Постсоветский период российской истории

Насколько оправдана имплементация в канву учебного из­ложения исторического процесса событий современности? Не содержит ли сама понятийная конструкция «современная история» некого внутреннего противоречия? С одной сторо­ны, размещение современности в общей процессной схеме развития позволяет актуализировать исторический матери­

ал.

«Ельцинизм» и «путинизм»: антагонизм или преемство

В явном диссонансе с общим состоянием страны находится близкое к апологии освещение в школьных учебниках ельцин­ского периода истории. Доказывается высшая, не прослежива­емая по показателям развитости, но оцениваемая по мнимым перспективам на будущее целесообразность политики первого президента РФ. Б.Н. Ельцину придается образ созидателя су­веренной российской государственности, хотя результаты его деятельности позволяют фиксировать, главным образом, лишь разрушения.

Новая историко-ролевая маркировка предложена в учеб­ной литературе последних лет. Б.Н. Ельцин выступил в ней уже в роли разрушителя, а образные характеристики созидателя были переадресованы В.В. Путину. Первоначально новый рос­сийский президент рассматривался в качестве продолжателя ельцинской политической линии. Общая либеральная направ­ленность курса развития постсоветской России не ставилась под сомнение.

или поздно всегда приходил на смену упадку. Рассуждая таким образом можно дойти до абсурда всеобщей смены оценочных знаков. Все коллапсы и провалы могут быть с легкостью пред­ставлены причинным основанием последующего развития, а достижения и победы — скрытой причиной будущих кризисов. В общем — «чем хуже, тем лучше».

Выход учебника «История России, 1945-2007 гг.» отражает произошедшую применительно к современному периоду рос­сийской истории историографическую трансформацию. Пара­дигма прямой ельцинско-путинской линии отвергается. Либе­ральному беспределу 1990-х гг. противопоставляются 2000-е гг. как время государственного созидания. В.В. Путин стал пре­подноситься едва ли не как спаситель России. Он характеризу­ется теперь уже не просто как созидатель, а как восстановитель российской державы. В этом отношении подчеркивается пре­емство его политики не в краткосрочной связи с ельцинской эпохой, а в долгосрочной ретроспективе с традициями госу­дарственности СССР и Российской Империи. Период 1990-х гг., напротив, представляется своеобразной исторической девиа­цией, черным пятном в более чем тысячелетней отечественной истории.

В других анализируемых учебниках противопоставление «Б.Н. Ельцин — В. В. Путин» если и присутствует, то в неявном, за­вуалированном виде. Проводится мысль, что каждый из президен­тов проводил стратегически выверенный курс, различие между ко­торыми определялось спецификой эпох. Б.Н. Ельцин, поясняется в учебнике А.Ф. Киселева и В.П. Попова, находился у власти в период революции, тогда как В. В. Путин — во время, актуализирующее за­дачи укрепления гражданского общества и экономики страны^[187].

Победа над сепаратизмом

Одна из основных путинских побед связывается с ликви­дацией угрозы национального сепаратизма. С вызова ново­го территориально-административного самоопределения РФ после распада Советского Союза начинается раскрытие пя-

Школьный учебник истории и государственная политика той главы «Рождение новой России (1991-1999)». В качестве сценарной завязки последующего изложения материала вы­носится вопрос о потенциале сохранения государственной целостности России. Далее авторы переходят к раскрытию гайдаровской экономической политики, предваряя ее замеча­нием, что вопреки отмеченным вызовам дезинтеграции влия­ние нового российского руководства было сосредоточено не на национально-государственном строительстве, а на экономике. Авторская позиция выражается, тем самым, в приоритете ад­министративного направления государственной политики по отношению к экономическому^[188].

Федеративный договор, подписанием которого руководство страны пыталось остановить процесс распада государственно­сти в оценке авторов учебника распадные процессы так и не остановил. Вялотекущий юридический процесс при отсутствии политической воли не мог изменить тенденцию распада. Чечня и Татарстан стали индикаторами неспособности ельцинского режима обеспечить единство Российской Федерации^[189].

В филипповской книге для учителя перечень сепаратистских регионов представлен более широко. В нем фигурируют не только Татарстан и Чечня, но и Башкортостан, Урал, Якутия, Калмыкия. Указывается, что предложенный калмыцким президентом К. Илюм­жиновым проект территориальной административной реформы, предлагавшей учреждение в составе РФ «Русской республики» «вел к распаду России по модели распада СССР»^[190]. Вероятно, по соображениям политкорректности все это в итоговую учебную версию не попало. В противном случае следовало бы признать, в частности, что на президентском кресле в той же Калмыкии по сей день находится скрытый сепаратист.

В отличие от «Истории России, 1945—2007 гг.» в учебнике В.А. Шестакова принятие Федеративного договора оценивается как действенное средство, предотвращающее распад Российской Федерации. Подчеркивается, что в новом проекте административ-

ного устройства России был найден оптимум, определяемый от­рицанием обоих вариантов — модели федерации национальных государств с минимальными полномочиями федерального Цент­ра и модели губернской государственности дореволюционного типа^[191].

Непоследовательность российских властей является лейт­мотивом изложения авторами учебника хода чеченского кон­фликта. Указывается на бессмысленность постхасавюртовско­го финансирования Чечни, полученные федеральные средства в которой расходовались главным образом на подготовку но­вой сепаратистской армии. Характерно при этом однозначное оправдание в учебнике ельцинского решения о подавлении че­ченского сепаратизма силовым способом. Ввод войск в Чечню, несмотря на весь непрофессионализм осуществления данной акции, означал предупреждение для всех потенциальных се­паратистов в других регионах, что всякая попытка выхода из состава России будет впредь пресекаться силой. Как следствие, после чеченской войны сепаратистское движение в националь­ных республиках перестало иметь сколько бы то ни было зна­чительное влияние^[192].

В качестве движущей силы сепаратизма на Северном Кавка­зе, сообразно с точкой зрения современной российской власти, определяются в учебнике международные террористические центры. За кулисой чеченского терроризма обнаруживается «Аль-Каида» и лично Усама Бен Ладен^[193]. Цель установления данной связи более чем очевидна — доказать, что на россий­ском Северном Кавказе действуют те же террористы, которые повинны в совершении теракта 11 сентября, а потому демон­стрируемый Западом двойной стандарт в отношении между­народных преступников политически неоправдан. Россия, отражая агрессию международного терроризма, защищает не только себя, но и сам западный мир.

дарм для наступления на Россию и Европу»^[194]. Россия, таким образом, очередной раз заслоняла собой от удара европейский мир. Исподволь выстраивались соответствующие историче­ские ассоциации, распространяемые в ретроспективе до вре­мен борьбы русских княжеств с татарской агрессией.

Началу второй чеченской войны придаются черты терро­ристического нашествия на Россию. Побудительным мотивом очередного выступления террористов определяется благопри­ятная для него ситуация вызванного дефолтом экономическо­го и властного кризиса. Растерянность властей отражают при­водимые в учебнике слова премьер-министра С.В. Степашина о возможности потери Россией не только Чечни, но и Дагеста­на. И в тот момент, когда кризисное состояние достигло кри­тической точки, за которой следовал распад российской госу­дарственности, исполняющим обязанности премьер-министра был назначен В.В. Путин^[195].

Дальнейшее изложение событий в Чечне преподносится в качестве хронологического ряда побед федеральных сил и нор­мализации мирной жизни в республике. Именно борьба с тер­роризмом, признается в учебнике, дала В.В. Путину столь мощ­ную общественную поддержку, опираясь на которую он смог решить проблемы, стоящие перед страной в других сферах^[196]. Еще раз, таким образом, обозначаются авторские ценностно­целевые приоритеты — сначала обеспечение государственного суверенитета и только затем реализация различных связанных с общественными потребностями политик.

Экономическая политика в плену либеральных стерео­типов

При анализе оценок экономической политики прослежи­ваются определенные противоречия во взглядах на реформу в сфере экономики, изложенных в главах, связанных с горба­чевским и ельцинским периодами. Расхождения обнаружи­ваются в различии подходов к вопросу о либерализации цен.

Применительно к эпохе М.С.

Следствием политики Е.Т. Гайдара явилось свертывание го­сударственного инвестирования промышленности и сельского хозяйства, замена дефицита товаров дефицитом денег, падение валового внутреннего продукта, кризис неплатежей, резкое ухудшение материального положения большинства населения, прежде всего работников бюджетной сферы. Однако при этом вывода об ошибочности самой программы либерального ре­формирования так и не сформулировано. Напротив, в текст со­ответствующей главы введен фрагмент воспоминаний Е.Т. Гай­дара, обосновывающий отсутствие в 1992 г. альтернативных подходов к решению стоящих перед Россией проблем^[197].

Для сравнения: в учебнике В.А. Шестакова основной акцент опи­сания кризисной ситуации перенесен на дореформационный период. Получилось, что посредством гайдаровских реформ уровень кри­зисности даже снизился. Тот факт, что обещанного Е.Т. Гайдаром благоденствия так и не наступило, объясняется политическим про­тиводействием реформационной практике. Либеральные реформы, с точки зрения автора учебника, следовало провести сразу же после августовских событий 1991 г. Но время было потеряно, и назревшие преобразования проведены с задержкой в пять месяцев^[198].

