ИСТИНА И СПРАВЕДЛИВОСТЬ В ПРАВОСУДИИ

Как вы, вероятно, поняли, за прожитый больший отрезок своей жизни я успел «наследить» во многих областях. Я горжусь тем, что когда-то основал волейбольную команду «Дорожник» в Алма-Ате, которая в 1967 году стала чемпионом Советского Союза.

Тема сегодняшней лекции довольно обширна. Я не впервые ее затрагиваю, поскольку она имеет много разных аспектов. Сегодня попытаюсь ответить на вопрос: чего люди вправе ожидать от пра­восудия, а чего оно заведомо не может дать? Вообще этот вопрос производный от другого, более общего: как государству и обще­ству следует относиться к преступности? Казалось бы, все про­сто: преступность — зло, вор должен сидеть в тюрьме, убийца тем более. Понятно, что преступников мы ругаем. Но это благодатная тема для демагогии и популизма. Послушайте любого кандидата во время выборной кампании: все обещают побороть коррупцию, снизить преступность и т. д. Создается впечатление, что они зна­ют, как это сделать. Это один из вопросов, в котором «компетент­ны» все (другой вопрос, в котором «разбирается» каждый, — как воспитывать детей).

Сегодня моя задача — побудить вас к тому, чтобы вы старались трезво оценивать ситуацию, в которой живет современное обще­ство, и основывать свои суждения на научных данных. Обратите внимание на интересный парадокс. Человечество бурно развива­ется в последние столетия. Меняются экономические формации, развиваются производительные силы, исчезают рабство, крепост­ничество, ликвидируются сословные привилегии, вводится глав­ный принцип демократии и права — равенство всех перед законом

и судом. Личность становится все свободнее, повышаются обра­зовательный уровень и комфортность жизни.

А с чем имеет дело правосудие? С отдельными преступлениями. В этом смысле для оперативных органов, следствия и суда ничего не меняется. Совершаются преступления, на них необходимо реа­гировать. Во все времена преступников ловили, изобличали, осуж­дали, приводили приговоры в исполнение. Поскольку человечество не отличалось особой гуманностью, преобладали весьма суровые наказания. И традиционно считалось, что чем страшнее возмездие, тем сильнее это должно воздействовать на людей и уменьшать пре­ступность. Увы, история этого не подтвердила. Более того, ужесто­чение наказаний приводило не к снижению общего уровня преступ­ности, а к повышению.

Здесь уместно затронуть проблему смертной казни. До середи­ны XIX века она была чрезвычайно распространена. Считалось, что люди должны страшиться смерти, это, безусловно, будет их отрезвлять и отвращать от преступлений. Но, как выяснилось, страх — эмоция хотя и сильная, но недолговечная, люди обычно длительное время не руководствуются боязнью чего-либо. Кроме того, преступник чаще всего рассчитывает на то, что не будет изо­бличен. А в момент совершения насильственных преступлений — убийств прежде всего — человек во власти эмоций и о наказании не думает.

было условием вхождения в Совет Европы. Но есть два крупных государства — одно авторитарное, другое демократическое, где смертная казнь применяется. В Китае уже много лет казнят кор­рупционеров, но их число почему-то не уменьшается. В частности, в 2010 году там были казнены 1137 человек. В Соединенных Шта­тах Америки смертная казнь применяется, но не везде, каждый штат имеет собственное законодательство на этот счет. Так вот, стати­стика свидетельствует, что в тех штатах, где смертная казнь не при­меняется, совершается либо меньше, либо столько же преступле­ний, что и в тех штатах, которые практикуют смертную казнь. Что я хочу в связи с этим сказать? Ни в коем случае нельзя ставить пе­ред судопроизводством в целом и правосудием как его частью за­дачу снижения преступности напрямую. Необходим вдумчивый, взвешенный подход. Понятно, что необходимо выявлять преступ­ников, доказывать их вину и осуждать — без этого обществу при­шлось бы очень плохо. Но преступность — массовый процесс, она порождается глубинными причинами, и правоохранительным ор­ганам не дано их устранить. Известно, что на уровень преступно­сти влияют социально-экономические, социокультурные, психоло­гические и демографические факторы. Приведу пример. В конце 1950-х — начале 1960-х годов в Советском Союзе резко снизилась преступность. Это необоснованно было расценено как подтверж­дение утопической идеологической доктрины о постепенном отми­рании преступности при социализме.

