Сталинский период

Вызов американского экспансионизма: «холодная война»

Еще в традициях советской государственной школы в оте­чественной историографии был сформулирован концепт, объ­ясняющий специфику российского исторического процесса фактом внешнеполитических военных вызовов.

ни Мамай, что ни Наполеон, то гекатомбы жертв, то призрак конечной гибели, длительное залечивание ран. А ведь были и другие вторжения. По русским масштабам — они «второсте­пенные», но Запад и таких не знал. Чего, например, стоил на­бег Девлет Гирея в 1571 году? До миллиона человек сделались жертвами нападения. Это в то время, когда все Московское государство, дай Бог, если насчитывало пять миллионов жите­лей... Ни один из западных народов не жил под такой угрозой вечного нашествия. Духовные и физические силы столетиями поглощались борьбой со смертельной опасностью, шедшей со всех сторон»^[35].

Положение о предопределяющем действии фактора внеш­них угроз применительно к истории средневековой Руси и императорской России является историографически хресто­матийным.

Композиционной завязкой исторического сюжета стало принятие на себя СССР роли «одного из признанных лидеров мирового сообщества»^[36]. Данная роль явилась прямым след­ствием одержанной «великой победы» в войне, основное бре­мя которой выпало на Советский Союз. Именно его возросшее влияние в мире не устраивало Соединенные Штаты, стремив­шиеся к установлению американской мировой гегемонии. «Воз­росший авторитет и мощь Советского Союза, — указывается на первой же странице введения, — становились препятствием для внешнеполитических планов США»^[37].

Таким образом, именно американская сторона идентифици­ровалась в качестве агрессора. На всем протяжении новейшей

истории прослеживалась единая линия американской политики по установлению модели однополярного мироустройства. Этим устремлениям со стороны США противостоял прежде Совет­ский Союз, а в настоящее время — Российская Федерация.

Распространение системы социализма вне пределов СССР объясняется в новом учебнике, в отличие от учебников либе­ральной генерации, оборонными задачами сдерживания аме­риканской глобализационной экспансии. «Фактически роль великой державы, — поясняют авторы свою позицию, — СССР мог реализовать в международной политике, опираясь лишь на завоеванный кровью международный авторитет, на свои сухо­путные силы, которые стали сильнейшими в мире, и на фактор присутствия советских войск на территории освобожденных в ходе войны государств»^[38].

Подчеркивается популярность образа Советского Союза в послевоенном мире, о чем в учебниках либерального толка прочитать, естественно, было невозможно.

К концу 40-х гг. борьба с «подрывной деятельностью» и в США, и в Западной Европе превратилась в борьбу против всякого инакомыслия»^[39]. Авторы как бы парируют идущие с Запада об­винения современной России о нарушении в ней прав челове­ка, переадресуя их в обратном направлении.

Изобличая двурушничество бывших союзников СССР по антигитлеровской коалиции создатели новой версии учебника даже несколько переусердствовали. Дважды в тексте в отноше­нии США адресуется упрек, что уже через три дня после ка­питуляции Германии ими были прекращены поставки в СССР военной техники. Но и смысл таких поставок ввиду окончания войны исчезал. Речь ведь шла о вооружении, а не о медикамен­тах или продуктах питания. Сомнительным также представля­ется утверждение, будто бы СССР рассчитывал на серьезную экономическую помощь со стороны США в восстановлении своей экономики^[40].

Инициатором «холодной войны» однозначно определяются США. Подчеркивается сделанная администрацией Г. Трумэна установка на атомную монополию как средство внешнеполи­тического диктата. Для современного российского школьника, привыкшего видеть в США оплот соблюдения международно­го права, откровением может стать следующий учебный фраг­мент: «В американских планах войны против СССР ставка дела­лась на действия океанских флотов и стратегической авиации. Если сухопутная армия СССР превосходила американскую, то в этих родах войск бесспорно господствовали США. В Вашинг­тоне небезосновательно полагали, что территория СССР от­крыта для морских и воздушных ударов. При этом американцы считали, что рисковать в случае войны будут европейцы, но не

Школьный учебник истории и государственная политика сами США»^[42]. Вместе с тем обращалось внимание на отсутствие аналогичных наступательных планов у военного руководства Советского Союза.

Композиционно совершенно иначе представлен процесс начала «холодной войны» в учебниках прежней идейной генерации. Ответ­ственность за ее развязывание в них возлагалось в равной мере на обе противоборствующие стороны при большей фактической акцен­тировке вины Советского Союза. Словесным выпадам лидеров за­падного мира (речи У. Черчилля и Г. Трумэна) СССР противопостав­лял реальную политику насаждения коммунистических режимов.

В учебнике А.Ф. Киселева и В.П. Попова изложение внешней по­литики сталинского периода начинается не с обозначения внешних вызовов, а с очередных адресованных к обществу идеологических призывов советского руководства. Объективной необходимости избранного СССР курса из такого построения не следовало.