Историческая целесообразность либерального реформирова­ния экономики получила развернутое обоснование в учебнике под редакцией А.О. Чубарьяна. Утверждается, будто бы большинство российских граждан, несмотря на трудности материального по­рядка, признали необходимость осуществленных в 1990-е гг. пре­образований. Помимо указанного тезиса еще большее удивление россиян может вызвать утверждение о приходе на смену эпохе

«дефицитов» эпохи «изобилия товаров». Нельзя без удивления в контексте замалчиваемого хотя бы демографического кризиса чи­тать о поступивших в результате реформ в распоряжение россий­ских граждан компьютеров, новых средств связи, видеотехники, спутникового телевидения^[199].

Противоречия в освещении в новом учебнике экономиче­ского блока внутренней политики отражают противоречивый характер воззрений на экономику в современных российских общественных науках. С одной стороны, казалось бы, практика либерального реформирования в России получила безусловное осуждение. Но с другой — по-прежнему теория либерализма служит базовым основанием выдвигаемых объяснительных кон­структов и ценностно-целевых установок. Сфера экономики яв­ляется в настоящее время одним из наиболее слабых компонен­тов раскрытия исторического процесса в школьной литературе.

Феномен олигархического капитализма

Более ценностно определенной представляется позиция ав­торов учебника в трактовке феномена олигархизации России. Как практическое основание формирования олигархического капитализма рассматривается процесс приватизации.

При сравнении с прежней генерацией школьных учебни­ков в «Истории России, 1945-2007 гг.» в освещении процесса приватизации явно прослеживается снижение позитивности оценок. Так, в учебнике А.Ф. Киселева и В.П. Попова к прямым по­следствиям чубайсовской реформы относится то, что «появились принципиально новые институты рыночной экономики, которых ра­нее не было, заработали инвестиционные фонды, холдинги, нефтя­ные компании, финансово-промышленные группы»^[200]. Появление же олигархов рассматривается как издержка, побочное явление указанных процессов.

Возможно, впервые на страницах школьного учебника дает­ся оценка приватизации как явления криминогенного свойства.

Приводится народный парафраз наименования приватизаци­онного процесса — «прихватизация». Указывается, что номи­нированные задачи приватизации достигнуты не были. Соци­альные противоречия в результате передачи государственной собственности в частные руки не только не сглаживались, но непомерно обострялись. Были созданы благоприятные условия для различного рода финансовых афер, наносящих существен­ный урон российскому государству как в экономическом отно­шении, так и в плане его авторитетности в глазах граждан^[201].

В учебник не вошли имеющиеся в филипповской книге для учителя картины составлявшего лейтмотив приватизационного процесса криминального передела собственности. Сообщается о вооруженных бандитских разборках и использовании воровских общаков на приобретение государственного имущества. Купиро­вание этих фрагментов в итоговом тексте учебника придало приватизационному процессу более цивилизованные формы, нивелируя факт свершившейся «криминальной революции».

Сглаживая общую тотальность негативной оценки преоб­разовательной деятельности А.Б. Чубайса в тексте учебника содержится оговорка, что чубайсовский приватизационный вариант был еще не худшим сценарием. Еще до начало ваучер­ной приватизации набрал полный ход процесс приватизации номенклатурной, представлявший собой разворовывание го­сударственной собственности директорами предприятий и бывшими партийными функционерами^[202].

Завершение процесса формирования системы «олигархи­ческого капитализма» в России связывается в новом учебни­ке истории с президентскими выборами 1996 г. Драматизируя сложившуюся ситуацию, авторы предполагают, что приход к власти лидера КПРФ Г.А. Зюганова, которому приписывается без достаточных на то оснований пропаганда возврата к цен­ностям советского периода, означал бы для Б.Н. Ельцина и его ближайшего окружения физическую расправу. Средство спасе­ния было найдено в поддержке со стороны финансовых групп, достигаемой посредством передачи в их руки по искусствен­

но заниженной цене государственной собственности. Начался второй этап приватизации. Для ее реализации был найден ме­ханизм залоговых аукционов. По существу же речь шла о по­купке президентского кресла^[203].

До утверждения о том, что выборы 1996 г. были куплены, ни один школьный учебник прежде не доходил. В новой учеб­ной версии указываются даже имена оказывавших поддержку Б.Н. Ельцину представителей крупнейших банковских струк­тур. Утверждается о колоссальных финансовых ресурсах, бро­шенных банкирами на обеспечение ельцинской победы. Все это означает, что президентские выборы 1996 г. были незаконны и избранный на них президент нелегитимен^[204]. Такая позиция для школьного учебника весьма смелая, если не назвать ее бес­прецедентной. Трудно поверить, что она не была согласована с новой властью. А если такое согласование действительно было, это говорит о ее стремлении резко дистанцироваться от ельци­низма, доходящем до дезавуирования ельцинского режима как незаконного президентского правления.

В тексте содержится также намек, что и альтернативный кандидат в президенты оказался вовлечен в процедуру заку­лисного торга за президентское кресло. Как следствие, «Г.А. Зю­ганов не использовал ни одного из идущих в руку козырей в предвыборной игре»^[205]. «По сути, — резюмируют авторы свой вывод в последнем предложении соответствующего раздела, — оппозиция подыграла власти, позволив Б.Н. Ельцину победить на выборах»^[206].

Для сравнения: в учебнике А.Ф. Киселева и В.П. Попова победа Б.Н. Ельцина в 1996 г. объясняется использованием президентом ряда популярных инициатив, обеспечивающих поддержку изби­рателей. Среди них называются обещания ликвидировать задол­женность по социальным платежам, повысить минимальный раз­мер пенсии, содействовать интеграции в СНГ, предложение плана урегулирования конфликта в Чечне, списание долгов по товарным

кредитам для аграрно-промышленного комплекса, обнародова­ние программы поддержки малого бизнеса. О позиции олигархов в этой связи ничего не сообщалось^[207].

Описываемый далее в новом учебнике процесс привати­зационных сделок имел все черты вакханалии победителей^[208]. Проигравшей стороной оказалось государство. Реальное со­стояние разоренной, попавшей в сети долговой зависимости России определяется в учебнике как утрата суверенности. К концу ельцинского правления, признается в учебнике, ее по­литика уже координировалась из-за океана. «Из-за внешнего долга, — описывают авторы сложившейся механизм принятия в РФ управленческих решений, — возникла зависимость Рос­сии от кредиторов, прежде всего от Международного валютно­го фонда (МВФ), который фактически контролировался США. Каждый год государственный бюджет приходилось утверж­дать в МВФ. При любой попытке проводить самостоятельную политику, не вполне согласующуюся с рекомендациями Запада, перед страной возникала угроза банкротства»^[209].

Дефолт 1998 г. явился, в изложении авторов учебника, пря­мым следствием чрезмерной привязки России к мировым фи­нансовой и экономической системам. Первая из привязок ката­строфическим образом сказалась на ней через разразившийся с осени 1997 г. международный финансовый кризис, вторая — через резкое падение цен на нефть, опустившихся в начале 1998 г. ниже 10 долларов за баррель. При этой ситуации в эко­номике, так же как и в вопросе о борьбе с терроризмом, приход В.В. Путина представлен как спасительная панацея^[210].

С первых же страниц главы, посвященной новому прези­дентству, подчеркивается принципиальное различие ельцин­ской и путинской политик. Стратегема ельцинского курса выражалась формулой «реформы любой ценой». Средство — реформы выдавались в качестве цели. Путинская же стратеги­ческая установка видится авторам учебника в другом — «улуч­

шение условий жизни народа»^[211]. Впрочем, второй концепт, не­трудно заметить, имеет не менее абстрагированный характер, чем первый, и может быть взят на вооружение любым государ­ством в любые исторические периоды. Кто из государственных руководителей не обещает улучшить условия жизни населе­ния?

В.В. Путину учебник в качестве особой исторической мис­сии приписывает организацию разгрома олигархического ка­питализма в России. Путинский курс в вопросе взаимоотно­шений власти с финансовыми группами представлен в нем как пресечение практики вмешательства бизнеса в принятие госу­дарственных решений. Руководящим явился принцип равно­удаленности бизнесменов от властных институций. Прямыми противниками новой президентской политики представлены в учебнике В.А. Гусинский, Б.А. Березовский и М.Б. Ходорков­ский. Дело ЮКОСа оценивается безусловно положительно с точки зрения как роста налоговых поступлений, так и демон­страции силы, окончательно похоронившей надежду олигар­хов на восстановление своего контроля над Россией^[212].

Легитимно ли расстреливать парламент?

Лейтмотивом освещения политических аспектов прези­дентского правления Б.Н. Ельцина явилось указание на неза­конность многих предпринятых им акций. До этого в попра­нии конституционного закона обвинялось только руководство СССР. Теперь оказалось, что неправовой характер может иметь и деятельность политиков, самопозиционирующихся в каче­стве сторонников демократии. Череду неконституционных действий первого президента РФ открывал запрет функцио­нирования на российской территории структур компартии и роспуск первичных парторганизаций^[213].

