id est capionem, illus ad factum pertinere, ut quis bona aut mala fide possideat...

Напротив, спрашивается, если я в то время, когда мне передается вещь, полагаю, что она является собственностью продавца, а затем узнаю, что она чужая, приобретаю ли я плоды, раз продолжается приобретение вещи по давности. Помпоний [говорит], что следует сомневаться, не перестает ли быть владелец добросовестным, несмотря на то что он приобре­тает по давности: ведь это, то есть приобретение по давности, относится к праву, то же, что кто-то владеет в доброй совести или нет, — к факту...

Добросовестность не требуется от приобретателя по давности в тех случаях, когда переход к нему владения вещью не основывается на соглашении с предшественником: при usucapio pro herede и pro derelicto. Знание захватчика брошенной вещи о том, что она потеряна

собственником, препятствует usucapio (D. 41,7,6). Однако приобрете­ние вещи как брошенной (pro derelicto habita) не сводится к occupatio ничейной вещи^[288]: приобретатель во всяком случае не может не сом­неваться, что собственник желал уступить вещь именно ему. Чтобы оправдать этот способ приобретения по давности, классики прибега­ли либо к конструкции передачи вещи в пользу неопределенного ли­ца ftraditio incertae personae, — D.41,7,5,1), либо презюмировали волю отчуждателя (“quasi volente et concedente domino”, — D. 41,7,5 pr). Usucapio pro herede характеризуется классиками как “usucapio lucrativa” — ведущая к неоправданной выгоде, наживе (Gat, 2,56). Специфика этих гипотез приобретения по давности не может счи­таться выясненной. Во всяком случае следует отвергнуть распрост­раненную концепцию, по которой usucapio pro herede (как и usure­ceptio, о чем ниже) восходит к той гипотетической древнейшей ста­дии в развитии института, когда bona fides не была реквизитом при­обретения по давности. Добросовестное убеждение в приобретении от собственника имеет практическое значение только в случае приобре­тения от несобственника. В гипотезе usucapio pro herede собственник вообще не представлен, отчего и вся ситуация предстает несправед­ливой (Гай называет ее “improba” — бесчестная, гнусная: Gai., 2,55)

Possessio как реквизит usucapio относится к непрерывности владения. По римскому праву течение давности прерывается только с нарушением владения (vi, clam, — D.41,3,5) или с утра­той титула, когда вещь, приобретенная по какому-либо основа­нию, достаточному для usucapio, испрашивается затем у собст­венника в прекарное владение или в наем (D.41,4,6 рг). Оспарива­ние владения со стороны третьего лица, даже вчинение вещного иска, не прерывает течение приобретательной давности. Usucapio продолжается и после litis contestatio (D.41,4,2,21), так что ответ­чик за время процесса может стать квиритским собственником спорной вещи. В этой ситуации победитель процесса остается без всяких прав на вещь, поскольку судебное решение (iudicatum) не имело реального эффекта^[289]. Если ответчик предпочтет выдать

вещь, то истец станет ее собственником лишь при соблюдении не­обходимой формы отчуждения.

Tempus (время) относится к установленному законом сроку приобретательной давности: два года для недвижимых вещей и год для движимых (Gai., 2,42; 54). В случае прерыва давности (usurpatio) исчисление срока начиналось сызнова. В случае смерти приобретателя срок давности засчитывался в пользу его наследника (successio possessionis), который продолжал приобре­тение по давности по тому же титулу, что и наследодатель. В случае приобретения вещи от владельца ad usucapionem срок давности, истекший на имя отчуждателя, засчитывался в пользу приобретателя (accessio possessionis), что сокращало для него время приобретения собственности^[290]. Этот порядок первоначально действовал лишь в случае перехода по наследству: время владе­ния наследодателя прибавлялось к давности наследника (Іаѵ., 4 epist., D.41,3,20). Interpretatio prudentium приравняла к этой гипо­тезе отказ по завещанию (D.41,3,14,1). Рескрипт Септимия Севера и Каракаллы распространил режим приращения времени на usucapio emptionis causa (1.2,6,13).

Римская юридическая литература не была единодушна в том, чтобы систематизировать usucapio среди способов приобретения, так что и в Дигестах Юстиниана этот институт трактуется в осо­бом титуле (D.41,3: De usurpationibus et usucapionibus), отдельно от приобретения собственности (D.41,1: De adquirendo rerum dominio). И в преторском эдикте^[291], и в Pauli Sententiae (5,8), в ко­торых материал располагается в порядке преторского эдикта, usucapio далеко отстоит от раздела о собственности. Лишь в “Res cottidianae” Гая usucapio оказывается “на месте”, как и в “Regulae” Ульпиана. Эта трактовка воспринята и составителями Институций Юстиниана (1.2,1,11—48).

Гай в “Институциях” (2,42—64) рассматривает usucapio в свя­зи с дуализмом собственности (“duplex dominium”, — см. ниже), до вопроса об оригинальном приобретении iure gentium (2,66—79). Подводя итог разделу о способах переноса собственности, Гай

(Gai., 2,65) говорит о различных основаниях (iure naturali — iure civili) отчуждения собственности (alienatio), называя среди последних (mancipatio и in iure cessio) также usucapio. Ясно, что в этом ряду usucapio не может иметь значение способа приобрете­ния, но относится к специфическим гипотезам traditio, mancipatio или in iure cessio. Именно в связи с traditio от несобственника Гай дает телеологическое обоснование института (Gai., 2,44):

Quod ideo receptum videtur, ne rerum dominia diutius in incerto essent, cum sufficeret domino ad inquirendam rem suam anni aut biennii spatium, quod tempus ad usucapionem possessori tri­butum est.

Считается, что это принято для того, чтобы права собственности на вещи не пребывали слишком долго в неопределенности, так как собственнику достаточно для отыскания своей вещи интервала в год или два — времени, которое предоставлено владельцу для при­обретения по давности.

