Государственность и территориальное сознание

Рассматривая правовые и политические реалии современности, следует отметить различие между государством и государственностью. Если государство - явление статическое, сиюминутное, как всякая система институтов и признаков, существующая на данный конкретный момент, то государственность - это континиум, продолжение, разворачивающийся во времени и пространстве процесс самовыражения нации, создавшей свою, отличающуюся от других цивилизацию.

Л. А. Тихомиров не случайно начинал анализ содержания государственности с критической оценки организмических аналогий Г. Спенсера, выделяя в качестве бесспорных черт государственности сознательность и преднамеренность творчества, и уже затем - присутствие власти и принуждения^[685]. Но саму государственность он рассматривал лишь как идею государства. В этом же смысле Н. С. Трубецкой писал о русской государственности как о преемнице и наследнице государства Чингисхана на территории Евразии^[686].

С другой стороны, и утверждение Ц. Хасегава о том, что государственность порой может сливаться с классовостью^[687], свидетельствует об излишне суженной интерпретации понятия «государственность». Понимая государственность как обобщающий и одновременно особый качественный признак, характеризующий отношения между властью и человеком, экономическую, политическую, идеологическую и культурную ориентацию общества, С. В. Рогачев обоснованно выносит ее в качестве одной из центральных в сфере трансформационных процессов в России^[688]. Смена режимов и конкретных государственных форм есть история государственности. В период войн народ защищает не столько государство, сколько свою государственность.

Направленность, например, Версальской системы против Российской государственности сказалась прежде всего на том, что ст. 116 и 117 Версальского мирного договора 1919 г. предписали Германии не только считать отмененными Брест-Литовский и другие договоры с «максималистским правительством в России» (это можно было бы еще толковать как заботу о восстановлении на территории России легитимной дореволюционной власти), но и «уважать как постоянную и неотчуждаемую независимость всех территорий, входивших в состав бывшей Российской империи к 1 августа 1914 г.». А это было уже разрушением и единого государства и общей государственности.

Именно поэтому И. А. Ильин был стратегически неправ в безоговорочном утверждении, что Советский Союз - не Россия^[689]. В словах И. А. Ильина - горечь и боль, запальчивость и предвзятость искреннего русского патриота. Если точнее, СССР не был Российской империей, но, продолжая общую линию развития, на новом историческом этапе был конкретно-исторической формой русской государственности. Именно поэтому мы говорим о сохранении непрерывности русской (российской) государственности.

Государственность предполагает стремление к созданию государства, а значит и к обретению территории. Понятие территории было центральным в политической доктрине украинского мыслителя начала XX в. В. Липинского, который полагал, что «осознание» своей территории и стремление иметь на ней свое государство является определяющим фактором настоящего национального движения. Если национализм и социализм были, по его мнению, идеологией «громады», «чувством людей одного класса, одной веры, даже если они живут на другой территории», то только территориальная идеология способна стать определяющим

элементом построения государственности^[690].

С позиции территориального сознания О. Р. Ширгазин ставит вопрос о минимальном территориальном объекте геополитики, выдвигая в этом качестве не только национальные государства, но и административные образования, имеющие политический статус^[691]. С другой стороны, Д. Икеда утверждает, что «сама идея государства не является ни жизненно необходимой для человека, ни чем-то заслуживающим высочайшего уважения», а чрезмерная преданность государству представляет собой серьезную угрозу будущему человечества^[692]. Именно поэтому прав А. Дугин в утверждении, что геополитика - это мировоззрение^[693].

Идея Родины: территориальное сознание как самоотождествление людей с территориями. Государственная территория не только преобразуется действиями людей в своих размерах и качестве (через объединение или разделение государств, осушение и окультуривание земель), но и сама оказывает влияние на людей, которые начинают сакрально к ней относиться. Так, русские князья были первоначально, по словам В. Н. Пешкова, «не крепки земле русской», не имели с ней постоянных отношений (Олег и Игорь оставили без сожаления свое новое отечество - Новгород, а Святослав и вовсе собирался переселиться на Дунай, навсегда покинув свою вотчину - Киев). Лишь со времен Св. Владимира князья начали привязывать себя к территориальным пределам Руси^[694]. К моменту же становления Русского царства и зарождения теории «Москва - третий Рим» отношение к территории государства стало частью русского самосознания.