Поэтому в 1961 году была торжественно принята программа Коммунистической партии Советского Союза, где было сказано, что в СССР не должно быть места правонарушениям и преступле­ниям и даже намечено за 20 лет, к 1980 году, вовсе искоренить пре­ступность. Так повелела партия. У нас длительное время в стра­не господствовала иллюзорная коммунистическая идея построения идеального общества. Но вот незадача — вскоре после того, как Коммунистическая партия приказала преступности постепенно ис­чезать, она стала нагло расти.

и приносят большую пользу стране, с другой — отличаются наи­большей криминальной активностью. Вот почему в послевоенные годы преступность снизилась: просто некому было совершать пре­ступления. Я оставляю в стороне всплеск рецидивной преступности в 1953-1954 годах, вызванный непродуманной амнистией закорене­лых рецидивистов, воров в законе. В 1946-1947 годах естественно пошел бум рождаемости. Дети стали подрастать, входить в крими­нальный возраст, и преступность увеличилась. Усилился процесс урбанизации — сельское население стало мигрировать в города, возросло количество городов-новостроек, обострялся жилищный кризис. Но глубинные причины наши руководители предпочита­ли не видеть. Поэтому стали предъявлять претензии правосудию: мы приняли решение, что преступность должна исчезнуть, а она растет — почему? Да потому, что либеральничаете, мало сажаете. И пошло взвинчивание уголовных репрессий, губительно отразив­шееся на динамике преступности, повлекшее рост рецидива.

Сегодня нам внушается ложное представление, что советская власть эффективно боролась с преступностью, а сама преступность была низкой. Это неправда. Преступность всегда была высокая. Правда, другая, ее характер определялся условиями жизни. Чело­век мог работать только на государство, а деньги практически не це­нились. Все были уравнены в бедности. Достаточно вспомнить, что до того, как Хрущев инициировал строительство панельных пятиэтажек, 90 % населения страны жило в коммунальных квар­тирах. При этом преступность оставалась очень высокой, особен­но быстро она стала расти с 1968 года и, главное, начала ухудшать­ся ее структура. Решили, что эффективнее всего с преступностью можно бороться уголовными репрессиями. В результате две трети осужденных приговаривались тогда к длительным срокам лише­ния свободы — не менее трех лет.

такая. Безусловно, преступники, совершившие тяжкие преступле­ния, и воры-профессионалы должны сидеть в тюрьме. Но приме­нять жесткие меры в ответ на преступления небольшой и средней тяжести ни в коем случае нельзя.

Криминологические исследования интенсивно велись в первые годы советской власти, но в 1930-х годах были прекращены и их достижения были «аннулированы». Институт по изучению при­чин преступности был воссоздан только в 1963 году, но статистика и другая информация, касающаяся преступности, были засекрече­ны. У нас была наука «для служебного пользования», а объектив­ные данные и выводы мы, криминологи, писали только в строго се­кретных отчетах для ЦК КПСС. Там мы могли резать правду-матку и обосновывать, например, что в будущем году преступность повы­сится, а через год — еще больше.

В общем, в нешироких научных трудах криминологи были «вос­становлены в правах», и среди них французский ученый Эмиль Дюркгейм, который определил: «Преступление — это нормальная реакция нормального человека на ненормальные условия». Это определение, конечно, нельзя распространить на всю преступность.