Со ссылкой на неких «современных историков» (фамилии ко­торых, впрочем, не называются) в киселевском учебнике подчерки­вается невозможность адекватного объяснения внешней политики СССР без определения его специфических доктринальных основ. Под доктринальными основами, как выясняется далее, подразуме­вается идеология коммунистического экспансионизма. «Советское руководство, — указывается авторами во вводной части раздела «Начало противостояния двух систем», — было твердо убеждено, что на смену «загнивающему» капитализму неминуемо придет ком­мунизм как высший этап развития человечества. Международную жизнь анализировали с точки зрения неизбежной победы миро­вой революции. Согласно этим установкам и строился внешнепо­литический курс СССР. В массовое сознание внедрялись идеи об особом (мессианском) предназначении СССР как «могильщика империализма»^[45].

Очевидно, что вся эта реконструкция в лучшем случае могла бы быть применена к началу 1920-х гг., но никак не к периоду послево­енного времени. В свете описанного вызова мировой коммунистиче­ской экспансии излагаемое ниже содержание фултонской речи У. Черчилля предстает как ответ «против растущей опасности для хри­стианской цивилизации»^[46]. Новая версия школьного учебника пре­подносит это выступление бывшего английского премьера как ини­циирование «холодной войны», акт агрессии, а вовсе не обороны.

В качестве наступающей стороны «холодной войны» СССР предстает и в учебнике, вышедшем под редакцией Н.В. Загладина. Советская внешняя политика рассматривается в нем через призму задачи создания вокруг границ СССР «пояса дружественных госу­дарств, управляемых коммунистами». Приводится отсутствующая в учебнике «История России, 1945—2007 гг.» довольно подробная информация о попытках установления коммунистических режимов в Иране, Турции и Греции^[47].

В учебнике В.А. Шестакова обозначенные еще в годы войны установки внешнеполитических курсов СССР и США приводятся в следующем сравнении: «Американцы... стремились влиять на ре­

лигиозное возрождение, экономическое развитие, политическую либерализацию и культурное развитие России... В свою очередь Сталин рассчитывал установить новый геополитический баланс, возникший благодаря присутствию Советской Армии в центре Европы»^[48]. Получается, что американская сторона стремилась культурно и экономически модернизировать СССР, а тот, в свою очередь, отвечал претворением в жизнь концепта геополитической экспансии. И.В. Сталину приписывается замысел «дойти до Пари­жа». Стоит ли говорить, что о каких-либо документальных свиде­тельствах наличия такого замысла ничего не известно.

С констатации проблемы советизации Восточной Европы от­крывается в учебнике под редакцией А.О. Чубарьяна посвященная «холодной войне» специальная глава. Именно неприятие на Запа­де планов Москвы добиться изменения режимов этих государств и установить в них строй по советскому образцу представлено в качестве завязки сюжетной линии всего конфликта^[49]. «К концу 40-х гг., — указывают авторы соответствующего раздела, — в упо­минавшихся странах при поддержке Советского Союза утвердились социалистические режимы. Западные державы расценили совет­скую политику в этом регионе как экспансионистскую, а это стало основой начавшегося противостояния бывших союзников»^[50].

СССР и «маршаллизация Европы»

Расходятся оценки в учебной литературе двух поколений и по основным болевым точкам «холодной войны». Так «план Маршалла» трактуется в новой версии учебника как акция, направленная исключительно против роста международного влияния СССР. Получение экономической помощи, подчерки­вается в нем, ставилось в зависимость от антисоветского курса потенциального получателя. Авторы ссылаются на документы «из рассекреченных ныне архивов», указывающих на выдавли­вание американцами СССР из участия в плане. Тот факт, что Советский Союз принудил руководство восточноевропейских

государств — Польши и Чехословакии — отказаться от получе­ния американской помощи, оценивается как мера оборонитель­ного характера. Историографической находкой служит рассмо­трение в учебнике в качестве советского противовеса «плану Маршалла» создание в 1949 г. СЭВ. Как правило, учреждение Совета экономической взаимопомощи преподносится вне кон­текста «маршаллизации» Европы, искажая подлинные мотивы данного шага. Обращает на себя внимание и оговорка, что СЭВ реально «ставил своей целью не столько взаимопомощь, сколь­ко одностороннюю и безвозмездную помощь европейским пар­тнерам по «социалистическому лагерю со стороны СССР»^[51]. Косвенно отбиваются, таким образом, обвинения восточноев- ропейцев в их коммунистической колонизации Россией.