Здесь срок давности рассматривается Гаем как справедливый в отношении утраты права нерадивым собственником, а не как достаточный для приобретения права владельцем, будто domini­um на его стороне уже существует. Usucapio предстает уступкой собственнику, отсрочкой воплощения реального эффекта сделки на стороне добросовестного приобретателя от добросовестного несобственника^[292]. Такое обоснование неудовлетворительно само по себе: как можно оправдывать возникновение вещного права на стороне приобретателя (пусть добросовестного) от лица, неуправо- моченного на отчуждение, тем более говорить о неопределенности отношений собственности, если истинный собственник вещи, при­нимаемый во внимание законодателем, известен? Смысл этой конструкции проясняет текст Нерация Приска (Nerat., 5 membr., D. 41,10,5 рг):

Usucapio rerum, etiam ex aliis causis concessa interim, propter ea, quae nostra exis­timantes possideremus, cons­tituta est, ut aliquis litium finis esset.

Приобретение по давности вещей, хотя дозволено по разным основа­ниям, все же установлено, чтобы был какой-либо конец тяжбам, по­тому что мы владеем, считая ве­щи нашими.

“Finis litium” относится не столько к проблеме доказывания права собственности в виндикационном процессе (хотя возможна и такая трактовка), сколько к утрате невладеющим собственни­ком возможности истребовать свою вещь у добросовестного при­обретателя по истечении установленного законом срока^[293]. Основа­нием для такой законодательной политики выставляется убежде­ние владельца в том, что он уже обладает правом собственности на вещь. Нераций и Гай (cp. Gai., 21 ad ed. ргоѵ., D.41,3,1) излага­ют одну и ту же мысль: реальная позиция добросовестного ти­тульного владельца вполне может конкурировать с правом соб­ственника, утратившего вещь не в результате правонарушения. Дело в том, что искреннее убеждение владельца разделяется обществом, тогда как возможность вмешательства истинного собственника создает нестабильность в отношениях собственности (“dominia in incerto sunt”)^[294].

Поздние классики трактуют usucapio как упрочение реального права приобретателя посредством добавления к нему права соб­ственности в результате продолжительного владения: “dominii adiectio per continuationem possessionis” (Mod., 5 pand., D.41,3,3; Ulp., Reg., 19,8^[295]). Usucapio ведет к окончательной утрате бывшим собственником прав на вещь, то есть является скорее способом отчуждения, нежели приобретения, в соответствии с системати­кой Гая и Павла (Paul., 21 ad ed., D. 50, 16,28 pr):

'Alienationis verbum etiam Словом “отчуждение” охватыва- usucapionem continet: vix est ется также usucapio: ведь едва ли enim, ut non videatur alie- [правильно], чтобы не считался nare, qui patitur usucapi. отчуждающим тот, кто допус­кает приобретение [его вещи] по

давности.

Этот фрагмент в оригинальном тексте комментария Павла к эдикту соседствовал с другим (Paul., 21 ad ed., D. 41,3,12):

Si ab eo emas, quem praetor Если ты купишь у того, кому пре- vetuit alienare, idque tu scias, тор запретил отчуждать, и ты usucapere поп potes. об этом знаешь, ты не можешь

* приобретать по давности.

Здесь невозможность usucapio зависит не от недобросовест­ности приобретателя (“idque tu scias”), а от запрета на отчужде­ние (ср. D.6,2,12,4). Alienatio относится к правомерному коммер­ческому обороту, с самой возможностью которого тесно связана usucapio. Запрет usucapio поэтому равносилен невозможности правомерного отчуждения (и наоборот), а значит и приобретения, которое следует за этапом пребывания вещи в состоянии коммер­ческого оборота (in commercio).

Эта логика представлена в статьях XII таблиц, на которые опи­рается классическое учение об usucapio. Запрет приобретения по давности выражался в XII таблицах как вечное сохранение распоря­дительной власти над вещью (auctoritas) ее законного собственника: “AETERNA AUCTORITAS ESTO”. Ограничения правомерности во­влечения вещи в коммерческий оборот как по субъекту — в связи со статусом или приобретателя (в отношении чужака: “adversus hos­tem”, — XII tab., 2,2 — Cic., de off., 1,12,37), или отчуждателя (res mancipi, отчужденные женщиной без auctoritas опекуна, — 5,2), так и по объекту (ворованные вещи, — ХП tab., 8,17; межа, — 7,9) приво­дили к тому, что вещь оказывалась неотчуждаемой, то есть навечно закрепленной в исключительное распоряжение ее хозяина.

Напротив, закон XII таблиц 6,3, интерпретированный впослед­ствии как основание для приобретательной давности, говорил о"б ограничении во времени режима принадлежности вещи в ком­мерческом обороте: “USUS AUCTORITAS FUNDI BIENNIUM ESTO” (“Пусть usus auctoritas в отношении поля будет двухлет­ним”)^[296]. Бессоюзное сочленение однородных слов “usus auctoritas” (ср. Cic., pro Саес., 19,54: “Lex usum et auctoritatem fundi iubet esse biennium” — “Закон приказывает, чтобы пользование и рас­поряжение полем было двухлетним”) описывает правомочия субъекта коммерческой деятельности, которому принадлежит вещь, введенная в оборот на основании распорядительного акта хозяина (отчуждения), но еще не окончательно усвоенная новым

собственником (как субъектом власти, распространяющейся и на неотчуждаемые вещи). Ограниченный во времени режим принад­лежности usus auctoritas, в отличие от вечной auctoritas, имеет своим объектом правильно отчужденные вещи, которые могут быть приобретены по полному праву новым собственником, но еще не приобретены и пребывают в переходном состоянии.

Специфика этого вида принадлежности состоит в том, что отчуж­датель еще сохраняет возможность потребовать возвращения своей вещи (удерживая до времени auctoritas rerum), но и приобретатель уже воспринимается как ее признанный хозяин Соучастие отчужда­теля (auctor) в праве на вещь проявляется прежде всего в его упра­вомочении (активном и пассивном) на виндикационный иск, которое засвидетельствовано в судебной формуле, сохраненной Валерием Пробом (4,7): “QUANDO IN IURE ТЕ CONSPICUO, POSTULO, AN­NE FAR AUCTOR” — “Когда я вижу тебя в суде, я вопрошаю, объя­вишь ли ты себя auctor” (ср. Geli., 2,6,16; Cic., pro Саес., 19,54; Cic., pro Mur., 12,26). Отчуждатель ассиегирует приобретателю в суде, посколь­ку проигрыш последним процесса выявит порочность исполнения. Очевидно, при утрате приобретателем держания (usus) виндикацион­ный иск также вчинялся при участии auctor, который помогал приоб­ретателю доказать свое лучшее право на вещь (в древности процесс происходил в форме legis actio sacramento in rem). Титул приобрета­теля опирался на auctoritas отчуждателя, что и отражает выражение “usus auctoritas”. По прошествии года или двух вещь окончательно усваивалась приобретателем в том смысле, что отныне она принадле­жала ему безраздельно: отчуждатель уже не был вправе пересмот­реть свою волю и отсудить (или просто отобрать) свою вещь обратно.