В отличие от учебной школьной литературы либеральной генерации, занимавшей откровенно проельцинскую позицию в освещении конфликта исполнительной и законодательной

власти 1993 г., новый учебник истории остается в этом во­просе «над схваткой». Вместе с тем признается, что действия Б.Н. Ельцина по роспуску Верховного Совета были незакон­ны. Для оценки их используется даже такие понятийные кон­структы, как «уголовное преступление» и «государственный переворот»^[214].

Целый раздел учебника посвящен рефлексии авторов на предмет того, почему, подвергнув роспуску Верховный Совет, Б.Н. Ельцин не ввел диктатуру. Использование развернутого теоретического отступления, которые в книге не так многочис­ленны, указывает на важность данного дискурса в раскрытии авторского подхода. Авторы даже апеллируют к опыту разгона британского парламента О. Кромвелем. Тот факт, что в России в 1993 г. диктатура не состоялась, объясняется не личностным демократизмом Б.Н. Ельцина, а отсутствием для установления ее соответствующих ресурсов. Авторы не дают однозначного ответа, к демократии или диктатуре склоняются их собствен­ные политические предпочтения. Некоторые оговорки застав­ляют думать, что это именно диктаторский режим. Так, одним из важных факторов, препятствующих диктатуризации, назы­вается противодействие такого рода трансформации полити­ческого режима РФ со стороны Запада. Но если Запад геопо­литически противостоит России, то его позицию по ключевым вопросам ее развития следует оценивать от противного.

В отличие от авторов «Истории России, 1945—2007 гг.» А.В. Шес­таков видел природу конфликта 1993 г. в помехах реформам, соз­даваемых противодействием «старой номенклатуры», опиравшей­ся на систему Советов. Не желая «раскачивать лодку», Б.Н. Ельцин пошел на временный компромисс с прежней партноменклатурной элитой. Между тем еще в 1991 г. он мог осуществить то, что был вынужден сделать в октябре 1993 г. — ликвидировать остаточные политические структуры советского строя. Речь, таким образом, шла не просто об оправдании применения силовых средств против законодательной власти, но об обосновании исторической целе­сообразности разгона парламента^[215].

При освещении событийной канвы конфликта между исполни­тельной и законодательной ветвями власти 1993 г. А. В. Шестако­вым указывается инициирующая роль в нем Верховного Совета. В качестве катализатора конфронтации определяется усиливающе­еся вмешательство спикера Р.И. Хасбулатова в деятельность пре­зидентской власти. Хотя, признается в учебнике, Указ Президента № 1400 «формально («формально» здесь ключевое слово — ред.) противоречил ряду статей действующей конституции, он «оставлял оппозиции реальную возможность пойти на выборы и демократи­ческим путем решить вопрос о власти»^[216]. Однако Верховный Совет (именно он, а не президент) избрал сценарий силового решения сложившихся противоречий. Сообщается о создании А. Руцким вооруженных формирований, доставке в Белый дом оружия и бое­припасов. Сторонники Верховного Совета, организовавшие массо­вое шествие к останкинскому телецентру, поименованы в учебни­ке как «вооруженные боевики». Только после этого сообщается о приказе Б.Н. Ельцина об ответном применении военной силы.

Сурковская идеологема

Режим В.В. Путина сообразно с сурковской формулой опре­деляется через концепт «суверенной демократии». С ним связы­вается потенция выдвижения Россией новой интегрирующей идеологии. Акцент в предложенной интерпретации сурковско- го понятийного конструкта был сделан на слове «суверенитет». Данная трактовка представляет собой претензию на ответ на ельцинский опыт утраты реальной суверенности.

Ввиду широких дискуссий вокруг понятия «суверенная де­мократия» в современном общественном дискурсе приведем относящийся к его раскрытию фрагмент учебника целиком: «Сегодня в мире существуют 192 государства — члена ООН. Номинально все эти 192 страны — суверенные государства. Однако суверенитет страны — это не только международно признанная независимость, флаг, герб, гимн и посольства по всему миру. Это, прежде всего, действительная способность страны проводить независимую политику. На деле большин­ство существующих сегодня стран сознательно делегировали

часть своего суверенитета международным структурам или другим государствам, получив взамен гарантии безопасности и те или иные экономические выгоды. Реальный суверенитет означает способность государства на деле (а не на словах) са­мостоятельно проводить свою внутреннюю, внешнюю и обо­ронную политику. Чтобы быть самостоятельной во внешней и оборонной политике, страна должна быть, помимо всего про­чего, в состоянии самостоятельно разрабатывать и произво­дить вооружение для своей армии. Для этого нужен широкий спектр национальной наукоемкой промышленности, которая, в свою очередь, должна базироваться на фундаментальной на­уке. Поэтому реальным суверенитетом обладает сравнительно небольшое число стран. Россия уже в силу размеров своей тер­ритории и протяженности границ никому не может делегиро­вать поддержание своей безопасности. Реальный суверенитет является для России геополитической необходимостью»^[217].

При чем тут демократия, из текста данного рассуждения никоим образом не следует. В равной степени можно было ве­сти речь о государственном суверенитете при любой другой форме политической организации. Неясна здесь и российская специфика номинируемого на роль идеологии России концеп­та. Стремление к обладанию реальным, а не мнимым сувере­нитетом характерно для любого государства, поэтому ничего специфически российского, обосновывающего особый путь развития в мире, в сурковском концепте не содержится.

Формула многополярности

Если горбачевский период развития международных отно­шений преподносится в новом учебнике под знаком советских уступок, то ельцинский — игнорирования значения России. США, воспользовавшись распадом СССР, приступили к реа­лизации проекта однополярного мира. Этому во многом спо­собствовала позиция России, фактически самоустранившейся от участия в борьбе за «советское наследство». Когда же она попыталась вновь войти в круг держав, оказывающих влияние

на принятие стратегических решений мирового развития, ей было оказано существенное противодействие.

Сарказм, с которым освещается в учебнике козырев- ский курс внешней политики, не имеет по своей негативно­эмоциональной тональности аналогов в других рассматривае­мых периодах истории. «До 1993 г., — указывается авторами в разделе «Расширение НАТО и СНВ-2», — Запад не услышал от России «нет» ни по одному значимому вопросу международ­ной жизни. Министр иностранных дел Российской Федерации А.В. Козырев видел ошибку советской дипломатии в том, что она слишком много внимания уделяла защите национальных интересов в ущерб общим интересам мирового сообщества. Ельцин считал нужным основывать безопасность своей стра­ны не на оружии устрашения, а на постоянном смягчении на­пряженности и дружбе с США»^[218].

Российское дружелюбие было воспринято (и не безосно­вательно) как проявление слабости. Ответом на него явилось расширение Северо-атлантического альянса на Восток. Для Б.Н. Ельцина заявление У. Клинтона о возможности принятия в НАТО бывших членов организации Варшавского договора стало настоящим потрясением^[219].

Для того чтобы сформировать у учащихся определенные представления, вовсе не требуется прямо формулировать пред­полагаемые выводы. Механически навязываемые положения могут вызвать отторжение, и привести к обратному эффекту в процессе восприятия материала. Наиболее эффективно опо­средованное дирижирование мыслительным процессом учени­ка, когда заранее определенные установкой урока выводы вос­принимаются им как собственные. Одним из приемов такого рода является подача материала в определенной последователь­ности. Последовательность расположения может подменять в данном случае причинно-следственные связи. Так в «Истории России, 1945-2007 гг.» переориентация внешнеполитическо­го курса РФ от общечеловеческих к национальным интере­сам раскрывается после текстовых фрагментов о расширении

НАТО на Восток. Напротив, в учебнике В. А. Шестакова сообщает­ся вначале, что политика России со второй половины 1990-х гг. ста­новилась все более державной, и только затем — о продвижении Северо-атлантического альянса в восточном направлении^[220].

Западный экспансионизм, указывается авторами нового учебника, осуществляется на современном этапе в формате «гуманитарной интервенции». Под гуманитарным интервен­ционизмом понимается современная западническая экспан­сия, осуществляемая под прикрытием лозунга защиты прав че- ловека^[221].

Высказываются даже соображения о возможности прямой военной агрессии Запада против России. Со ссылкой на мне­ние российской элиты в качестве репетиции вторжения в РФ, а еще с большей вероятностью — в Белоруссию оцениваются военные действия НАТО в Косове^[222].

Главный вывод, выносимый авторами в главе, посвящен­ной ельцинскому периоду отечественной истории, заключает­ся в доказательстве враждебности Запада в отношении России. «Впервые за десятилетие, — описывалась в учебнике междуна­родная ситуация к концу ельцинского правления, — возникла возможность прямого вмешательства западных стран в дела России в форме экономических, политических и даже военных санкций. Все это доказывало, что Запад занимал достаточно враждебную позицию по отношению к России»^[223].