«Югославская модель» строительства социализма

При освещении канвы советско-югославского конфликта акценты в учебнике «История России, 1945-2007 гг.» смещены на критику режима И.Б. Тито. Отмечаются амбициозные пла­ны главы Югославии по созданию Балканской федерации как нового самостоятельного центра силы в Европе. Текст подает­ся таким образом, что у учащегося складывается впечатление о неадекватности мер взаимного противодействия участников конфликта. Цепь событийного изложения представлена сле­дующим образом:

1) заявления И. Б. Тито о «национальной» модели строитель­ства социализма в Югославии;

2) критика этих заявлений со стороны советского прави­тельства;

3) массовые титовские репрессии против мнимых сталин­ских агентов;

4) обличение в СССР югославской компартии за фашист­ское перерождение;

5) договор Югославии с США о военной и экономической помощи.

Со стороны Советского Союза шли словесные выпады, на которые титовский режим отвечал репрессиями и заключе­

нием военных альянсов. В очередной раз подчеркивается дву­рушническая позиция США, заключивших союз с Югославией, несмотря на то, что режим И.Б. Тито принципиально не отли­чался от сталинского. Контекстом советско-югославского кон­фликта объясняется в учебнике создание Информбюро. При этом не смущает то обстоятельство, что учреждение данной структуры состоялось еще в 1947 г., а обострение отношений с Белградом произошло лишь двумя годами позднее. В вопро­сах к параграфу учащимся предлагается обнаружить различия между Коминформбюро и Коминтерном^[52].

Для сравнения, в учебнике А.Ф. Киселева и В.П. Попова все со­держание конфликта между СССР и Югославией было определено фразой о бесцеремонности насаждения советских порядков, вы­звавших разрыв дипломатических отношений. Виновным в сложив­шейся ситуации оказывался исключительно Советский Союз^[53].

Одноадресный мотив обвинений при описании советско- югославского конфликта прослеживается также в учебнике Н.В. Загладина. Приводя все антититовские обличения в СССР, анти­советские действия противоположной стороны остались вне поля авторского освещения. Говорится о судебных процессах над сто­ронниками И.Б. Тито в странах Восточной Европы при том, что о титовских репрессиях — ни слова^[54].

Совершенно иначе в учебнике А.Ф. Киселева и В.П. Попова пре­подносится и феномен СЭВ. На первый план в интерпретации его деятельности выносится тезис об игнорировании СССР интересов партнеров и нанесении им тем самым экономического ущерба. Со­ветская помощь рассматривается как компенсационная выплата восточноевропейским странам за экономический диктат^[55].

У истоков израильской государственности

Пристальное внимание авторов учебника «История России, 1945-2007 гг.» в контексте рассмотрения советской внешней по­литики уделяется факту создания государства Израиль. Обыч­

но данная тема в курсе отечественной истории в школе вообще отсутствует. Авторами рецензируемой книги акцентированно проводится мысль, что именно СССР посредством диплома­тических средств и военных поставок сыграл ключевую роль в институционализации израильской государственности. В вину И.В. Сталину ставятся его предрассудки «о вредоносности сио­низма». Создается впечатление, что ввиду обозначенных консер­вативных позиций авторы опасаются ассоциативно связанных с консерватизмом обвинений в антисемитских настроениях. Веро­ятно, поэтому при всяком удобном случае, к месту и не к месту, присутствуют оговорки об ошибочности советской политики в «еврейском вопросе». Подчеркивается, что на Ближнем Востоке США обыграли не только Советский Союз, но и Великобрита­нию. Американский внешнеполитический курс оценивается, та­ким образом, не только как борьба с коммунизмом, но как плане­тарная экспансия, направленная на установление однополярного мира и подавление новых геополитических конкурентов^[56].

«Сталин и Мао слушают нас...»

В качестве преамбулы к освещению в учебнике «История России, 1945-2007 гг.» сталинской политики в отношении Ки­тая приводится указание на сложившееся вокруг границ СССР «плотное кольцо» военных баз. Образование в 1949 г. КНР рас­сматривается, таким образом, как прорыв вражеской блокады. Расширение сферы влияния СССР парадоксально объясняется авторами давлением на него со стороны Соединенных Штатов^[57].

Приводимая в «Истории России, 1945-2007 гг.» при освещении китайского направления внешней политики СССР преамбула, со­держащая указание на создание сети американских военных баз в Азии, вносит определенную тональность восприятия революции 1945 г. в Китае. Такого рода преамбула в учебнике под редакцией Н.В. Загладина отсутствует. Изложение общей канвы открывается сообщением о передаче СССР китайским коммунистам контроля над Маньчжурией и захваченного японского оружия^[58].

Конфликт в Корее: «горячие точки» «холодной войны»

При освещении событий Корейской войны авторы, по су­ществу, не скрывают своих антипатий в отношении США. Утверждается, что конфликт в Корее, как проверка реальных сил сверхдержав, закончился американским поражением. В действительности же, как известно, война завершилась уста­новлением фронта по прежней демаркационной линии, т. е. ни­чейным исходом^[59].