Но вот объективные данные. На протяжении 2006-2014 годов, то есть восьми лет, мы наблюдали устойчивое снижение преступ­ности в России. Заслугу в этом поспешили приписать себе органы милиции, следствия, суда — «стали лучше работать». На самом деле причина была гораздо проще: мы пожинали плоды сниже­ния рождаемости в 1990-е годы. Меньше подрастало молодежи, которая склонна к правонарушениям сильнее других возрастных групп, а среди пенсионеров ни в одной стране никогда не наблю­дался всплеск преступности.

сильственные грабежи: вырывают сумки, мобильники... Измени­лась экономическая ситуация, и это тут же отразилось на характе­ристике преступности.

Извлекли ли мы уроки из того, что происходило в Советском Союзе начиная с 1960-х годов? Да, и это радует. Есть разные тео­рии преступности, каждая из них верна в каких-то своих частях, но ни одна не может дать исчерпывающее объяснение причин этого сложного многопланового явления. Преступность — материя, рас­крашенная в разные тона. Есть общеуголовная преступность, есть так называемая «беловоротничковая» — в сфере управления. Семь видов преступлений составляют так называемую «ядерную» пре­ступность: умышленное убийство, умышленные тяжкие телесные повреждения, изнасилования, кражи, грабежи, разбои, мошенни­чество. Эти семь преступлений совершались во все времена и при всех режимах.

Криминологические исследования высвечивают личность совре­менного преступника: 10 % — это несовершеннолетние, 12 % — женщины. 50 % — люди, которые не имеют постоянного заработка, 25 % — рецидивисты, совершающие преступления повторно (при­чем этот показатель можно считать большим достижением, так как в советские времена рецидив достигал 35-40 %). А вот среди тех, кто отбыл наказание в виде лишения свободы, рецидив составля­ет 50 %.

За последнее десятилетие было многое сделано для того, чтобы предотвратить осуждение человека, особенно к лишению свободы. В Уголовном кодексе РФ есть нормы, которые освобождают от уго­ловной ответственности тех, кто совершил преступление неболь­шой или средней степени тяжести, — за примирением с потерпев­шим. Здесь была внесена важная корректива. Раньше считалось, что преступление против человека — это преступление против всего общества, государства, оно всегда должно караться, в обя­зательном порядке должно быть проведено полное расследование по делу, установлена истина. Но все-таки страдает от преступле­ния против личности и имущественных преступлений не общество в целом, а конкретный человек — потерпевший. Социально полез­нее, когда дело завершается примирением потерпевшего с винов­ным. Если примирились, вина заглажена, ущерб возмещен — дело

прекращается. В России сейчас 23 % подобных дел (о нетяжких преступлениях) прекращаются за примирением виновного и потер­певшего. Еще одно основание для прекращения — деятельное рас­каяние. Человек совершил преступление, но возместил вред, помог раскрыть преступление, полностью раскаялся в его совершении. В этом случае значительно полезнее предотвратить его осужде­ние и постановку «стигмы», которая останется на всю оставшу­юся жизнь.

В переводе с греческого стигма — знак, клеймо, отметина. В кри­минологии есть теория стигматизации, в последние годы она от­четливо подтверждается. Человек, который признается виновным в совершении преступления, получает судимость. Судимость мо­жет быть погашена, снята, но продолжает сопровождать человека всю дальнейшую жизнь, препятствуя, например, достойному трудо­устройству. В частности, человек с судимостью (даже погашенной или снятой) не может, например, поступить на работу в правоохра­нительные органы, на государственную службу. Возможны и другие неприятные последствия из-за предвзятого отношения общества.