Устанавливается своеобразная смысловая корреспон­денция с вводной частью учебника. Во введении, следует на­помнить, формулировался концепт о предопределенности мобилизационной специфики советской системы фактором внешних вызовов. Осознание реальности угрозы, идущей с За­пада, обусловило достигнутые сверхнапряжением имеющихся сил форсированные темпы развития. В дальнейшем ощущение опасности все более нивелировалось. С каждым новым правле­нием установка на борьбу с внешним противником ослабева­

ла. Возникла ревизия базовых представлений о враждебности западного мира. И вот, в тот самый момент, когда российское руководство уверовало в дружественность Запада, тот и об­наружил свою враждебную агрессивность, воспользовавшись ослаблением утратившей свой мобилизационный потенциал России. Полученный урок заключается, таким образом, в ча­стичном оправдании той управленческой модели, с которой страна вступала в обозначенный хронологическими рамками учебника период своей истории.

Преодоление иллюзий об общечеловеческих основаниях международной политики опять-таки связывается в учебнике с приходом к власти В.В. Путина. При нем внешнеполитический курс России вновь был возвращен в орбиту национальных ин­тересов. Более того, утверждается, что следствием путинской политики явилось — ни больше, ни меньше — преобразова­ние однополярной модели мироустройства в многополярную. Правда, указаний на сколько бы то ни было значимые реаль­ные победы российской дипломатии над американской в тек­сте не обнаруживается. Международные инициативы России по-прежнему игнорировались. Критические же выпады в адрес США, отсутствовавшие в риторике МИД ельцинского периода, как правило, оказывались не более чем банальным сотрясени­ем воздуха. В качестве единственного действенного механизма воздействия России на международную политику определяет­ся т. н. «энергетическая дипломатия». Посвященным ей разде­лом завершается параграф «Восстановление позиций России во внешней политике». Других аргументов, кроме экспорта ре­сурсов, в арсенале российской дипломатии, таким образом, не оказалось^[224].

Оценка внешнеполитического курса ельцинского периода в других анализируемых учебниках в целом более комплиментарна. В учебнике А.Ф. Киселева и В.П. Попова козыревская политика ха­рактеризуется как «романтизм» молодых реформаторов. Причина неудач в выстраивании союзнических отношений с Западом видится в переоценке возможностей России «быстро выйти на уровень раз­

витых западных стран»^[225]. Не Запад, таким образом, обнаружил на­личие антироссийских устремлений, а Россия, оказывается, по вер­сии авторов не дотягивает до западного уровня миропонимания.

Учебник «История России, 1945-2007 гг.» был подписан в печать в октябре 2007 г., когда на посту президента РФ нахо­дился В.В. Путин, и о будущем его преемнике Д.А. Медведеве какая-либо информация отсутствует. Фигурой для учебни­ка год назад он еще, по-видимому, не являлся. Но вот прези­дент сменился. Что же теперь — переписывать учебник «под Д.А. Медведева»? Такого рода рефлексия на пересменки вла­сти обрекает историю как науку на весьма незавидное поло­жение.

Помимо вопроса, отражать ли в учебной литературе со­временное президентское правление, возникает также вопрос об освещении в нем путинского периода. В настоящее время в наличии имеется лишь явно неудовлетворительная слащавая фанфарно-реляционная версия истории президентства В.В. Пу­тина. Впору говорить о продолжающемся на протяжении всего обозначенного в учебнике периода отечественной истории дис­курса о «культе личности». Понятно, что последняя «путинская» глава «Новый курс России» должна быть переписана.

Возможны при этом разные сценарии выстраивания содер­жательной канвы изложения, напрямую зависящие от харак­тера последующих взаимоотношений президента и премьера. В истории России при такого рода властных пересменах ис­пользовались следующие подходы:

1) безудержной апологетики (сталинская интерпретация об­раза В.И. Ленина);

2) резкой, переходящей в очернительство критики (хру­щевская интерпретация И.В. Сталина, горбачевская — Л.И. Брежнева, ельцинская — М.С. Горбачева);

3) замалчивания (минимум представленности И.В. Сталина и Н.С. Хрущева в брежневской интерпретации советской истории).

Не было лишь традиции конструктивного анализа. Но именно без него государство обречено на существование в режиме застой — революция. России предоставляется шанс критического переосмысления предшествующего курса разви­тия. Воспользуется ли она им? В настоящее время достаточных оптимистических оснований для этого, судя по политическим действиям и риторике нового лидера, не имеется.

1.4. Через призму количественного анализа

Для гуманитарного дискурса характерно наличие множе­ственности смысловых экспликаций одного и того же текста. Вопрос о том, что хотел сказать автор, в каждом конкретном случае может вызвать широкую дискуссию. Такой субъекти­визм трактовок при своем крайнем выражении способен во­обще упразднить какую-либо конвенциональность истори­ческого познания. Отсюда проистекает задача применения в отношении к гуманитарному тексту количественных параме­тров. Оцифровка такого слабоформализуемого феномена, как мысль исследователя позволяет существенно снизить субъек­тивизм интерпретации.

Отчасти решение указанной задачи может быть связано с использованием методики контент-анализа. Применение его по отношению к тексту школьного учебника истории должно быть ориентировано, во-первых, на целевые установки обуче­ния, а, во-вторых, на специфику познания исторического про­цесса. Так, при реализации Центром проблемного анализа и государственно-управленческого проектирования исследова­тельского проекта, связанного с разработкой демографической проблематики, наряду со статистически определяемым мате­риальным фактором развития, были выделены и оцифрованы посредством методики экспертного индексирования факторы национальной (цивилизационной) идентичности, идейно­духовного состояния и качества государственного управле- ния^[226]. Все они действуют не только по отношению к демогра­

фии, но и по отношению к историческому процессу в целом^[227]. Целесообразно было бы проследить их преломление в тексте рецензируемого учебника.

Фактор национальной (цивилизационной) идентичности

Тематика национальной идентичности России, казалось бы, в предложенной учебной версии представлена более ак- центированно, чем в прежней генерации учебной литературы. Слово «национальный» (и производные от него в зависимости от числа и рода) встречается в тексте учебника 145 раз. Оно употребляется, таким образом, едва ли не на каждой четвертой странице анализируемой книги. При этом базовый термин «на­ция» фактически не применяется. Только раз используется он в представленном учебнике. Его игнорирование отражает со­храняющийся синдром боязни применения к русским (или к россиянам) категории «гражданской нации», активно исполь­зуемой на Западе.

Хотя почва для такого понимания уже в определенном от­ношении подготовлена. Авторы фактически отказались от при­менения распространенного в советской учебной литературе понятийного конструкта «многонациональный народ». Прила­гательное «многонациональный» фиксируется лишь трижды. И это вполне соотносится с новыми реалиями. Если в СССР русские составляли около половины всего населения, то в Рос­сийской Федерации — уже 81%. Современная Россия по своей этнической структуре принципиально не отличается от евро­пейских стран, идентифицируемых через концепт нация — го­сударство. Однако такая идентификация предполагает призна­ние существования государствообразующего народа.

Сказав А, не было произнесено Б. При фактическом отказе от идеологемы многонациональности российского государства утверждения государствообразующей роли русского народа не последовало. Показательно в этом отношении соотношение терминов «российский» и «русский» — 180:48. «Русскость» как идентичность оказалась во многом растворена в российскости.

В национальном учебнике по истории России, позициониро­ванном к тому же в качестве национально-ориентированного, наименование «русский» встречается значительно реже (почти в 2 раза), чем наименование «американский». Имеются ли пре­цеденты такого рода в учебниках других государств? Весьма со­мнительно.

Что говорить, если «русские» не упоминаются даже в приво­димом на внутренней развертке обложки тексте Государствен­ного гимна Российской Федерации. В качестве единственного идентификационного конструкта там используется трижды повторяемая формула «братских народов союз вековой». Для сравнения, даже в гимне СССР имелись слова об исторической интеграционной миссии «великой Руси».

Характерная в целом для современной России фобия нацио­нальной (цивилизационной) идентификации непосредственно отразилась на формировании лексического аппарата учебника. Вместо обязывающего ко многим смысловым построениям по­нятия «нации» авторы учебника отдают безусловное предпо­чтение лексеме «народ». Встречаемый 283 раза данный иден­тификатор является одним из наиболее распространенных терминов в рассматриваемой книге.

«Жертвами» идентификационной нивелировки оказались не только русские. Обнаруживается вообще удивительное, осо­бенно имея в виду национально-территориальное устройство СССР и России, игнорирование в учебнике использования этнонимов. Подавляющее большинство народов, населяющих Российскую Федерацию, попросту не упоминаются. Фрагмен­тарные упоминания относятся лишь к шести коренным нацио­нальностям РФ — чеченцам, ингушам, карачаевцам, балкар­цам, якутам и евреям (рис. 1.4.1, табл. 1.4.1). Четыре кавказских народа фигурируют в статистике этнических депортаций 1940-х гг. Почему среди депортированных не упоминаются, например, калмыки — остается без комментариев. Якуты на­званы единственный раз в связи с волнениями 1986 г. в Якут­ске. Естественно, что чеченцы не могли не быть упомянуты при освещении антитеррористической операции в Чечне, а ев­реи — антисемитских кампаний в Советском Союзе. Характер­

но отсутствие в учебнике какого-либо, хотя бы формального обозначения существования поволжских татар, являющихся вторым по численности народом Российской Федерации. Нет также чувашей, башкир, мордвы, численно превосходящих любой, за исключением русских, упомянутый этнос России. Таким образом, можно констатировать несоответствие пред­ставленности народов в курсе истории с их удельным весом в структуре российского населения.