В «Истории России, 1945-2007 гг.» ничего не говорится об участии СССР — прямом или косвенном — в событиях войны в Корее. Напротив, в учебнике А.Ф. Киселева и В.П. Попова воен­ная роль Советского Союза в корейском конфликте предстает как одна из центральных наряду с США и Китаем. Иначе интерпрети­руются и итоговые результаты войны. О поражении Соединенных Штатов речи не идет. Резюме выносится посредством апелляции к мнению американских историков, считающих, что «агрессия Север­ной Кореи побудила страны НАТО к укреплению альянса, наращи­ванию вооруженных сил, согласию на присутствие американских войск в Европе и даже к принятию мер по ремилитарности ФРГ»^[60]. Конкретные цифры участия советской авиации в корейской войне приводятся в учебнике Н.В. Загладина^[61].

Резюмируя итог сталинской внешней политики, авторы «Истории России, 1945-2007 гг.» указывают на достижение максимальных за всю российскую историю результатов. «Им­перия Сталина, — не скрывают они своего восхищения, — сфе­ра влияния СССР — территориально превосходила все евроа­зиатские державы прошлого, даже империю Чингисхана»^[62].

Новая экономическая мобилизация

Внешнеполитическая парадигма интерпретации феномена сталинизма проявилась даже в тематике экономической полити­ки. С констатации внешних вызовов открывается, в частности, содержание второго параграфа первой главы, имеющей, каза­

лось бы, наименование, не связанное с данной проблематикой — «Восстановление и развитие экономики СССР в послевоенный период». Изложение соответствующего раздела начинается с критики американской политики: «11 мая 1945 г. президент США Г. Трумэн подписал приказ о прекращении поставок в СССР то­варов по ленд-лизу. К концу июля победного 1945 года советская сторона поняла, что ожидаемых репараций она не получит, что экономическую компенсацию для страны можно взять лишь в Восточной Германии. На займы или кредиты от США рассчиты­вать тоже не приходилось. Советский Союз должен был восста­новить экономику исключительно своими силами»^[63].

Далее авторами предлагается объяснительная модель форми­рования специфической структуры промышленного сектора в СССР с приоритетом тяжелой индустрии как реакции на новые внешнеполитические вызовы. «Руководство страны, — конста­тируют авторы, — производство предметов народного потребле­ния не считало задачей столь же неотложной, как наращивание оборонных мощностей»^[64]. Сложившиеся диспаритеты, в отличие от учебников либеральной генерации, преподносятся в качестве естественного при сложившейся внешней конъюнктуре резуль­тата развития, а не следствия искусственной имплементации де­формирующих экономику коммунистических идеологем.

Ни в одном другом из четырех используемых для сравнения учебниках объяснение экономической политики СССР не находит­ся содержательно в прямой связи с внешнесредовыми вызовами. А это приводит к выводу, что форсированный промышленный про­рыв обусловливался не необходимостью самосохранения в борь­бе с геополитическими конкурентами, а директивной спецификой коммунистической идеологии, нивелировавшей абстракцией схем и формул реальные потребности человека. «Промышленные успехи были достигнуты за счет сохранения низкого уровня жизни боль­шинства населения», — гласит основной вывод по соответствую­щему разделу учебника А.Ф. Киселева и В.П. Попова^[65].

Атомный проект

Особое значение в освещении сталинского периода прида­ется в учебнике «История России, 1945-2007» реализации атом­ного проекта. В объемном отношении ему уделяется столько же места, как и развитию промышленного и сельскохозяйствен­ного секторов экономики. Характерной особенностью являет­ся отказ от популярной версии о похищении проекта создания атомной бомбы на Западе. Проект по изготовлению оружия нового типа представлен результатом усилий всего государ­ства. Подчеркивается особая организующая роль советского руководства в достижении поставленного результата. Авторы не сочли целесообразным замалчивать тот факт, что руководи­телем атомного проекта в СССР (председателем Спецкомите- та) являлся Л.П. Берия^[66].

Для сравнения: в учебнике В. А. Шестакова лейтмотивом оценок государственной политики в реализации атомного проекта являет­ся констатация не оперативности действий, а, напротив, запаздыва­ния. Выдвигается предположение, будто бы «до Хиросимы Сталин просто не принимал всерьез новый вид оружия»^[67].

Сельское хозяйство как отраслевой аутсайдер советской экономики

Как наиболее отсталая и проблемная сфера советской экономики преподносится в учебнике «История СССР, 1945­2007 гг.» все сельское хозяйство. Используется концепт, соглас­но которому все успехи в промышленности были достигнуты за счет потока кадров и средств из аграрного сектора. Сельско­хозяйственная политика СССР в отличие от промышленной дается на всем протяжении курса в негативной интерпретации. Резюмируя сталинский период, авторы выдвигают следующее положение: «Грандиозные успехи в промышленности сопро­вождал упадок сельского хозяйства. Вплоть до распада СССР отставание сельского хозяйства и связанная с ним нехватка продовольствия оставались самой болезненной проблемой

для населения страны»^[68]. Цитируемый фрагмент, как особенно важный, выделен в учебнике жирным шрифтом.