Режим такой своеобразной совместной принадлежности вещи, вовлеченной в коммерческий оборот, когда стороны сделки, за­ключенной по поводу вещи, воспринимаются как субъект общего права на вещь — usus auctoritas, зафиксирован в институте usu­receptio ех causa fiduciae, специфическом варианте usucapio.

Gai., 2,59:

Adhuc etiam ex aliis causis sciens quisque rem alienam usucapit. Nam qui rem alicui fiduciae causa mancipio de­derit vel in iure cesserit, si eandem ipse possederit, potest usucapere, anno scilicet, soli si sit. Quae species usucapionis dicitur usurecep­tio, quia id, quod aliquando habuimus, recipimus per usucapionem.

Помимо этого, чужая вещь созна­тельно приобретается по давности и по другим основаниям. Ведь если тот, кто манципировал или цедиро­вал in iure вещь по фидуциарному до­говору, приобретет владение этой вещью, он может стать собствен­ником по давности, разумеется, за год, даже если это недвижимость. Этот вид usucapio называется usu­receptio, поскольку мы обратно при­обретаем по давности то, что ко­гда-то было в нашей собственности.

Заключение договора fiducia (имевшего различные функции) происходило в форме mancipatio или in iure cessio (см. ниже) и со­ответственно сопровождалось переходом вещи к контрагенту (фи­дуциарию). Если же владение каким-либо образом возвращалось к прежнему собственнику вещи (фидуцианту), тот автоматически начинал приобретать вещь обратно по давности. Usureceptio ex caiffca fiduciae допускалась даже в том случае, если фидуциарная манципация производилась с целью установления залога, — при­чем намеренное завладение такой вещью вопреки воле фидуци­арного кредитора не квалифицировалось как воровство (Gai., 3,201) и препятствий для usucapio не возникало.

Годичный срок давности — даже для недвижимостей — мож­но, вслед за голландским романистом Ф.Вуббе, истолковать как выражение того, что предметом приобретения является не сама вещь (и соответственно собственность), а res incorporalis, то есть некая правовая позиция, добавление которой к праву фидуцианта на вещь создавало на его стороне исключительную собственность. Фидуциарный отчуждатель удерживал с вещью некоторую пра­вовую связь (на что и указывают слова Гая: “„.id, quod aliquando habuimus, recipimus” — “...мы приобретаем обратно то, чем неко­гда обладали”) и сохранял ряд полномочий, свойственных собст­веннику^[297].

Непризнание воровства в случае самовольного завладения фи­дуциарием вещью говорит также о том, что факт ее пребывания в руках одного из контрагентов не имел широкого социального ре­зонанса: стороны выступают как единый субъект оборотного ре­жима принадлежности (usus auctoritas) и любая из них в принци­пе может со временем стать исключительным собственником, пре­кратив тем самым альянс по поводу вещи и выведя ее из сферы коммерческого оборота (usucapio или usureceptio). В древности это означало перевести вещь из состояния pecunia в состояние fami­lia. В классическую эпоху с утверждением частной собственности и понятия dominium такая трансформация режима принадлеж­ности составляет приобретение по оригинальному титулу: титуль­ное владение (или, как увидим, преторская собственность — in bonis esse) превращается в право собственности ex iure Quiritium (или в собственность по полному праву: pleno iure). Закон XII таб­лиц 6,3 интерпретируется как основание для usucapio, и ссылка на приобретательную давность становится способом доказа­тельства права собственности.

Принципиально иную природу имеет longi temporis praescriptio — срок исковой давности, благодаря которому по прошествии установленного законом времени собственник, винди­цирующий вещь у титульного владельца, мог быть опровергнут посредством искового возражения^[298]. В этом случае реальный эф­фект давностного владения является проекцией процессуальных изменений в план материального права. В классический период longi temporis (или possessionis) praescriptio применялась в отно­шении провинциальных земель (Рііп., Ер., 10,110—111). Ее офици­альное признание отражено в двух папирусах из Египта (FIRA, I, р. 438—440), которые (практически в одинаковых словах) воспро­изводят на греческом языке рескрипт Септимия Севера и Кара­каллы 199 г.

Срок исковой давности устанавливался в 10 лет, если стороны проживали в одной civitas (inter praesentes), и в 20 лет — inter absentes, то есть тогда, когда истец был не из той общины, где находилось спорное имение (Paul., Sent., 5,2,3; 5,5а,8; С.7,33,9)^[299]. Помимо этого, владение должно было опираться на iusta causa, быть добросовестным (Рар. D.44,3,11; С.7,33,2; б; 10), непрерывным и спокойным: любое судебное разбирательство in rem прерывало течение давности (Paul., Sent., 5,2,4: “...nec medio tempore

interpellatus est” — “...и в течение этого времени его позиция не была оспорена по суду”; CTh.4,14,1 а.424; С.7,33,3,1; 7,32,10). При соблюдении этих условий владение становилось неопровержи­мым, и позиция владельца приравнивалась к провинциальному праву собственности (которое не знало usucapio).

Тот факт, что первоначальную сферу применения longi tempo­ris praescriptio составляли недвижимые вещи^[300], которые в про­винциях считались res nec mancipi (Gai., 1,120; 2,7; 27; ЗІ)^[301], выяв­ляет специфику этого института в сравнении с usucapio: praes­criptio не компенсирует недостатки формы отчуждения, произве­

денного по воле собственника, но нацелена на устранение неради­вого хозяина, бросившего свой участок^[302]. Первоначально это чисто процессуальная мера, оправданная (в отличие от usucapio, кото­рая производит реальный эффект непосредственно в материаль­ном плане) стремлением ограничить возможность судебного преследования вещей.