Недавно Верховным Судом РФ была предложена интерес­ная инициатива, которую мы с Юрием Михайловичем Новолод­ским, присутствующим сегодня здесь, поддержали. Уголовное наказание — не единственная мера, существуют и другие меры уголовно-правового воздействия. Лицам, впервые совершившим преступление, назначается мера уголовно-правового воздействия, не связанная с лишением свободы (принудительные работы, штраф и пр.) и не считающаяся уголовным наказанием. В этом случае че­ловек не получает судимость. Это чрезвычайно важно, потому что часто совершение преступления молодыми людьми впервые — не продукт антиобщественной установки, является случайностью, оно вызвано стечением неблагоприятных обстоятельств, легкомыс­лием либо групповым заражением, которое свойственно несовер­шеннолетним и молодежи.

Вообще уголовное право должно применяться тогда, когда с правонарушением не в состоянии или неэффективно справляют­ся другие отрасли права — гражданское и административное. По­этому было внесено предложение, например, декриминализовать простые побои, которые совершаются не в семье (не тогда, когда

избивают жен и детей). По нынешнему Уголовному кодексу любая драка (даже пара ударов) может повлечь осуждение. Справедливо и полезно ли это? Конечно, нет. Другой пример — угроза убийства. По формуле закона она наказуема, когда есть основания ее опасать­ся. Человек высказал угрозу, но очень трудно доказать, реальна ли она. Здесь велика доля субъективизма, и очень часто осуждаются люди, высказавшие угрозу в сердцах, в эмоциональном запале. Вот почему курс на разумную декриминализацию заслуживает всяче­ской поддержки.

Теперь обратимся к уголовному процессу. В настоящее время российское правосудие восприняло американскую модель — но не­последовательно. Американцы впервые столкнулись с массовой преступностью и сделали трезвые, прагматичные выводы из такой ситуации для правосудия. Если не дифференцировать формы рас­следования и судебного разбирательства уголовных дел, все вы­глядит следующим образом: зафиксировали преступление, долж­ны расследовать и постановить приговор. Но деяния существенно различаются между собой. Есть те. по которым возникает спор о виновности, то есть человек, привлеченный к уголовной ответ­ственности, вину отрицает и хочет отстаивать свою невиновность. А есть деяния, когда человек признает себя виновным, и с самого начала имеются доказательства преступления.

Цель правосудия, как говорил Шарль Монтескье, — оградить не­виновность. Где может быть ограждена невиновность, что доказа­но всем развитием судопроизводства? В суде присяжных. А теперь давайте представим: по всем преступлениям решения принимает суд присяжных. Абсолютно нереально — существуют определен­ная пропускная способность судопроизводства, экономические ре­зоны. Вряд ли возможно рассматривать судом присяжных миллион дел в год. И американцы, как прагматики, руководствующиеся це­лесообразностью, придумали так называемую сделку с правосуди­ем — если обвиняемый признает свою вину, ему положен дисконт. Обвинение заявляет: «Мы не будем предъявлять тебе обвинение в грабеже, применим норму о краже, и поэтому ты получишь срок заключения не пять лет, а три года». Но судебного разбирательства не будет. Такого рода сделки составляют 90 % уголовных дел, рас­сматриваемых в США. Европа также пошла по этому пути.

В России сделки проводятся несколько иначе, но это сейчас не суть важно. Человек сам распоряжается своей судьбой. Глав­ное — надо быть уверенным, что он признает себя виновным до­бровольно, не под давлением. И, конечно, есть доказательства, эту вину подтверждающие. В ряде регионов России уже до 70 % дел рассматриваются в особом порядке — когда спора о виновности нет и в суде доказательства не исследуются. Это правильное направ­ление. Но это только часть американской модели. А другая часть, то есть те 10-15 %, которые себя виновными не признают? (Пример­но 20 % признают вину частично.) В Америке и Европе дела, в кото­рых обвиняемые вину отрицают, рассматривают суды присяжных. Акцентирую: все дела такой категории! Если мы приняли сделки, то нужно вводить суды присяжных по тем делам, в которых есть спор между сторонами обвинения и защиты. Но у нас ведь «особый путь», и получилось, что наши силовики одержали победу над защи­той и исказили справедливость правосудия — в России изначально ограниченное число дел стало рассматриваться судами присяжных, а сейчас оно сведено к минимуму. А ведь человеку, не признающе­му свою вину, реально оправдаться можно только в суде присяжных. В наших федеральных судах оправдывается меньше 0,67 % подсу­димых, а в судах присяжных — от 15 до 22 %. Президент В. В. Пу­тин заверил Совет по правам человека, что с 2017 года постепен­но будет расширяться подсудность судов присяжных. Это решение заслуживает всяческой поддержки — обвинение человека, не при­знающего себя виновным, должно быть рассмотрено в процедуре судопроизводства, гарантирующей действительную состязатель­ность и применение презумпции невиновности.