В своей критике сельскохозяйственной политики стали­низма авторы доходят до утверждения о перманентном ухуд­шении продовольственного обеспечения населения, что, мягко говоря, по всем имеющимся фактам не соответствует действи­тельности. Каких-либо явных или скрытых симпатий к сталин­ской управленческой системе в учебнике не обнаруживается. В противоречии с формируемым оппонентами его имиджем звучит вынесенное в заключение к п. 2. «Восстановление и раз­витие экономики СССР в послевоенный период» утверждение: «Единоличное и репрессивное руководство страной все боль­ше превращалось в отрицательный фактор ее экономического развития»^[69]. Какой уж тут сталинизм! Факта положительной оценки сталинского внешнеполитического курса для исполь­зования такого рода маркера, естественно, недостаточно.

Среди критических адресаций используется указание на ре­ализуемый с 1950 г. курс на укрупнение колхозов, который по оценке авторов, привел «к возникновению громоздких и плохо управляемых сельскохозяйственных предприятий»^[70]. И.В. Ста­лину приписывается намерение трансформировать все колхоз­ные организации в государственные совхозы. Так что аполо­гии сталинской экономической системы, вопреки обвинениям критиков, в учебнике не обнаруживается.

Впрочем, нет в нем и искусственного очернительства. Так голод 1946 г. оценивается как последствия засухи, а вовсе не инспирированного плана новой волны коллективизации. Под­черкивается, что значение труда заключенных (6,4% от эконо­мически занятого населения) не было в хозяйственном раз­витии СССР решающим. Главными же факторами очередного экономического прорыва определяются «массовый энтузиазм рабочих и колхозников» и «фактическое сохранение трудовой дисциплины военного времени»^[71].

Показательно выглядит сравнение по объяснению феномена голода 1946 г., предложенное в учебнике А.Ф. Киселева и В.П. По­пова. Факт засухи упоминается, но в отличие от «Истории России, 1945—2007 гг.» не в нем видятся причины голодной пандемии. На факт неурожая накладываются в данном случае изъяны экономи­ческой политики — отсутствие гарантированного заработка в кол­хозах, огромные налоги на личные подворья селян и т. п.

Не силы природы, а советская государственная система предстает, таким образом, истинным виновником голода. Раз­лично отношение в двух сопоставляемых учебниках к факту осуществляемого в послевоенные годы экспорта хлеба за ру­беж. В «Истории России, 1945-2007 гг.» данная экспортизация оправдывается необходимостью в условиях жесткой борьбы за Восточную Европу оказания помощи новым союзникам. В учеб­нике А.Ф. Киселева и В.П. Попова этот контекст игнорируется и экспорт хлеба представлен не более чем очередным индикатором бесчеловечной сущности коммунистического режима^[72].

Политическая модель сталинизма

Еще в меньшей степени подходит под понятие «аполо­гия» предлагаемая учебником «История СССР, 1945-2007 гг.» оценка политического развития СССР сталинского периода. Ведущая тенденция послевоенных лет видится в укреплении режима личной власти И.В. Сталина. Подчеркивается проти­воречие вектора автократизации власти с демократическими ожиданиями большинства населения. Импульс демократизма связывается с народным характером Великой Отечественной войны. Народ-победитель, указывают авторы учебника, был вправе рассчитывать на свое непосредственное участие в по­литической жизни^[73]. В действительности мировой опыт тезис о необходимости поствоенной демократизации не подтверж­дает. Зачастую, напротив, усиление роли военных в обществе оборачивалось политической милитаризацией.

Исторический процесс в объяснительном дискурсе учеб­ника «История СССР, 1945-2007 гг.» имеет объективную при­роду. Сталинский автократизм в таком понимании менее всего связывался с личностью самого И.В. Сталина. Психологиче­ский образ вождя, являющийся лейтмотивом критики пато­логий власти в учебной литературе либеральной генерации, в новом учебнике вообще отсутствует. Правда, для объяснения усиления сталинского личностного режима был найден весьма экстравагантный концепт о послевоенной деидеологизации. Соответствующий параграф открывается следующим рассу­ждением: «Внутренняя политика Советского Союза в первые послевоенные годы отвечала тем мобилизационым задачам, которые ставило перед страной ее руководство. Основным источником новых тенденций являлось дальнейшее усиление режима личной власти И.В. Сталина. Он все менее считался с идеологическими рамками, решительно изменяя их при необ­ходимости. Это отвечало интересам укрепившегося государ­ственного аппарата, работу которого нередко сковывали рамки марксистской идеологии»^[74]. Более правильно было бы говорить не о деидеологизации, а о смене идеологической парадигмы. Буквально на следующей странице за вышеобозначенным дис­курсом приводится указание на «резкий поворот Сталина» к «государственнической» линии, предполагающей, в частности, умеренную реабилитацию дореволюционного «старорежимно­го» прошлого. А что это, как не новая идеология? В следующем параграфе и вовсе приводится фраза, несовместимая с тезисом о деидеологизации. «Страна вновь приступила к мобилизации внутренних ресурсов. Для ее обеспечения был избран путь оче­редного ужесточения идеологического контроля государства над обществом»^[75]. В одном случае пишется, таким образом, об ослаблении идеологического прессинга, в другом в отношении к тому же периоду — о его усилении.