•Приобретение по давности претерпело значительные модифика­ции в постклассический и юстиниановский периоды. Конституция Константина (неизвестной даты) предусматривала неопровержимость позиции лица, непрерывно провладевшего вещью в течение 40 лет (praescriptio quadraginta annorum), независимо от титула и bona fides (iustum initium)^[303]. В 424 г. Феодосий II (CTh. 4,14,1) установил prae­scriptio triginta annorum, которую лицо, спокойно провладевшее ве­щью в течение 30 лет, могло успешно противопоставить любому вещ­ному или личному иску. Смешение позиций владельца и собствен­ника отражает искажение классического порядка, принципиально различавшего usucapio и longi temporis praescriptio.

Юстиниан восстанавливает институт приобретательной давности как способа приобретения права собственности (С.7,31,1 а.531): удер­жавшиеся по традиции названия “usucapio” и “longi temporis prae­scriptio” теперь различаются лишь терминологически.

I. 2,6 рг:

Et ideo constitutionem super hoc promulgavimus, qua cautum est, ut res quidem mobiles per triennium usuca­piantur, immobiles vero per longi temporis possessionem, id est inter praesentes decen­nio, inter absentes viginti annis usucapiantur et his mo­dis non solum in Italia, sed in omni terra, quae nostro im­perio gubernatur, dominium rerum iusta causa possessionis precedente adquiratur.

И посему мы издали об этом кон­ституцию, которой установлено, чтобы движимые вещи приобрета­лись по давности в течение трех лет, недвижимые же — посредством прескрипции долгого срока, то есть приобретались по давности среди присутствующих в течение десяти лет, среди отсутствующих в тече­ние двадцати, и чтобы таким спо­собом не только в Италии, но и по всей земле, управляемой нашей вла­стью, приобреталось право собст­венности на вещи, если предшест­вует правомерное основание владения.

Преодолевая разногласия среди классиков, Юстиниан (С.7,33,12 а.531) трактует категорию “inter praesentes” как лиц, проживающих в одной провинции, даже если спорное имение на­ходилось в другой.

Для особых случаев, например в отношении вещей, принадле­жащих лицам моложе 25 лет, были сохранены 40- и 30-летний сроки, предусмотренные конституциями Константина и Феодосия II (С.2,40,5,1)^[304]. В 536 г. (Nov., 22,24) 30-летний срок давности был установлен также в отношении приданого и вещей, подаренных propter nuptias (если их отчуждали в нарушение запрета 439 г., —

C. 5,9,5); в 544 г. (Nov., 119,7) — для вещей, отчужденных недобросо­вестным владельцем. В отношении имущества церквей, монасты­рей и богаделен (piae causae), ранее не подлежавшего приобрете­нию по давности (С.7,38,2 а.387), предусматривался столетний срок praescriptio (С.1,2,23,2 а.530; Nov., 9 а.535), позже сокращен­ный до 40-летнего (Nov., 111,1; 131,6). В этих случаях средневеко­вые юристы усматривали longissimi temporis praescriptio — спе­цифическую разновидность приобретения по давности.

Способы производного приобретения права собственности (переноса собственности) отличает совпадение актов отчуждения (alienatio) и приобретения^[305], а также соразмерность отчуждаемого и приобретаемого права, выраженная в максиме (Ulp., 46 ad ed.,

D. 50,17,54): “Nemo plus iuris ad alium transferre potest, quam ipse haberet" — “Никто не может перенести на другого больше пра­ва, чем имеет сам".

Способы переноса права собственности характеризуются строгим формализмом, необходимым для придания акту всеоб­щего значения, которое свойственно по существу самому вещному праву: только конформность общепризнанному порядку отчужде­ния может обеспечить реальный эффект приобретения, то есть поставить приобретателя в такое положение по отношению к ве­щи, когда он устраняет любое третье лицо, в том числе отчужда­теля. В римском праве перенос собственности требует непремен­ной передачи владения, то есть перехода к приобретателю пуб­лично признанной связи с вещью. Выражение “rem transferre

(tradere)” ("передать вещь”), употребляемое наряду с "dominium (proprietatem) transferre” ("перенести собственность”), указывает не просто на материальный акт передачи, но подчеркивает смену субъ­екта права при идентичности объекта. Тождественность нового права прежнему связана с наличием постоянного и неизменного элемента отношения — самой вещи, которая переходит к приобретателю со всеми особенностями ее юридического положения (cum sua causa), включая обремененность ее сервитутами и другими правами третьих лиц^[306]. Эта специфика вещного права может объяснить, почему рим­ляне прилагали конструкцию переноса права только к собственности и никогда, например, к обязательствам (ср. Gai., 2,38).

Pomp., 39 ad Q.Muc., D. 18,1,67:

Alienatio cum fit, cum sua При отчуждении мы переносим на causa dominium ad alium другого собственность вместе с transferimus, quae esset fu- режимом, в котором находилась tura, si apud nos ea res^[307] бы эта вещь, если бы она остава- mansisset, idque toto iure лась у нас, и это так во всем ци- civili ita se habet... вильном праве...

Рассмотрим способы переноса права собственности в класси­ческом (D.41,1,1 рг) порядке: сначала институты iuris gentium, за­тем iuris civili.

Способом производного приобретения по всеобщему праву (и iure naturali, — GaL, 2,66) является traditio ex iusta causa — передача владения на правомерном основании (GaL, 2,19—20; Ulp., 19,7).

GaL, 2 rer. cott., D. 41,1,9,3:

Hae quoque res, quae traditione nostrae fiunt, iure gentium no­bis adquiruntur: nihil enim tam conveniens est naturali aequita­ti quam voluntatem domini vo­lentis rem suam in alium transferre ratam haberi.

Те же вещи, которые становятся нашими посредством передачи, приобретаются нами в собствен­ность по всеобщему праву: ведь нет ничего столь же соответст­вующего естественной справедли­вости, как придать юридическую силу воле собственника, желающего перенести свою вещь на другого.