Рис. 1.4.1. Национальные идентификаторы народов России в тексте школьного учебника (по числу упоминаний)

Еще хуже обстоит дело с цивилизационной идентичностью. Идентификатор принадлежности к русской (российской) ци­вилизации попросту отсутствует. Термин «цивилизация» ис­пользуется на страницах учебника всего трижды. При этом он употребляется не в значении локально-культурных типов развития, а как некая аккумуляционная общечеловеческая ка­тегория.

Таблица 1.4.1

Удельный вес народов, упоминаемых в школьном учебнике в структуре населения Российской Федерации (в %)

Судя по такому словоупотреблению, очевидным становит­ся неприятие авторами самой методологии цивилизационого подхода к истории. Вместе с тем провозглашается многополяр­ность мироустройства. В заключение параграфа, посвящен­ного внешней политике РФ периода путинского руководства, выносится следующее резюме: «Россия вернулась на мировую арену. «Момент однополярности» мира завершен. Мир стал многополярным»^[228]. Но в чем заключаются эти самые основа­ния множественности полюсов, если отрицается множествен­ность цивилизаций?

Базовым компонентом национальной идентичности высту­пает традиция. Данное понятие и производные от нее лексемы 28 раз встречаются в тексте учебника. В основном их примене­ние относится к разделам, связанным с историей отечествен­ной культуры.

Фактор идейно-духовного состояния общества

Идейно-духовная составляющая исторического процесса, казалось бы, представлена в предложенной версии учебника сравнительно широко. Об этом можно судить по частоте ис­пользования образующих данную понятийную конструкцию

лексем: «идея» (и производные прилагательные) — 42 раза, «духовность» — 38 раз. Еще более часто — 57 раз — употребля­ется термин «идеология». В этом отношении конституционный запрет на наличие государственной идеологии противоречит историческому опыту России рассматриваемого периода.

Симптоматично, что лексема «идеология» используется в учебнике чаще лексемы «идея». Причина заключается в избе­гании раскрытия сущностного содержания идеологии. Уста­новить, из каких, собственно, идей конструировались соот­ветствующие идеологические концепты, далеко не всегда по тексту учебника представляется возможным. Только дважды во всем тексте используется термин «мировоззрение». Фикси­руется всего лишь одиннадцать случаев употребления столь многофункционального понятия, как «ценность». Идеология же, представленная без ценностно-мировоззренческого уров­ня, уже не является идеологией в подлинном смысле слова.

Идеология лексически выражается через различного рода «измы». Лексемы такого типа представлены в исследуемом учебнике сравнительно редко. Это особенно контрастирует с прежней советской традицией исторической учебной литера­туры. Прослеживается плохо скрываемая боязнь использова­ния маркера идеологем. Каждая такая оценка при современной понятийной вариативности может вызвать жесткую критику со стороны оппонентов. Проще за ширмой общего понятия «идеология» скрыть конкретное наименование идеологическо­го конструкта.

Из всех идеологических идентификаторов значительно чаще других используется термин «социализм». Но он не столько вы­ражает какую-либо из идеологем, сколько выступает в качестве обозначения реальной системы существования советской го­сударственности. Результатом воздержания от идеологических обозначений явился тот факт, что даже термин «марксизм» употребляется в учебнике всего 4 раза, а «ленинизм» и того меньше — 2 раза (рис. 1.4.2).

Исторически основания духовного генезиса общества свя­зывались со становлением традиционных религий. Насколько фактор религиозной идентичности учтен в школьном учебни-

Рис. 1.4.2. Частота употребления наименования идеологий в тексте школьного учебника (по числу упоминаний)

ке, также отчасти выявляется посредством контент-анализа. Суммарно он представлен в тексте следующим образом: слово «религия» и ее производные употребляются 42 раза, «конфес­сия» — 8 раз, «церковь» — 28 раз, «монастырь» — 8 раз, «верую­щие» — 4 раза. Религиозная тема присутствует в том или ином объеме во всех главах учебника, за исключением гл. 3, относя­щейся к «брежневской эпохе».

Однако в данном случае повторилась ситуация с раскры­тием термина «идеология». При широкой номинальной пред­ставленности темы религии до обозначения конкретных кон­фессиональных идентификаторов дело доходит не так часто (рис. 1.4.3). Как и в случае с национальным вопросом, частота упоминаний представителей тех или иных конфессий совер­шенно не соотносится с удельным весом религий в структуре российского населения. Парадоксальным образом термины «ислам» и «мусульмане» употребляются в учебнике по истории России чаще, чем «православие» и «православные». Упомина-

Глава 1. Вариант школьного учебника — «История России, 1945—2007 гг...» ние других религиозных идентификаторов вообще насчитыва­ет единичные случаи.

Рис 1.4.3. Религиозные идентификаторы населения России в тексте школьного учебника (по частоте упоминаний)

Фактор государственного управления

Рассмотрение государственной политики традиционно со­ставляет лейтмотив курса изучения истории в школе. Достаточ­но сказать, что термин «государство» и его производные упо­требляются в тексте учебника 443 раза (т. е. чаще, чем на каждой странице, — всего страниц 367). Можно констатировать, что заложенная еще Н.М. Карамзиным традиция раскрытия исто­рии России как «истории государства российского» сохраня­ется и в современной учебной литературе. Термин «политика», выражающий деятельную роль государства, также превышает по частоте количество страниц учебника — 383 упоминания.

Применительно к лексемам, превосходящим по своей по­вторяемости численность страниц, целесообразно в рамках методики контент-анализа использование определений в каче-

стве парадигмальных. Однако именно парадигмальные слова учебника остались без соответствующей смысловой расшиф­ровки. Отсутствуют они в приводимом в качестве приложения словаре терминов^[229], в котором зато раскрываются такие поня­тия как, например, «нанотехнология», встречающееся в тексте лишь в единичном случае.

При неопределенности авторского понимания лексемы «государственная политика» обращает на себя внимание рез­кий диссонанс с ней по частоте употребления термина «управ­ление» — 57 упоминаний. Является ли управление одной из функций политики или управленческая и политическая сферы разъединены — на этот счет в современной политологии су­ществуют различные подходы. К какой из платформ полито­логического дискурса примыкают авторы, из текста учебника понять невозможно.

Однако сам факт контентного диссонанса лексем «полити­ка» и «управление» снижает значения качества политической деятельности. Слово политика присутствует в учебнике в боль­шом изобилии, а ее реальное качественное осмысление суще­ственно от установленной планки отстает. Если, судя по данным контент-анализа, на шесть политических решений приходится лишь одно управленческое, то политика соответствующего го­сударства должна быть признана крайне неэффективной.

В традиционной для отечественной историографии дихо­томии «государства» и «общества» безусловное предпочтение в учебнике отдается государству — 443:215. Следует, впрочем, признать, что государство в его широкой неинституциональ­ной трактовке включает в себя общественные структуры и по­тому прямое противопоставление их не может быть признано вполне корректным. Более точным было бы противопостав­лять обществу не «государство», а «власть». Но и при такой дифференциации контентное соотношение оказывается не в пользу общества — 260:215. Данная лексема в целом не жалу­ется в предложенной версии учебника. Даже «народ» является более предпочтительным термином для выражения социаль­ной общности 283:215.

Современное российское государство критикуется как из­вестно за диспаритет региональной развитости. Симптоматично констатировать, что диспаритет представленности центра и ре­гионов обнаруживается так же при изложении курса истории. Москва упоминается в тексте учебника 119 раз, Петербург (Ле­нинград) — 6 раз, все остальные города и населенные пункты Советского Союза и Российской Федерации — 54 раза. Столица играет в представленной версии истории более весомую роль, чем вся остальная Россия. Приходится, таким образом, констатиро­вать, что феномен российской диспаритетности имеет под собой определенную идейную платформу, преломляясь через характер цетроориентированной подачи исторического материала.

Образ государственного лидера в количественном изме­рении

Российский исторический процесс, характеризуется, как из­вестно, тенденциями автократизации. Персонифицированный ракурс восприятия власти имеет в этом плане применительно к России особо весомое значение. Определенные смысловые вы­воды в отношении преподнесения в учебнике национальных политических лидеров можно сделать на основании получен­ных контентным путем данных (рис. 1.4.4, 1.4.5).