Другой автор школьного учебника, В.А. Шестаков, принципи­ального своеобразия идеологической модели коммунизма после­военного периода не обнаруживает. Победа в войне, указывает

он, отнюдь не вела, как утверждается в других учебных изданиях, к стремлению трансформировать сложившуюся систему. Напро­тив, для руководства и большинства населения она «восприни­малась как важнейшее доказательство правильности советского строя». Тем более не соотносится с авторским изложением тезис о послевоенной деидеологизации. В прямой противоположности с этим взглядом структурно соответствующий параграф в учебнике В.А. Шестакова подается как череда различных идеологических кампаний.

Еще одним противоречием нового учебника является сое­динение тезисов об укреплении личной власти И.В. Сталина и фактической отстраненности его от принятия конкретных ре­шений. С сарказмом указывается на то, что помехой для него к более активному участию в практическом управлении явилось не только ухудшившееся здоровье, но и написание отвлечен­ных сочинений по лингвистике и политической экономике. И.В. Сталин, «корифей всех наук», предстает в данном случае как фигура гротескная. Но ведь он же являлся последним из отечественных государственных лидеров, которые сами писа­ли собственные тексты.

Нельзя также согласиться с однозначной тональностью вы­вода о том, что именно на послевоенный период пришелся оче­редной пик политических репрессий^[76]. Голословно утверждает­ся о массовой кампании преследований популярных советских военачальников. С тезисом об апогее репрессий не вяжется иг­норируемый авторами факт о введении в 1947 г. моратория на применение смертной казни.

Тезис об апогее репрессий адресуется в «Истории России, 1945-2007 гг.» главным образом к когортам номенклатуры. Именно они, а не народ, стали основной жертвой репрессив­ного механизма. В этой социальной акцентировке заключается принципиальная разница подхода с другими учебными вер­сиями.

В учебнике А.Ф. Киселева и В.П. Попова в противоположность такому подходу приводятся цифры, преподносимые как свидетель­ство массовости сталинских репрессий в послевоенный период

(2,5 млн заключенных и 2,3 млн спецпоселенцев). Материал под­дается таким образом, что у учащегося складывается впечатление, что большинство репрессированных составляли не уголовный эле­мент, а «политические». В условиях послевоенного времени взлет преступности был естественен, а соответственно, и усиление кара­тельной политики оправдано. Но данной оговорки авторы не дела­ют, смешивая между собой различные категории лиц, подвергших­ся наказаниям.

В учебнике под редакцией Н.В. Загладина масштабы исполь­зования в экономике трудовых ресурсов такого типа оцениваются совершенно иначе. «Широко использовался бесплатный труд за­ключенных, включая репатриированных (возвращенных) из Герма­нии и временно направленных в лагеря. Всего их было около 9 млн человек, они рассматривались как «враги народа». Военноплен­ные немцы и японцы (около 2 млн) также работали на стройках пятилетки»^[77].

В данном учебнике начало «новой кампании массовых репрес­сий» датируется 1948 г. и приурочивается к феномену «холодной войны». Сложность международного положения рассматривается авторами как уловка властей по обоснованию репрессивной поли­тики. Называется цифра в 6,5 млн человек, репрессированных за период с 1948 по 1953 гг.^[78]

В.А. Шестаков идет в этом отношении еще дальше, вводя по от­ношению к хозяйственной системе СССР второй половины 1940-х — началу 1950-х гг. понятийное определение «лагерная экономика». В этот период, по его оценке, институт лагерей достиг своего апо­гея. Вершиной шестаковской версии освещения сталинского пери­ода истории явилось утверждение о системном кризисе советской экономической и социальной модели. «С начала 50-х гг., — пишет он в заключении к главе «СССР в первое послевоенное десятиле­тие», — явственно обнаруживается кризис лагерной экономики. МВД катастрофически не справляется с растущим объемом работ, хотя сметы по ГУЛАГу составляли уже несколько миллиардов ру­блей. Дело в том, что «великие стройки коммунизма» требовали надежных, грамотных кадров, обладавших достаточной производ­