Эго естественноправовое основание реального эффекта tradi­tio поставлено, однако, в определенные рамки правовой системы, ограничивающие действенность сделки рядом формальных усло­вий. Воля собственника должна соответствовать общепризнанному экономическому интересу по передаче вещи другому лицу. Traditio переносит право собственности только в том случае, если вещь передается на правомерном основании — iusta causa traditionis (D.41,1,31 pr). Эго каузальная сделка^[308]. Сомнения неко­торых современных романистов на этот счет связаны с гипотезой исполнения обязательства (traditio solutionis causa), когда собст­венность переходит к получателю вещи, даже если она передана по ошибке лицу, в пользу которого никакого обязательства на стороне отчуждателя не существовало (solutio indebiti). Получа­тель недолжного становится собственником, и prudentes дают от­чуждателю против приобретателя личный иск (condictio), что объясняется взаимным заблуждением насчет наличия долга, а значит, единством causa traditionis.

Неверно полагать, что предоставление кондикционного иска связано не с переходом собственности при безосновательной пере­даче владения, а с невозможностью виндицировать вещь, после того как она была потреблена владельцем или нерасторжимым образом соединена с его вещами (как в случае nummi commixti — монет, смешавшихся с монетами получателя). Эго основание для выбора средств защиты прямо названо Ульпианом.

Ulp., 2 disp., D.l2,6,29.

Interdum persona locum facit repetitioni, ut puta si pupillus sine tutoris auctoritate vel furiosus vel is cui bonis in­terdictum est solverit: nam in his personis generaliter repe­titioni locum esse non ambigi­tur. et si quidem exstant num­mi, vindicabuntur, consump­tis vero condictio locum habe­bit.

Иногда обратное истребование вещи становится возможным из-за лица отчуждателя, как, например, если исполнение совершит малолетний без утверждения опекуна или безум­ный, которому запрегцено распоря­жаться имуществом: ведь не подле­жит сомнению, что в отношении этих лиц по правилу имеет место истребование обратно [отчужден­ных ими вещей]. И если монеты име­ются в наличии, их виндицируют, если же они были потреблены, то прибегают к кондикционному иску.

Этот текст обсуждает traditio solutionis causa, однако она не­действительна из-за недееспособности отчуждателя. Собственник

остается активно управомоченным на виндикационный иск, несмотря на состоявшееся по ошибке отчуждение solutionis causa, только в том случае, если отчуждение произведено без его ведо­ма, например прокуратором (D.12,6,46).

Causa настолько существенна для этого способа производного приобретения, что ее наличием оправдывается traditio brevi manu, когда в отсутствие непосредственной материальной переда­чи вещи смена оснований владения может определить переход собственности к держателю (Gai., 2 rer. cott., D. 41,1,9,5):

Interdum etiam sine tra­ditione nuda voluntas domini sufficit ad rem transferen­dam, veluti si rem, quam commodavi aut locavi tibi aut apud te deposui, vendidero tibi: licet enim ex ea causa tibi eam non tradiderim, eo tamen, quod patior eam ex causa emptionis apud te esse, tuam efficio.

Иногда голая воля собственника да­же без передачи достаточна для переноса права на вещь, например, если я продам тебе вещь, которую прежде дал тебе в ссуду или в аренду или сдал тебе на хранение: ведь даже если я тебе ее не переда­вал на этом основании, однако уже тем, что я терплю, что она нахо­дится у тебя на основании купли, я делаю ее твоей.

Переход собственности определяется именно волей отчужда­теля, так что возможен перенос собственности на неопределенное лицо (traditio ad incertam personam).

Gai., 2 rer. cott., D. 41,1,9,7:

Hoc amplius interdum et in incertam personam collocata voluntas domini transfert rei proprietatem: ut ecce qui missilia iactat in vulgus, ig­norat enim quid eorum quis­que excepturus sit, et tamen quia vult quod quisque exce­perit eius esse, statim eum dominum efficit.

Тем более иногда воля собственника, даже направленная на неопределен­ное лицо, переносит собственность на вещь: как, например, тот, кто бросает в толпу подачки, не знает, что из них кому достанется, одна­ко поскольку он хочет, чтобы то, что каждый поймает, тому и стало принадлежать, он сразу же делает его собственником.

Наряду с ограничениями волевого аспекта сделки, существуют и ограничения в зависимости от качества объекта. Traditio пере­носит полное право собственности на res nec mancipi (Gai., 2,19; ср. Gai., 2,204) и преторскую собственность (res sua in bonis) на res mancipi.

Посессорная структура акта умаляется в постклассический период: распространяется практика устанавливать при constitu­tum possessorium столь короткие сроки права (реального или лич­ного) пользоваться вещью, что очевидно стремление сторон ис­пользовать эту форму не с целью сохранить держание вещи у от-

чуждателя, а лишь с тем, чтобы оформить переход собственности без физической передачи вещи, в силу одного лишь соглашения. Как способы переноса собственности подчас трактуются купля- продажа и дарение. Правда, в последнем случае конституция Кон­стантина 316 г. предусматривала для перехода собственности, по­мимо составления документа и insinuatio (передачи его официаль­ному лицу, судье или чиновнику, для занесения в протокол — apud acta, — CTh.8,12,1,2 а.316; ср. С.8,53,31 pr а.478; eod., 32 а.496; eod., 34 рг а.529), также corporalis traditio (FV., 249,б)^[309]. При Юс­тиниане классическое различение обязательственного и реального эффекта сделок восстанавливается, но сфера применения consti­tutum possessorium расширяется. Так, конституция Гонория и Феодосия (CTh.8,12,9 а.417) предусматривала traditio в том случае, если отчуждатель удерживал узуфрукт (deductio ususfructus) пода­ренной вещью или вещью, назначенной в приданое; в Кодексе Юсти­ниана (С.8,53,28) компиляторы дополнили эту норму гипотезой куп­ли-продажи.

Полную собственность на res mancipi переносит mancipatio (манципация), сделка iuris civilis.