Рис. 1.4.4. Частота упоминаний национальных политических лидеров

Рис. 1.4.5. Отношение частоты упоминаний национальных политических лидеров к сроку пребывания у власти

Чаще других упоминается в предложенной учебной версии имя И.В. Сталина. Упреки оппонентов о проведении авторами частичной сталинской реабилитации подтверждаются в дан­ном случае статистически. Как бы ни относились создатели учебника к И.В. Сталину, фактом является то положение, что именно он выступает самым упоминаемым героем истории России второй половины ХХ в. Такое положение особо дис­сонирует с советскими учебниками брежневской генерации, в которых упоминание И.В. Сталина было искусственно мини­мизировано.

Обращает на себя внимание сравнительно редкое, несоот- носимое с периодом нахождения у власти, употребление име­ни Л.И. Брежнева. На восемь лет (1945-1953 гг.) сталинского правления приходится 142 упоминания его имени, тогда как на 18 лет брежневского — только 47. Причина минимизации имени Л.И. Брежнева вероятно связывается с минимумом его практической деятельности, дефицитом значимых шагов, ко­торые могли бы быть внесены в анналы российской истории.

Н.С. Хрущев, М.С. Горбачев и Б.Н. Ельцин, несмотря на преимущественно негативную оценку авторами их историче­

ской роли, были, если судить по частоте упоминаний, более деятельны. Симптоматично отставание от них по указанно­му параметру не только Л.И. Брежнева, но и В.В. Путина. Что это — интеллигентская сдержанность в оценках современной власти или бренд брежневизма? В любом случае, данные кон­тента заставляют задуматься, много ли сделано в последние годы того, что можно было бы внести в учебник истории.

Феномен политического спектра

Динамику автократизма и степени насыщенности обще­ственной жизни в России недостаточно отображать только через частоту упоминаний национального политического ли­дера. Важно еще зафиксировать наличие равновесных фигур политического истеблишмента. Эти фигуры могут действо­вать в единой команде национального лидера или составлять оппозицию. Контент-анализ позволяет решить данную задачу посредством определения на шкале исторического времени степени ширины политического спектра. Критериями его по­строения служат:

а) число персоналий политических и государственных дея­телей, упоминаемых применительно к соответствующему периоду истории;

б) соотношение их суммарного упоминания с общим чис­лом упоминаний к длительности периода (рис. 1.4.6, 1.4.7, 1.4.8,1.4.9).

Распад государства в 1991 г. коррелирует с достижением максимума расширения политического спектра. Единственный раз за рассматриваемый промежуток исторического времени суммарный вес истеблишмента оказался выше веса националь­ного лидера. Надлом автократии явился если не причиной, то, во всяком случае, катализатором распадного процесса.

С другой стороны, минимизация политического спектра прямо соотносится с эпохой стагнации. Замирание политиче­ской жизни обернулось снижением динамики развития страны в целом. Опасным в этом смысле симптомом представляется тренд минимизации политического спектра в путинской Рос­сии. Политически страна в очередной раз замерла. Полученный

контентным путем такой вывод, впрочем, прямо расходится с реляционными выкладками учебника о бурном развитии со­временной России. Негативы максимизации и минимизации ширины политического спектра позволяют сформулировать вопрос о существовании некого спектрального оптимума устойчивости государства.

Рис. 1.4.6. Количество упоминаемых в школьном учебнике политических персон по периодам российской истории (каждая персона учитывается единожды)

Рис. 1.4.7. Отношение количества упоминаемых политических персон к длительности исторического периода

Рис. 1.4.8. Суммарное количество упоминаний представителей политической элиты и его соотношение с частотой упоминаний национального лидера по периодам российской истории

Рис. 1.4.9. Отношение суммарного количества упоминаний представителей политической элиты к длительности исторического периода

Посредством контент-анализа прослеживаются также внеш­неполитические ориентиры России и ее позиционирование в мире. Из зарубежных государств, как и следовало ожидать, значи­тельно чаще других упоминаются Соединенные Штаты Америки (338 раз). Американское направление внешней политики явля­лось на протяжении второй половины ХХ столетия, вне зависи­мости от того, что провозглашали советские и российские лиде­ры, наиважнейшим. Суммарный вес упоминаний США выше, чем у остальных государств «большой восьмерки», вместе взятых. Так что тезис о достигнутой в результате российской политики много­полярности мироустройства контентно не подтверждается.

Вторым по значимости для России идет германское направ­ление. Его роль особенно усиливается при суммарном под­счете частоты упоминаний ФРГ и ГДР (118 раз). ФРГ занимает первое место среди употребляемых в тексте учебника названий западноевропейских, а ГДР — второе среди восточноевропей­ских государств. Другие ведущие страны ЕС не менее чем вдвое уступают Германии. Это лишний раз доказывает сравнительно

невысокую самостоятельность их внешнеполитического кур­са во вторую половину ХХ в. Несколько удивляет низкая роль Франции, имевшей в своем историческом арсенале опыт суве­ренной голлистской траектории развития.

Контрастирующие различия в частоте упоминаний социа­листических стран обусловливаются включенностью их в ор­биту мировой политической борьбы. Этим объясняется, поче­му Венгрия (ввод советских войск 1956 г.), Чехословакия (ввод советских войск 1968 г.) и Польша (вероятность ввода совет­ских войск в начале 1980-х гг.) упоминаются в учебнике гораздо чаще чем, к примеру, Болгария или Румыния.

Позиционирующийся в роли претендента на мировое ли­дерство в современном мире Китай занимает, соответственно своему усилившемуся статусу, третью строчку в контентной иерархии стран (81 упоминание). Однако последовательного соотнесения геополитического положения держав с фиксаци­ей их исторической роли все-таки не прослеживается. Имея вторую по мощности экономику в современном мире, Япония упоминается в тексте учебника сравнительно редко (уступая, например, Израилю в два раза).

Сформулированной на уровне государственных лидеров РФ идеи выстраивания многополярной конфигурации мира представленный учебник не выявляет. Многополярность но­минирована, однако, не создано никаких оснований ее реаль­ного воплощения. Страны, находящиеся вне западного циви­лизационного ареала, имеют за исключением Китая, а также, по понятным причинам, Афганистана и Вьетнама, крайне низ­кий количественный вес.

В последние годы много говорится о перспективах фор­мирования альтернативной геополитической оси BRIC (Бра­зилия — Россия — Индия — Китай). Однако статус Индии и Бразилии в соответствующем российском учебнике никаким образом не отвечает данным намерениям. Традиционный со­ветский и российский партнер — Индия, история отношений с которой содержит массу информационных поводов для учеб­ной презентации, упоминается только 15 раз. Название же Бра­зилии вообще лишь однажды встречается в представленном

тексте. Другие субъекты «большой полупериферийной семер­ки» стран — Мексика, Индонезия, Пакистан — имеют близкий к нулевой отметке уровень представленности. Контентно не отражен геополитический потенциал сотрудничества России с Ираном (рис. 1.4.10).

Рис. 1.4.10. Частота упоминаний зарубежных государств в школьном учебнике истории

Российская внешняя политика, если судить по данным контент-анализа, по-прежнему, несмотря на содержательно не- подкрепленные декларации, определяется западнической пара­дигмой. Стоит ли говорить, что Запад обозначен гораздо чаще, чем какое-либо другое направление. Статистически Восток не составляет ему реальную альтернативу (рис. 1.4.11)

Рис. 1.4.11. Частота упоминаний стран света

Тот же западнический перекос обнаруживется при сравне­нии перечня континентальной идентификации. Он, ввиду со­впадения идентичности Америки, как континента и одного из государств, ограничивается Старым Светом. Европейское до­минирование данного перечня выглядит безусловным. Отста­вание Азии, не говоря уже о других континентах, имеет прин­ципиальный характер. Точка зрения об евразийской сущности России как равновесном европейском и азиатском ориентире в данном случае не подтверждается (рис. 1.4.12).

Международная политика в современном мире связана не только с институтами государств. На авансцену мировой поли­тической жизни все более ощутимо выходят различного рода корпорации. Чаще любой другой международной организации в учебнике упоминается НАТО. Показательно, что ООН от­стает от Северо-атлантического альянса более чем в два раза. Организация Объединенных Наций предстает в учебнике на

Рис. 1.4.12. Частота упоминаний международных организаций

уровне контентного веса одного из европейских государств (больше Франции, но меньше Великобритании). Такое поло­жение отражает ее реальную политическую девальвацию в со­временном мире. То же можно сказать и об СНГ, сравнительно низкая частота упоминаний которого отражает фактическое состояние декоративной организации (рис. 1.4.13).

Рис. 1.4.13. Частота упоминаний международных организаций

Посредством контент-анализа можно судить также о сте­пени значимости для РФ взаимоотношений с различными субъектами «ближнего зарубежья». В целом выстроенная по частоте упоминаний иерархическая шкала бывших республик СССР соотносится с реальной весомостью того или иного на­правления во внешней политике современной России. Клю­чевой характер для РФ проблемы взаимоотношений с Украи­ной подтверждается контентно. Прослеживается также особо значимая роль для Москвы казахстанского направления. Но вот значение Белоруссии, несмотря на различные реляции выстраивания российско-белорусского альянса, оказывается в контентном измерении не столь весомо. Отчасти это может служить индикатором отсутствия реальной заинтересован­ности властей в осуществлении интеграционного процесса. Продолжающаяся уже более десятилетия пробуксовка инте­грации России и Белоруссии заставляет считать данные кон­тента репрезентативными. Наоборот, за внешней прохладно­стью в отношениях с прибалтийскими государствами через методику контента вскрывается крайняя заинтересованность РФ в укреплении своих позиций в регионе Балтии. Совокуп­ные упоминания в учебнике республик Прибалтики имеет бо­лее весомое значение, чем стран Закавказья и Средней Азии (рис. 1.4.14).