ственной культурой и заинтересованных в результатах своего тру­да. Лагерная экономика такими кадрами не располагала. Не случай­но в 1951 — 1952 гг. ни одно из крупных лагерно-производственных управлений план не выполнило. К этому времени лагерная эко­номика уже давно была убыточна и приносила государству лишь материальный ущерб. Вред ГУЛАГа определялся не только мате­риальными убытками. Лагерная экономика сформировала у мил­лионов советских граждан устойчивое отвращение к труду. Сотни тысяч людей, служивших в системе ГУЛАГа в качестве охранников, начальников, политработников, считали вполне естественным жить за счет эксплуатации труда своих сограждан. Нарастающая в стра­не напряженность разрешилась неожиданной смертью Сталина 5 марта 1953 г. вечером на подмосковной даче. Со смертью «бес­смертного вождя» страна вновь оказалась на распутье»^[79].

На широкомасштабность использования труда заключенных со­держится также ссылка в учебнике под редакцией А.О. Чубарьяна. «Принудительный труд узников, — указывается в разделе с сим­птоматичным наименованием «Послевоенный ГУЛАГ и его обитате­ли», — широко используется на всех крупнейших стройках, вклю­чая строительство и функционирование военно-промышленных объектов»^[80]. Степень общности — «всех» — имеет в данном случае ключевое значение. Вместо «лагерной экономики» используется не менее публицистически, а не научно заданный понятийный кон­структ — «империя ГУЛАГа»^[81].

Сталинизм и «теория элит»

Другим новым по отношению к учебной литературе кон­цептом явилось применение к объяснению политических ин­версий режима теории элит. Последующая за смертью вождя десталинизация трактуется опять-таки не в субъективном смысле, а как объективная реакция, элитаристское отторже­ние мобилизационного формата управления. Такого рода тео­ретический вброс обнаруживается по следующему фрагменту текста: «Репрессии, как и перед войной, не обходили стороной

партийно-советскую элиту. Перед выдвинутыми на тот или иной ответственный пост молодыми работниками нередко ставились крайне завышенные, трудные, а то и просто невы­полнимые задачи. Самые сильные и энергичные шли на повы­шение. Те, кто добился хоть каких-то успехов, имели шанс про­должать работу на прежнем месте. Тех же, кто не справлялся, часто ждал суд. В результате подобной «ротации» бюрократия подвергалась жесткому отбору. Но уже к началу 1950-х гг. в среде служащих — основной опоре Сталина еще с довоенных времен — была заметна усталость от постоянно висевшей над ними угрозы наказания»^[82].

Теория элит внедряется в тех или иных аспектах объяснитель­ного дискурса и в другие современные учебники. В частности, хре­стоматийный характер приобрело рассмотрение в формате борьбы группировок (А. А. Жданова — А. А. Кузнецова и Г.М. Маленко­ва — Л.П. Берия) перипетий «ленинградского дела». В учебнике А.Ф. Киселева и В.П. Попова указывается на наличие по меньшей мере четырех противоборствующих властных элит — партийной, государственной, военной и госбезопасности^[83].

Дискурс о национальной политике

Борьбе против советской власти различного рода воору­женных националистических групп придаются сегодня в исторической литературе стран «ближнего зарубежья» черты героического эпоса. Отрадно фиксировать, что вызов в но­вом учебнике был принят. Это отразилось в появлении в п. 3 «Политическое развитие СССР в послевоенные годы» разде­лов «Борьба с националистическими движениями в западных районах СССР» и «Особенности национальной политики в СССР». Во всех других привлеченных в целях компаративист­ского анализа учебниках тематика борьбы с националисти­ческим движением в западных районах СССР, как и в целом национальной политики в послевоенные годы, вообще отсут­ствует.

Характерен сам термин «национализм» (и, соответствен­но, «националисты»), используемый для обозначения антисо­ветского подполья на присоединенных к СССР в результате Второй мировой войны территориях Прибалтики, Западной Украины, Западной Белоруссии и Молдавии («лесные братья», Украинская повстанческая армия, Армия Крайова). Эта оценка прямо диссонирует с «демократическим» определением данно­го движения в исторической учебной литературе соответству­ющих республик.

Для идентификации политического облика националистско­го подполья выдвигается два основных положения. Во-первых, подчеркивается, что основу антисоветских группировок, в частности отрядов «лесных братьев», составили созданные нацистами полицейские и эсэсовские формирования»^[84]. Во- вторых, указывается на активную поддержку «националистов» со стороны западных держав, не придающих значения их про­фашистской идеологии. Впрочем, при этом признаются и опре­деленные ошибки, допущенные советской властью по отно­шению к населению на присоединенных территориях, к кото­рым, например, относится политика «раскулачивания»^[85]. Есть в учебнике ответ и на тезис «самостийников» о колониально­имперской сущности СССР, эксплуатации Россией нерусских народов. С одной стороны, в учебнике критикуется иерархи- зированная структура национально-территориального феде­рализма. Народы сообразно с ней делились на «титульные» и «нетитульные». Одни получали формализованный статус на уровне союзных республик, другие — автономных областей, третьи — округов, четвертые — ни на одной из этих ступеней. Вместе с тем подчеркивается, что РСФСР оказалась в наибо­лее ущемленном положении, не имея обязательных для других республик многих государственных инстанций и атрибуций^[86]. Нелишне в свете данной оценки напомнить о сохранении со­ветской национально-территориальной модели федерализма в современной России.