Gat, 1,119:

Est autem mancipatio... ima­ginaria quaedam venditio; quod et ipsum ius proprium civium Romanorum est, eaque res ita agitur: adhibitis non minus quam quinque testibus civibus Romanis puberibus et praeterea alio eiusdem condicionis, qui libram aeneam teneat, qui ap­pellatur libripens, is qui man­cipio accipit, aes tenens ita di­cit HUNC EGO HOMINEM EX IURE QUIRITIUM MEUM ES­SE AIO ISQUE MIHI EMPTUS ESTO HOC AERE AENEAQUE LIBRA; deinde aere percutit libram idque aes dat ei a quo mancipio accipit quasi pretii loco.

Манципация — это... некая символи­ческая продажа; эта сделка принад­лежит исключительно праву римс­ких граждан и совершается так: в присутствии не менее чем пятерых свидетелей из совершеннолетних римских граждан и кроме того еще одного лица того же статуса, кото­рый держит медные весы и назы­вается весодержателем, тот, кто приобретает посредством манципа­ции, держа медный брусок, говорит так: “Я заявляю, что этот раб яв­ляется моим по праву квиритов, и пусть он будет приобретен мною посредством этого медного бруска и медных весов”, затем он ударяет медью по весам и дает этот брусок тому, от кого он приобретает посредством манципации, как бы вместо цены.

Ритуальный характер mancipatio, отраженный в наименова­нии “imaginaria venditio” (“символическая продажа”), которое Гай прилагает к этой сделке, говоря о coemptio (Gai., 1,113) — особой форме перехода женщины во власть супруга, создает впечатле­ние, что эта сделка абстрактная и она производит реальный эф­фект независимо от подлежащего соглашения, от causa. Emptio venditio во времена Гая — сделка с обязательственным эффек­том, и слова “imaginaria venditio” выражают лишь внешнее восприятие древнего ритуала, при котором aes (медь) трактуется как символический заменитель покупной цены^[310]. Сам договор ку­пли-продажи не воплощается в манципации: собственность пере­носится независимо от соглашения, к которому пришли стороны. Однако пример coemptio показывает, что эффект ритуала per aes et libram (посредством меди и весов) может быть различным в за­висимости от causa: муж не становится собственником супруги, но получает над ней особую власть — manus. Лицо подвластного со­стояния (persona alieni iuris) — женщина или мужчина — при выдаче в возмещение ущерба другому домовладыке (noxae datio) окажется в результате манципации в особой власти приобретате­ля — in causa mancipii (Gai., 1,140—141). Mancipatio fiduciae causa также имеет специфический реальный эффект. Отсюда в совре­менной романистике сомнения в абстрактном характере манципа­ции. Следует, однако, различать сам многофункциональный либ- ральный (per aes et libram) ритуал, который мог использоваться даже для установления специфического долгового обязательства (nexum), и особую функцию этой формы — манципацию как способ производного приобретения, выработавшуюся с утвержде­нием института частной собственности.

Вполне вероятно (как показывает описание mancipatio familiae, сохраненное Гаем, — Gai., 2,104), что первоначально об­ряд в разных случаях сопровождался различными заявлениями (nuncupatio) приобретателя (mancipio accipiens) и этим определя­лась специфика его эффекта в соответствии с волей сторон. Пер-

вичный каузальный характер либральной формы засвидетельст­вован законом XII таблиц (6,1):

CUM NEXUM FACIET MAN- КОГДА КТО-ЛИБО СОВЕРШАЕТ CIPIUMQUE, UTI LINGUA РИТУАЛ NEXUM ИЛИ МАНЦИПА- NUNCUPAS SIT, ITA IUS ЦИИ, КАК ТОРЖЕСТВЕННО ОБЪ- ESTO. ЯВИТ ЯЗЫКОМ, ПУСТЬ ТО И БУ­

ДЕТ ПРАВОМ.

Закон наделял юридической силой любую волю, выраженную в контексте обряда per aes et libram, будь то дополнительное условие к сделке (lex mancipi) или само содержание сделки. Многофунк­циональность либрального ритуала нашла выражение в юриди­ческой терминологии лишь в середине II в. до н. э.

Varro, de 11, 7,105:

Nexum Manilius scribit om­ne quod per libram et aes ge­ritur, in quo sint mancipia; Mucius, quae per aes et lib­ram fiant, ut obligentur, praeter quae mancipio dentur.

Манилий пишет, что nexum — это все, что совершается посредством меди и весов, включая манципацию; Муций — то, что совершается по­средством меди и весов с целью ус­тановить обязательство, исклю­чая те сделки, посредством кото­рых переносится собственность.

Основатели ius civile расходились в трактовке термина nexum (который, видимо, первоначально только и стоял в тексте закона): Маний Манилий придерживался традиционной формальной ин­терпретации, тогда как Публий Муций предлагал функциональ­ную, различая либральные сделки с обязательственным и с ре­альным эффектом. Мнение Муция впоследствии возобладало (что и отразилось в дошедшей до нас риторской редакции закона, ко­торый содержит два термина), и собственно манципацией (перво­начально “mancipium”, от “manu capere” — “брать рукой”) стали называть только сделку по переносу собственности на res mancipi, при которой nuncupatio содержит заявление: “EX IURE QUIRITIUM MEUM ESSE AIO” (“Я заявляю, что [эта вещь] яв­ляется моей по праву квиритов”).

Более строгое различение функций ритуала per aes et libram связано c консолидацией понятия собственности — dominium ex iure Quiritium, утвердившегося в конце предклассической эпохи. Если первоначальное многообразие отношений принадлежности, которое отвечает применимости либральной формы и к лицам, и к вещам (Gai., 1,120), связано с зависимостью самого домовладыки от familia (которая и была автономной единицей римского об­

щества) и отражает неизбежную в этих условиях вариативность индивидуальной правосубъектности, то единство ритуальной фор­мы вовлечения в коммерческий оборот индивидуализированных вещей указывает на выделение той сферы общественных отноше­ний, в которой получает признание волеизъявление домовладыки как самостоятельного субъекта права. Так, совпадение устойчи­вой названия модельного объекта dominium — раба — с названи­ем либрального акта в функции способа приобретения — “mancipium” — говорит о том, что схема частной принадлежности (принадлежности домовладыке как индивиду) выработалась именно в сфере коммерческого оборота.