А сейчас, при отсутствии реальной возможности получить оправдательный приговор, среди тех, кто идет на сделку с право­судием, есть обвиняемые, которые сами себя оговаривают, хотя они в действительности невиновны. Без суда присяжных инсти­тут сделки недоработан и сопровождается повышенными издерж­ками. В год примерно 100 тыс. обвиняемых полностью не призна­ют себя в суде виновными. Меньше 1 % из них оправдывают. Если мы возьмем суды присяжных, где действует презумпция невинов­ности, то эта цифра — беру среднюю за последние годы — увели­чится до 15 %. Получается, что ежегодно около 15 тыс. наших со­

граждан осуждаются без надежных доказательств их вины. Это, между прочим, население небольшого города.

Еще одна важная проблема — необоснованное разделение груп­повых дел. Например, из пяти человек, совершивших преступле­ние, один сотрудничает со следствием, заключает сделку, его дело рассматривается в упрощенном порядке, не проводится никакого расследования, он осуждается к «щадящему» наказанию. Тем са­мым искусственно создается так называемая преюдиция. То есть обстоятельства, которые установлены одним приговором, получа­ют обязательное значение при рассмотрении другого дела, в кото­ром участвуют другие лица, вину отрицающие. На самом деле такая преюдиция нарушает право на защиту и презумпцию невиновно­сти. Но на практике длительное время в этом направлении ничего не удавалось добиться.

Совсем недавно произошли важные подвижки.

В одной из своих статей я описал интересную ситуацию. Слуша­лось дело о бандитизме. Один преступник признал себя виновным, раскаялся и был осужден. Затем рассматривалось дело четырех его подельников. Свердловский областной суд в Екатеринбурге оправ­дал всех подсудимых, заявив, что бандитизма не было. Другой, еще более интересный случай: из преступного сообщества, куда обвине­ние зачислило 14 человек, один признал вину, дал показания на по­дельников и был осужден. А областной суд оправдал остальных 13 человек, посчитав, что преступного сообщества не было.

Верховный Суд при рассмотрении этих двух приговоров (не мо­гут оставаться в законной силе приговоры, противоречащие друг другу) отдал приоритет делам, которые были рассмотрены в об­щем порядке. А дальше совсем забавно. Осужденный написал в Верховный Суд РФ: «Я признал свою вину и раскаялся. Но суд установил, что преступного сообщества не было. Я один не могу состоять в преступном сообществе, поэтому прошу меня реаби­литировать». И его реабилитировали. В результате в 2015 году было внесено изменение в ст. 90 Уголовно-процессуального ко­декса РФ — дела, рассмотренные в упрощенном порядке, ника­кой преюдиции не создают.

Правосудие может ошибаться. Более того, ошибки неизбеж­ны. Реальная задача — контролировать преступность. Правосудие

никоим образом не может ее ликвидировать, но в состоянии удер­живать ее в определенных рамках, отправляя в места не столь от­даленные опасных преступников, предупреждая рецидив пре­ступлений, сохраняя для общества случайно оступившихся. А напакостить правосудие действительно способно, когда репрес­сии взвинчены.