Природа идеологии как таковой предполагает неизбежно конструирование образного видения исторических врагов и союзников. При сравнительной легкости использования ка­тегорий, связанных с союзом и дружбой, авторы обнаружи­вают определенную сдержанность при номинировании про­тивников. Идущее от горбачевских времен предубеждение против идентификации врагов и соперников России сказы­вается по настоящее время. Даже в представленной версии учебника, концептуально пересматривающего стереотипы планетарной толерантности, синдром «нового мышления» сохраняет на лингвистическом уровне свою актуальность (рис. 1.4.15).

Рис. 1.4.14. Частота упоминаний стран ближнего зарубежья

Рис. 1.4.15. Частота использования терминов, обозначающих степень толерантности — враждебности

Российский исторический процесс через показатели собы­тийной насыщенности

Событийная насыщенность определяется количеством событий, приходящихся на каждый из обозначенных исто­рических периодов. Ее динамику в истории России дает воз­можность проследить прилагаемая к тексту учебника хро­нологическая таблица при переводе ее в графический вид^[230](рис. 1.4.16, 1.4.17).

Рис. 1.4.16. Событийная насыщенность различных исторических периодов истории России 1945—2007 гг. (по хронологическому перечню)

По концентрации важнейших событий на высшей точке на­сыщенности оказался сталинский период. Далее событийная динамика выражалась трендом снижения, указывая на факти­ческое замирание политической жизни в России. Тревожным индикатором оказался минимум важных событий, пришед­шихся на путинский период. Конечно, отсутствие событий, а соответственно, перемен есть показатель стабильности. Но в то же время бессобытийность является также свидетельством от­сутствия качественного развития. В пересчете частоты важней­ших событий на временной интервал подтверждается, с одной

стороны, оценка современного состояния РФ. Прослеживают­ся в очередной раз параллели с брежневской бессобытийной эпохой. Но в то же время актуализируется проблема оптимума изменчивости на единицу временного интервала. Достигнутый в горбачевский период «второй пик» событийной насыщенно­сти обернулся в итоге государственным распадом. В отличие от периода 1940-х начала 1950-х гг. власть не смогла совладать с потоком событий.

Рис. 1.4.17. Отношение событийной насыщенности к длительности исторических интервалов (по хронологическому перечню)

Если хронологическая таблица предназначена для фикса­ции событий важнейших, т. е. приводящих к трансформации качественных состояний, то текст основной части учебника дает возможность на основании частоты упоминаемых дат ре­конструировать не столько качество, сколько масштабность событийного потока (рис. 1.4.18).

Советский Союз, как следует из приводимого ниже графика, развивался в режиме «десобытизации». За 40 лет от окончания войны до начала перестройки планка событийной активности снизилась в 8,5 раза. СССР как будто замер в ситуации безвре­менья. Грянувший с 1985 г. гром перемен имел для стагнировав­шей системы роковые последствия. За горбачевское семилетие частота событий возросла в 16,5 раз. СССР рухнул.

Рис. 1.4.18. Динамика событийной насыщенности истории России 1945—2007 гг. (по основному тексту учебника)

Тенденция некоторого событийного затухания первой поло­вины 1990-х гг. сменилась очередным подъемом в следующем пя­тилетии. Второй после 1991 г. пик в динамике событий пришелся на 2000 г. Сценарий распада СССР должен был, судя по фиксируе­мому тренду, повториться и в отношении Российской Федерации. Этого вероятно не произошло только по причине произошедшей пересменки на уровне высшей политической власти. И здесь бросается в глаза существенное различие показателей событий­ной насыщенности 2000-х гг., полученных по хронологической таблице (минимальный уровень) и основному тексту учебника (сохраняющаяся на всем протяжении сравнительно высокая ди­намика). Противоречия тут нет, напротив, отмеченный диссо­нанс позволяет констатировать весьма важную проблему. При имеющемся значительном масштабе событийного потока адек­ватного его параметрам управленческого реагирования со сто­роны власти не происходит. Количество важных исторических событий трансформационного содержания несопоставимо мало по отношению к общей динамике событийности. Это означает, что встающие перед современной Россией исторические вызовы остаются без должного ответа. А между тем планка этих вызо­

вов примерно такая же, какая имела место на момент заверше­ния Второй мировой войны. Пятьдесят лет назад ситуация была признана чрезвычайной. Авторами аргументированно обосно­вывается зависимость по отношению к ней факта включенности мобилизационных механизмов. Сейчас российские власти, судя по всему, особой обеспокоенности не испытывают.

Показательно выглядит сделанное по хронологическому перечню сопоставление событий, относимых к внешней и вну­тренней политике (рис. 1.4.19). Применительно к сталинско­му периоду обнаруживается внешнеполитическая доминанта. В дальнейшем тренд заключается в переориентации на рельсы внутренней политики. В постсталинское время она уже дву­кратно доминировала над внешнеполитическим направлени­ем. В горбачевский период этот разрыв выражался уже более чем троекратным преимуществом. И наконец, за всю историю РФ ни нашлось ни одного сколько бы то ни было значимого события, которое могло бы быть отнесено к внешнеполитиче­скому курсу государства.

Рис. 1.4.19. Соотношение событийности внешней и внутренней политики в различные периоды истории России 1945—2007 гг.

(по хронологическому перечню)

Интерпретировать данную динамику можно, конечно, ука­зав на целенаправленный переход от реализации имперских амбиций к удовлетворению потребностей собственных граж­дан. Но дело, очевидно, не в этом. Государство последовательно утрачивало на протяжении рассматриваемого исторического времени свой международный статус. Наиболее он был весом в послевоенный период. Далее происходила постепенная сда­ча советским государством своих геополитических позиций. Нулевой же уровень Российской Федерации указывает на от­сутствие реальных механизмов ее влияния на ситуацию в со­временном глобальном мире.

Количественный анализ применительно к задачам разви­вающего обучения

Как школьная дисциплина история предполагает решение не только задач собственно обучения, но также воспитания и интеллектуального развития. Методика контент-анализа по­зволяет дать оценку степени их реализации в представленной версии учебника. Лексем, ориентирующих учащегося на актив­ную познавательную деятельность, казалось бы, содержится в тексте довольно много. Но в большинстве своем это термины, задающие общую рефлексию восприятия текста (рис. 1.4.20).

Терминологический ряд данного типа представлен лексема­ми «проблема», «вопрос», «задача», «задание». Они составляют первый уровень познавательного процесса, на котором уча­щийся только приглашается проделать некую мыслительную операцию. Хуже обстоит дело с номинированием самих логи­ческих операций. Зачастую при постановке задачи не вполне ясно, какие результаты должны быть в итоге получены. Во вся­ком случае, при сопоставлении частоты использования терми­нологического аппарата первого и второго уровня обнаружи­вается тенденция деконкретизации заданий.

Терминологический аппарат логики оказывается совер­шенно не востребованным. Так, слово «анализ» используется в учебнике исключительно как обозначение мыслительной опе­рации вообще, но не декомпозиции целого на части. Лексема «синтез» и вовсе отсутствует в любом ее употреблении. Уди­вительно, что только 12 раз во всем тексте учебника использу-

Термины 1-го уровня

Термины 2-го уровня

Термины 3-го уровня

Рис. 1.4.20. Частота использования терминов, выражающих познавательную деятельность

ется необходимое, казалось бы, для учебной литературы слово «понятие». Несколько большее предпочтение отдается менее обязывающему в плане смыслового раскрытия слову «термин». Как можно вообще осуществлять процесс обучения при игно­рировании какого бы то ни было понятийного аппарата, оста­ется загадкой.

Не в этом ли нигилистическом отношении к дефинициям следует искать причину ставшей нарицательной «понятийной расхлябанности» гуманитаристики? Общенаучному правилу, заключающемуся в предварении любого исследования раскры­тием используемых в нем базовых понятий, в гуманитарных курсах, как выясняется, школьников попросту не учат.

Наконец третий уровень познавательного процесса, связан­ный с выбором конкретного инструментария решения сфор­мулированных прежде задач, оказывается и вовсе минимизи­рован. Наука, как известно, невозможна без специфических научных методов. Несмотря на это, слово «метод» встречается в тексте учебника только в 16 случаях. Неизвестна оказывается для учащихся система факторного анализа. Само слово «фак­тор» фиксируется только 11 раз, да и то вне значения в смысле причинной связи.