Определенность потенциального объекта частной собствен­ности — вещи — также достигается в процессе оборота и фикси­руется в форме приобретения. Первоначально манципации подле­жали только лица и движимые вещи, которые допускали матери­альное взятие (manu capere). Вовлечение в оборот недвижимости потребовало выработки абстрактной конструкции принадлеж­ности и идеи переноса вещного права, поскольку отчуждение имений неизбежно происходило в их отсутствие (Gai., 1,121: ”...praedia absentia solent mancipari” — ”...обычно имения манци- пируются в их отсутствие”). Эта схема абстрактной принад­лежности соответствует понятию права на вещь. Соотнесенность ритуала с коммерческой активностью отдельного домовладыки и его волеизъявлением придавала субъекту такой принадлежности качества автономной личности, индивида, то есть вела к выработ­ке понятия и института частной собственности.

Так же следует интерпретировать совпадение основания личной принадлежности, на которую претендует mancipio accipiens (и винди- кант в legis actio sacramento in rem), с основанием индивидуальной собственности как признанного права римского гражданина (dominium) — ex iure Quiritium Именно всеобщее признание ис­ключительной принадлежности вещи гражданину и гарантия неру­шимости этой связи со стороны гражданской общины определяют абсолютный характер индивидуального права на вещь — собствен­ность. Вторая часть заявления mancipio accipiens: “ISQUE MIHI EMPTUS ESTO” (“И пусть он будет куплен (приобретен) мне”), — указывает на производность позиции “MEUM ESSE” (в древности “emere” было эквивалентно “accipere”, — Fest, р.332 L^[311]), выражая идею индивидуального приобретения. Слова “НОС AERE AENEA­QUE LIBRA” (“посредством этой меди и медных весов”) называют

способ приобретения, в котором акцентирован момент преодоления дистанции между контрагентами (что символизирует акт передачи медного бруска) и соответствие позиции приобретателя всеобщему принципу эквивалентности (удар медью по весам).

Этот элемент манципации свойственен и другим функциям либ­ра ль ного ритуала, которые отнюдь не предполагают возмездности (например, mancipatio familiae), и выражает установление личной связи (nexum) между сторонами как предпосылки социально значи­мого взаимодействия по поводу объектов принадлежности. С консо­лидацией функций манципации в качестве способа производного приобретения в предклассическую эпоху обряд закономерно интер­претируется как символическая купля-продажа — модельное согла­шение о возмездном приобретении.

Однако манципация и в классический период сохранила древ­ние черты, связанные с необходимым установлением тесной лич­ной связи между сторонами. Так, в случае когда отчуждатель (mancipio dans) не был собственником вещи, взыскание обраща­лось на приобретателя (evictio), который в свою очередь мог вчи­нить обманувшему его надежды отчуждателю иск в размере двойной цены (in duplum) — actio auctoritatis.

Paul., Sent, 2,17,1:

Venditor si eius rei quam ven­didit dominus non sit, pretio accepto auctoritatis manebit obnoxius...

Если продавец не является собст­венником вещи, которую он продал, то, получив цену, он останется от­ветственным по auctoritas...

Эта ответственность mancipio dans проявлялась также в обязан­ности ассистировать mancipio accipiens в суде в случае вчинення вещного иска со стороны третьего лица. Ответственность mancipio dans по auctoritas представляет собой реликт этого порядка эпохи не­развитого индивидуализма и частной собственности. В древности взаимозависимость лиц, заключивших манципационную сделку, рас­пространялась и на другие гипотезы (так, несомненно, mancipio dans мог виндицировать вещь у третьих лиц) и конструировалась как осо­бый режим совместной принадлежности вещи в коммерческом оборо­те — usus auctoritas, продолжительность которого во времени была ограничена законом XII таблиц (6,3).

Ритуальный характер акта per aes et libram приводил к тому, что даже при манципации вещи несобственником по прошествии года или двух истинный собственник утрачивал свое право и не мог истребовать вещь у приобретателя. С утверждением частной собст­венности в случае манципации от несобственника реальный эффект достигался лишь посредством usucapio — самостоятельного способа

приобретения. Манципация теряет силу ритуала, и преследование со стороны истинного собственника обращается на mancipio accipiens так, будто манципация вообще не имела места. Отсутствие реального эффекта компенсируется автоматическим наступлением обязательс­твенного: mancipio dans отвечает за полученную цену in duplum Ora, по существу штрафная, ответственность предполагает, что внесение цены— необходимый элемент сделки (12,1,41):

...[res] venditae vero et tra­ditae non aliter emptori ad­quiruntur, quam si is ven­ditori pretium solverit vel alio modo ei satisfecerit, veluti expromissore aut pignori da­to. quod cavetur quidem etiam lege duodecim tabularum: tamen recte dicitur et iure gentium, id est iure naturali, id effici.

...проданная же и переданная вещь приобретается покупателем толь­ко в том случае, если он уплатит продавцу цену или даст ему обес­печение каким-либо иным образом, например, предоставив поручите­ля или залог. Это предусматри­вается даже законом XII таблиц, однако правильно говорится, что этого требует и общенародное право, то есть естественное право.

Текст Институций Юстиниана говорит о traditio emptionis causa, но, поскольку в классическом римском праве подобное ог­раничение перехода собственности неизвестно, сегодня принято считать, что в нем воспроизводится древний принцип, относя­щийся к манципации. Признанием пользуется интерпретация не­мецкого исследователя первой половины XX в. Г.Безелера, со­гласно которой уплата или гарантия уплаты цены обусловливала возникновение ответственности по auctoritas (в соответствии с те­кстом Сентенций Павла, — 2,17,1). Очевидно, эта ответственность, объем которой прямо зависит от размера цены, невозможна без определения этого элемента соглашения. Однако ответственность по auctoritas — один из непосредственных эффектов манципации, а значит, уплата цены является реквизитом сделки.

Известно также, что для осуществления дарения, исполнения легата или фидеикомисса римляне прибегали к mancipatio nummo uno — манципации за одну монету, иными словами, безвозмезд­ное отчуждение res mancipi можно было реализовать, только сведя к минимуму размер цены, необходимой при совершении ман­ципации. Эта же форма засвидетельствована для фидуциарной ман­ципации (mancipatio fiduciae causa), которая обслуживала самые раз­нообразные отношения (FIRA, III, п. 91—93).