Русские, вероятно впервые, в учебной исторической лите­ратуре провозглашаются «государствообразующей нацией». Именно «нацией», а не народом, что соответствует концепту России как «национального государства». В то же время в плане полемики с «самостийниками» указывается на фактические ма­териальные преференции в СССР, предоставляемые бывшим со­юзным республикам. Показательно, что в перечне оказавшихся в наиболее преференционном положении называются Прибал­тика, Украина и Грузия — страны, избравшие теперь западниче­ские ориентиры развития. Приводимый ниже фрагмент акцен- тированно обозначает позицию российской исторической науки в дискуссии с «оранжевыми оппонентами»: «Постепенно среди республик — получателей помощи выделилась группа наиболее привилегированных. В развитие их промышленности, подъем жизненного уровня, благоустройство вкладывались большие средства. Это в немалой степени касалось Украины — не только в силу урона, нанесенного ей войной, но и с целью укрепления позиций советской власти на западе СССР. В своеобразную «ви­трину социализма» превратились республики Прибалтики. Это произошло в результате стараний власти создать наилучшие, «западные» условия жизни в городах, укрепить их современ­ным промышленным производством. Прибалтика нуждалась в машинах, оборудовании и многих иных товарах из других частей СССР, и эти нужды удовлетворялись. С довоенных вре­мен сохранялось особое положение родины Сталина — Грузии. Этой республике значительное покровительство оказывал так­же Л.П. Берия, некогда ею руководивший. В качестве основного «донора» развития всех республик выступала РСФСР. Между тем истощившемуся за многие столетия упорной сельскохозяй­ственной эксплуатации российскому Нечерноземью помощь требовалась в не меньшей степени»^[87].

Боязнь идеологии. О том, что не было включено в новый учебник

Из книги для учителя «Новейшая история России 1945—2006 гг.» в учебник не вошел четырнадцатистраничный раздел «Споры о роли

Сталина в истории». Именно в нем был аккумулирован основной пафос нового подхода к вопросу об И.В. Сталине как восстанови­теле традиционной для России царистской модели властвования. Версии «кровавого тирана» противопоставляется оценка сталин­ской исторической роли, данная У. Черчиллем: «Он принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой». Цитируются философы рус­ского зарубежья, писавшие о реализации И. В. Сталиным идеалов «белого движения», о фактическом восстановлении им монархии, о реанимации под новой идеологической вывеской русской месси­анской идеи. Историческими предшественниками «вождя народов» называются Иван Грозный и Петр Великий. Как индикатор социаль­ной памяти приводятся данные опроса ФОМ, согласно которому оценки роли И. В. Сталина в истории России распределялись сле­дующим образом: положительная — 47% (почти половина), отри­цательная — 29%, «затрудняюсь ответить» — 24%.

Однако включить эти рассуждения в канву официального школьного учебника авторский коллектив не решился. В ре­зультате событийный поток в изложении сталинского перио­да предстал без должного концептуального осмысления. Факт невключенности в учебник раздела «Споры о роли Сталина в истории» иллюстрирует боязнь ответственных работников Министерства образования и науки РФ феномена идеологии. Любые концепты, хоть каким-то образом напоминающие госу­дарственническое идеологическое конструирование, на стра­ницы школьного учебника попросту не допускаются. Зато ли­беральной идеологии, базирующейся на абсолютизированном понимании «прав человека», по-прежнему дается «зеленый свет» для рассмотрения в российских школах^[88].

По отношению к учебникам либеральной генерации авто­рам «Истории России, 1945-2007 гг.» удалось уйти от тенденци­озности инфернализации сталинской политики. Это особенно важно ввиду достигнутых в послевоенные годы успехов СССР по утверждению своей геополитической роли на международ­ной арене. Реабилитация в этом смысле сталинского периода истории означает признание установленных тогда ориентиров геополитики СССР как одного из основных центров в миро­

вой конфигурации сил. Реабилитация вместе с тем не означает апологии. Нет никаких оснований считать авторов учебника «Истории России, 1945-2007 гг.» скрытыми сталинистами. Го­сударственное позиционирование, взятое за аксиологическую основу новой версии школьного исторического курса, шире, чем сталинская модель государственничества.

1.3.2.