Ни разу во всем тексте не был употреблен термин «мето­дология». Методологическая подготовка, игравшая существен­ную роль в советской школе, оказалась в современных средних учебных заведениях России предельно минимизирована. Дан­ные контент-анализа указывают, таким образом, на справедли­вость адресуемых российской исторической науке постсовет­ского периода упреков в дефиците методологии.

В советских учебниках базовой категорией историческо­го процесса выступала «формация». Отказ от формационной схемы истории не привел к выдвижению новой схематической модели. В современном историографическом дискурсе в на­правлении целостного моделирования исторического процесса доминируют цивилизационный подход и теория модерниза­ции. Ни тот, ни другой концепт не оказался востребован. Тер­мин «модернизация» употребляется в учебнике только семь раз, «цивилизация» — и того меньше: четыре раза. Прилагаемый к

основному содержанию книги четырехстраничный терминоло­гический словарь не содержит ни одного понятия, отражающе­го модель или стадии исторического развития. Зато там имеют­ся такие, вероятно, важные с точки зрения авторов, термины, как «лимитчики» и, конечно же, «суверенная демократия».

Впрочем, не решившись остановиться на том или ином методологическом подходе, авторский коллектив оказался в определенной мере заложником политической ситуации. Ме­тодология школьного учебника истории связана напрямую с идеологией государства. Чтобы провозгласить школьникам су­ществование особой русской (или российской) цивилизации, требуется соответствующее позиционирование на высшем го­сударственном уровне. Пока это позиционирование отсутству­ет. Единственный же на фоне этой идейной пустыни каким-то образом напоминающий идеологию выдвинутый помощником президента концепт «суверенной демократии» авторы вполне добросовестно имплементировали в содержание курса. Всего слово «суверенитет» и производные от него прилагательные употребляются в учебнике 56 раз, фонетически перекликаясь с выдвижением соответствующего концепта.

Научное знание, как известно, содержит в себе наряду с эм­пирическим еще и теоретический пласт. Без наличия теории никакая наука не состоится. Удивительно, что слово «теория» только трижды используется во всем тексте учебника. Правда его фактическое отсутствие отчасти компенсируется лексемой «концепция» — 18 раз. Но все равно для учебника, претендую­щего на реализацию принципов развивающего обучения, та­кой частоты использования терминов, выражающих высших уровень познавательной деятельности, явно недостаточно.

Количественный анализ применительно к задачам воспи­тания

В безусловную заслугу авторам учебника можно поставить ориентированность его содержания на решение воспитатель­ных задач. Однако контент-анализ позволяет выявить имею­щиеся здесь перекосы между различными составными компо­нентами.

Судя по числу упоминаний слова «труд» и его произво­дных — 111 раз, — тема трудового воспитания представлена в учебнике наиболее широко. Несмотря на общую концептуаль­ную канву реабилитации прошлого лингвистически, акценти­рованная реализация задач патриотического воспитания уда­лась в гораздо меньшей мере. Слово «патриот» (патриотизм) используется в учебнике только в четырех случаях. Недоста­точно применяются слова, связанные с сакрализованным от­ношением к собственной стране — «Родина» — 11 раз и «От­ечество» (без прилагательного «отечественная», относимого преимущественно к ВОВ) — 10 раз. Зато явно сменился ракурс подачи образа российского государства. Сравнительно частое использование термина «держава» придает ему определенный ореол сакральности.

Соответствующий абзац учебника посвящен, естественно, новому демографическому курсу России. Однако речь в нем идет исключительно о материальном стимулировании. От за­дач семейного воспитания учебник, по сути, устранился. Тер­мин «семья» если и используется в тексте, то главным образом в статистическом, а не в духовно-нравственном значении. Сло­во «дети» встречается только в шести случаях. Отношения род­ства, служащие основанием формирования семейных связей, терминологически вообще не представлены.

Вряд ли возможно говорить, что авторы ставили перед со­бой задачи осуществления религиозного воспитания. Религия и церковь хотя и оцениваются позитивно, но с отстраненных позиций, будучи выведенными на задний план повествования. Соответственно, и термины, выражающие религиозные чув­ства и настроения, фактически не используются.

Задачи эстетического воспитания традиционно решаются в учебниках истории за счет разделов, посвященных культуре. Частота использования терминов, отражающих различные на­правления культурной деятельности, указывает на представ­ленность темы эстетики и в рассматриваемом тексте. Однако искусство, как и любое другое художественное творчество, да­леко не всегда вызывает воспитательный эффект. В этой связи обращает на себя внимание крайне незначительное употребле­

ние в учебнике собственно эстетических категорий. Показа­тельно, что базовое для эстетики понятие «красота» встречает­ся в нем лишь однажды.

Социальное воспитание традиционно занимало одно из центральных мест в советской педагогической системе. Ка­залось бы, имея в виду тот факт, что положение о России как «социальном государстве» представлено в Конституции РФ, следовало ожидать его дальнейшего развития в современной школе. Однако данное направление воспитательной деятель­ности оказалось, по существу, свернуто.

Характерно, что термин «свобода» встречается в представ­ленном учебнике в 10 раз чаще термина «равенство». Что же до третьей составляющей знаменитой формулы Великой фран­цузской революции — «братства», то в анализируемом тексте она вообще не встречается.

В настоящее время ведется активный диспут на предмет того, какое из понятий — «справедливость» или «гуманизм» — должно стать определяющим в раскрытии сущности «социаль­ного государства». Однако в представленном учебнике исполь­зование как того, так и другого сведено к минимуму — лишь восемь случаев применения.

Повышенное внимание советская школа уделяла формиро­ванию среди подростков чувства интернационализма и, надо признать, добилась в этом несомненных успехов. По уровню этнической конфликтогенности она существенно уступала средним учебным заведениям многих западных стран. Одна­ко в настоящее время в России масштабы конфликтов на на­циональной почве в молодежной среде все более возрастают. Известны многочисленные прецеденты участия школьников в преступлениях различной тяжести, совершенных по мотивам национальной или расовой ненависти. Возрождение традиций интернационального воспитания в школе представляется, та­ким образом, крайне насущной необходимостью. «Интерна­циональное» не следует путать с «интернационалистским», тем более с «космополитическим». При внешне схожем звучании термины означают прямо противоположные смысловые кон­цепты. Речь идет о дружбе и толерантности между народами, а

Глава 1. Вариант школьного учебника — «История России, 1945—2007 гг...» не об отказе от собственной идентичности и собственных тра­диций.

Несмотря на казавшуюся востребованность, термин «ин­тернационал», будучи девять раз использован на страницах учебника, имеет фактически во всех случаях негативное зна­чение. В отношении к советскому времени он неизменно упо­требляется в кавычках, что указывает на внутреннюю фаль­шивость его содержания. Применительно же к современному периоду истории России вводится новая лексическая конструк­ция — «террористический интернационал». Она, очевидно, так понравилась авторам, что те сочли возможным четырежды использовать ее в тексте. «Пролетарский интернационал» сме­нился, таким образом, на «террористический интернационал» (рис. 1.4.21).

Данные контент-анализа позволяют, таким образом, утверждать, что целевые установки образовательного процес­са в представленном учебнике в должной мере реализованы не были. Это не означает, что они реализовались в других учебных изданиях. Само применение количественных методов оценки школьных учебников выглядит, в крайнем случае, не менее эф­фективным, чем традиционная система рецензирования. Ре­цензенты почти всегда ангажированы и не могут зачастую оце­нить соответствующую книгу беспристрастно. Круг историков узок, и корпоративные связи зачастую играют в нем ключевую роль. Количественная методика сводит до минимума субъек­тивизм выносимой оценки.

Практику контент-анализа, очевидно, следует при надлежа­щей методической разработке закрепить нормативно в каче­стве обязательной процедуры для учебной литературы и ряда квалификационных исследований.

***

Поток критики, вызвавший на себя выход школьного учеб­ника «История России, 1945-2007 гг.», в свете проведенного ис­следовательского анализа становится вполне понятным. В цен­ностном отношении он действительно разрывает с подходами предшествующей генерации либерально-ориентированной

178

Рис. 1.4.21. Частота использования терминов, выражающих решение воспитательных задач обучения

Глава 1. Вариант школьного учебника — «История России, 1945—2007 гг...» учебной литературы. Очевидным является стремление авто­ров занять государственнические позиции оценки историче­ских явлений. Однако последовательно и эффективно реали­зовать эту линию авторскому коллективу не удалось. По ряду вопросов, таких, как, к примеру, экономическая политика, была сохранена приверженность ряду устойчивых либераль­ных стереотипов. Одним из основных препятствий в реали­зации творческого замысла явилось отсутствие должной ме­тодологии и методики формирования школьного учебника по истории. Традиционный повествовательный, фактологический подход формирования учебного текста оборачивается отсут­ствием целостного, концептуального видения исторического процесса. Вместе с тем, обозначая свое стремление выступить с государственнических позиций, авторы явились заложника­ми отсутствия такой позиции у самого государства. Без фор­мирования государственной идеологии (национальной идеи) попытки создания национально-ориентированного учебника будут обречены на неуспех.