Территориальное сознание включает в себя процесс самоотождествления людей с территориями, что ведет к их борьбе за право определять границы этих территорий. При отождествлении себя именно с территорией, а не с государством. Л. Фейербах, соединяя представление о Боге какого-либо народа с его национальным чувством, национальным point d'honneur сознанием чести, даже был убежден, что этим сознанием чести для древних, примитивных народов была их страна^[695].

В этом смысле П. Б. Струве в 1911 г. утверждал, что Финляндия и Царство Польское даже при неразрывной связи с Российской империей никогда не могут стать русскими^[698]. Не смогут стать русскими потому, что на территориях этих государств исторически сложились своеобразные, богатые традициями культуры, независимые от русской и ей не уступающие. «Ни венгры, ни болгары не забывают оторванных от них и присоединенных к Румынии провинций, - писал со знанием предмета в 1923 г. X. Г. Раковский М. М. Литвинову. - Трансильванский и Добруджанский вопросы, несомненно, когда-нибудь всплывут опять в отношениях между Румынией и ее соседями... Не говоря уже о трениях, которые существуют между Румынией и Сербией по поводу Баната»^[699]. В 2000 г. премьер-министр Венгрии В. Орбана во время визита в Будапешт его болгарского коллеги И. Костова заявил о том, что границы венгерского государства не совпадают с границами венгерской нации.

Исключительно ярко территориальное сознание воплотилось в родившейся в XIX в. идеологии сионизма как духовно-политическом мировоззрении, нацеленном на возвращение евреев на историческую родину - в Израиль, и создание там своего национального государства.

Общеевропейская интеграция XX в. углубила кризис идеи государства-нации, что выразилось в рождении процесса перехода от Европы государств к Европе регионов. Но уже с 90-х гг. стал нарастать подогреваемый США «евроскептицизм», а за лозунгом «Европы народов» просматривается тенденция к этнонациональной обособленности на новом витке истории.

Не случайно практически все народы Балканского полуострова отождествляют современные территории своих государств и существующие государственные границы с определенными опасностями и несправедливым к себе отношением в прошлом и настоящем^[701].

Безусловно правы те исследователи, которые обращают внимание на сохранение различного понимания как «нации» (для Западной Европы это совокупность индивидов-граждан, для Восточной Европы - это полуфольклорный народ, почти мистическая коллективная единица ^[702] ), так и государственности (западноевропейское понимание нации-государства почти отождествляет национальное и демократическое, в то время как на востоке Европы формирование национального единства не совпало «с освобождением человека»^[703]).

Р. Э. Севортьян, размышляя над раздирающими постсоветское пространство процессами, вполне оправданно делает вывод о том, что к концу XX в. идея государства-нации не отошла на задний план, а, начиная новый виток развития вслед за целой полосой становления молодых государств Азии, Африки и Латинской Америки, неминуемо приобретет в России и на территории сопредельных суверенизировавшихся республик черты реинтеграционного возрождения^[704]. Отсюда и неполнота политологического анализа фундаментальной работы Ч. Эндрейна, анализирующего рождение и смерть политических систем без учета не только территориального сознания, но и национального самосознания вообще^[705].

Триумф территориального сознания не противоречит интеграции, он сдерживает в ней поспешность и вненациональность, ибо заставляет учитывать традиции и интересы конкретных народов, живущих на конкретных территориях, строить механизмы сегодняшнего единства с учетом истории былых территориальных размежеваний. О таком соединении географических воззрений и исторического разъяснения писал еще Ф. Ратцель, закладывая основы антропогеографии^[706].

Не случайно, отвечая на вопрос, как можно определить французскую идентичность, В. Жискар д'Эстен пишет, что эта идентичность «принадлежит народу, живущему на определенной территории, вернее - в определенном природном окружении, ландшафте. Отношения между этим народом и этим ландшафтом являются сложными, но неразрывными»^[707]. Последний труд одного из крупнейших французских историков XX в. Ф. Броделя называется «Что такое Франция?», и начинается этот труд с книги «Пространство и история»^[708]. В предисловии Ф. Бродель отметил, что попытался выявить в своей работе многоликие, перепутанные, трудноуловимые узы, связующие историю Франции с территорией, которая «сплачивает эту страну, служит ей основанием и определенным образом (хотя, разумеется, и далеко не полностью) ее объясняет»^[709]. Это и есть Родина.

19.2.