Итак, сделка производит реальный эффект только при уплате цены, то есть моделирует отношение возмездного приобретения — emptio — при любом основании (causa) переноса собственности. Манципация используется для исполнения обязательства, уста-

новленного предшествующей сделкой или иным юридическим со­бытием (например, решением суда), но стороны в любом случае вынуждены имитировать исполнение договора купли-продажи. Иными словами, манципация в классическую эпоху обладает causa для самой себя и переносит право собственности, незави­симо от действительности основания. Ее реальный эффект опи­рается на древнюю силу ритуала, синкретичность которого со временем дифференцировалась на способ производного приобре­тения права собственности (когда результирующее право приоб­ретателя зависит от юридической позиции отчуждателя) и источ­ник штрафной ответственности неправомочного отчуждателя пе­ред утратившим вещь приобретателем.

В постклассический период манципация постепенно отмирает: последние упоминания о ней содержат конституции Констанца и Константина 355 г. (CTh.8,12,7) и Аркадия и Гонория 395 г. (CTh. 15,14,9). С упразднением особого режима res mancipi в 531 г. манципацию полностью вытесняет traditio.

Универсальным производным способом приобретения iure civili, посредством которого переносилось право собственности и на res mancipi, и на res nec mancipi^[312] , включая res incorporales (например, наследство — hereditas: Gai., 2,34—37), была in iure cessio (уступка вещи перед магистратом).

Gai., 2,24:

In iure cessio autem hoc modo fit: apud magistratum populi Romani, veluti praetorem, is cui res in iure ceditur rem te­nens ita dicit HUNC EGO HOMINEM EX IURE QUI­RITIUM MEUM ESSE AIO; deinde postquam hic vindi­caverit, praetor interrogat eum qui cedit, an contra vindicet; quo negante aut tacente tunc ei qui vindicaverit, eam rem ad­dicit; idque legis actio vocatur. Hoc fieri potest etiam in pro­vinciis apud praesides earum.

Судебная же цессия совершается таким образом: перед лицом ма­гистрата римского народа, напри­мер перед претором, тот, кому ус­тупается вещь в суде, держа вещь, говорит так: ^иЯ заявляю, что этот раб является моим по праву квири­тов”; затем, после того как он вин­дицировал, претор спрашивает то­го, кто уступает, будет ли он вин­дицировать против; когда тот от­казывается или молчит, претор присуждает вещь тому, кто винди­цировал; и это называется legis actio. Этот обряд можно совершать также в провинциях в присутст­вии губернатора.

Этот способ приобретения использует форму legis actio sacra­mento in rem, при которой отказ одной из сторон противопоставить виндикации противника собственное утверждение “MEUM ESSE АЮ” оставлял виндиканта наедине с вещью, и претору оставалось лишь одобрить (“ ad-dice ге” — “подтверждать”) его претензию. Так уже на первой стадии процесса — in iure — вопрос решался в поль­зу оДной из сторон. Намеренное обращение к претору с целью офор­мить сделку и зафиксировать переход права на вещь другому лицу не меняет сущности процессуальной формы: реальный эффект акта опирается на addictio магистрата в контексте legis actio in rem и не зависит от основания, по которому стороны пришли к предваритель­ному соглашению об отчуждении. Уступка вещи in iure — абстракт­ная сделка: расхождение сторон в отношении causa переноса собст­венности (error falsae causae) не умаляет ее действенности.

In iure cessio использовалась не только для переноса права, но и для установления нового, прежде не существовавшего, напри­мер сервитута (Gai., 2,29: “...per in iure cessione constitui posse”) или узуфрукта (Gai., 2,30—33), а также для оформления сделки fiducia в любой ее функции (Gai., 2,59).

Этот обряд применялся также для осуществления adoptio: на последнем этапе процедуры, когда после трех манципаций отда­ваемый в усыновление подвластный выходит из-под patria potestas, усыновитель виндицировал подвластного перед прето­ром, утверждая, что тот является его “сыном” (Gat, 1,134: “...vindicat apud praetorem filium suum esse”), и в отсутствие воз­ражений с другой стороны претор присуждал подвластного вин- диканту (Ibid.: “...et illo contra non vindicante a praetore vindicanti filius addicitur”). Виндикация обращена к лицу, которое не распо­лагает в отношении подвластного patria potestas, но лишь имеет его in mancipio и, таким образом, не может перенести на винди­канта власть, на которую тот претендует^[313]. Никакой cessio здесь нет: addictio магистрата, подтверждая виндикацию усыновителя, создает искомую юридическую ситуацию ex nihilo, исходя лишь из отсутствия возражений на заявленную in iure претензию.

Ситуация сходна с manumissio vindicta^[314], когда один из граж­дан выносит in iure утверждение о личной свободе другого лица.

Виндикация усыновителя тоже конституирует особый личный статус усыновляемого. В обоих случаях объектом акта являет­ся лицо alieni iuris (in potestate), поэтому согласие его господина с содержанием виндикации создает новую юридическую ситуа­цию, которой addictio магистрата лишь придает официальное признание. Решение претора (так же как и результат процесса о свободе) не является окончательным: принадлежность подвласт­ного сына может быть оспорена в дальнейшем, как и вообще ста­тус лица.

In iure cessio, даже оформившись со временем в особый способ приобретения, сохраняет как фиктивный процесс о праве на вещь ограничения, свойственные реальному эффекту legis actio sacramento in rem. Она окончательно переносит право собствен­ности только в том случае, если отчуждатель был собственником, поскольку addictio судебного магистрата исключает повторный процесс по тому же делу. Уступка вещи несобственником создаст на стороне приобретателя лишь владение — основание для его пассивного управомочения на виндикационный иск со стороны ис­тинного собственника.

Уже в классический период in iure cessio считалась громоздкой и неудобной процедурой в сравнении с манципацией (Gai., 2,25) и име­ла ограниченное применение. К ней прибегали в основном для уста­новления прав на чужие вещи (что в отношении недвижимых вещей допускалось и в провинции, — Gai., 2,31). Последнее упоминание об in iure cessio содержит конституция 293 г. (Consul 6,10).