Эстония

Для того чтобы убедиться, что демонтаж памятника, по­священного советским солдатам в Таллинне, не является слу­чайностью, достаточно обратиться к содержанию эстонских школьных учебников по истории.

Могут возразить, что свобода издательской деятельности находится вне зоны воздействия демократических государств. Признавая в целом справедливость такой формулировки, сле­дует вместе с тем указать на то, что речь в данном случае идет не о свободном рынке книжной продукции, а об учебниках для школ, рекомендованных официально на уровне соответствую­щих правительственных органов. Свобода авторского видения проявляет себя в данном случае наряду с официальной пози­цией государства.

Содержание эстонских исторических учебников находится под пристальным вниманием правительства суверенной ре­спублики. Сам премьер-министр Эстонии (1992-1994, 1999­2002 гг.), реформатор монетаристского толка, историк Март Лаар фигурирует в качестве составителя учебной школьной литературы. Ему принадлежит, в частности, авторство одного из наиболее растиражированных учебников по истории для школьников 5 класса. Либерально-реформаторские взгляды премьера (реформы в Эстонии в период его премьерства осу­ществлялись под девизом «plats puhtaks!» — «очистим место»), а также членство в националистической партии Исамаалийт

(«Союз Отечества») не могли не быть имплементированы в исторический курс^[337].

Традиционно начало этногенеза эстонского этноса относят к рубежу X-XI вв. Однако такая датировка могла бы означать уступку русским по критерию древности рода.

В качестве реперных точек русско-эстонских взаимоотно­шений рассматривается следующая череда исторических собы­тий и явлений. Ливонская война, Северная война, приведшая к вхождению Эстонии в состав России, переход в XIX в. части эстонского населения из лютеранства в православие, период ак­тивной русификации эстонского края, датируемый последней четвертью XIX — началом XX в., борьба эстонского народа за го­сударственную независимость в условиях революции и граждан­ской войны, большевистский путч в Эстонии 1 декабря 1924 г., пакт Молотова-Риббентропа с последующей после него совет­ской оккупацией Эстонии, участие эстонцев в боевых действиях Второй мировой войны, главным образом, на стороне вермахта, национально-освободительное движение и инакомыслие в пе­риод существования Эстонской ССР, эскалация напряженности во взаимоотношениях между Республикой Эстония и Россий­ской Федерацией, включая акцентированное внимание к войне в Чечне. Очевидна тенденциозность подборки представленных в эстонских учебниках событий, выстроенных в цепь событий перманентного русско-эстонского конфликта^[338].

В формировании исторического образа страны крайне важна исходная хронологическая точка. В школьных учебных

Школьный учебник истории и государственная политика курсах большинства бывших постсоветских республик первые упоминания о взаимоотношениях местного населения с рус­скими излагаются в формате этнического конфликта. Задается, таким образом, общее конфликтогенное направление воспри­ятия России. В эстонских учебниках, например, события пре­подносятся как некая прямая линия, идущая от образования древнерусского государства к последовавшим за ним походам Ярослава Мудрого против эстов и взятию в 1050 г.

Традиционно в советских (а теперь и российских) школь­ных учебниках события в балтийском регионе начала XIII в. освещались через призму совместной борьбы русского народа и народов Прибалтики против шведской и немецкой агрес­сии. Теперь русских «уволили» из союзников древних эстов и зачисляют в общий перечень внешних агрессоров (агрессия с Востока). «В войну, — сухо, на эстонский манер, излагает­ся хронология событий в учебнике М. Лаара, — вмешались также русские, которые стремились получить свою добычу в Эстонии. Они организовали несколько грабительских походов и осадили при этом городища Отепяэ в Уганди и Варбола в Харьюмаа»^[339].

Однако для формирования национального самосознания требуются великие победы. И вот уже строчкой ниже сооб­щается об ответном походе на Русь эстов и взятии ими само­го Пскова. Но если русские князья являлись противниками эстов, то как объяснить многочисленные факты их помощи последним (а фактически заступничества) в борьбе с кресто­носцами? Эстонские учебники объясняют это политическим коварством русских. «Иногда, — оговариваются авторы учеб­ника, — Русь предлагала помощь, но это была палка о двух концах, поскольку ценой за помощь было признание власти русских»^[340]. Слово «иногда» в вышеприведенной цитате весь­ма симптоматично. Посредством его использования форми-

Глава 2. Школьный учебник истории как политический феномен руется представление о преобладании конфликтной стороны русско-эстонских отношений при редких случаях союзниче­ского взаимодействия.

В определении грабительского характера Ливонской войны позиция эстонского учебника принципиально не расходится с российскими оценками. Однако на фоне всеобщей жестокости подчеркивается особое жестокосердие именно русских войск. При этом слабо завуалированные симпатии демонстрируются в адрес Швеции^[341].

Еще более акцентированно выражены прошведские пози­ции авторов эстонских учебников применительно к эпохе Се­верной войны. Произошедший в результате нее переход Эсто­нии в российское управление оценивается как однозначное зло. Россия, утверждают эстонские историки, восстановила в Прибалтике упраздненное в ней к тому времени прогрессив­ными шведами крепостное право. Правда авторам приходит­ся при этом признать, что сама система шведского управления краем была оставлена Петром I без изменений. Объяснение факта управленческой преемственности обнаруживается, во- первых, в демонстрации Россией перед Западом ненасильствен­ного характера присоединения Эстляндии и Финляндии и, во-вторых, в кадровой бюрократической кооптации местной, прибалтийско-немецкой элиты, образованного населения. «Царь, — резюмируются итоги Северной войны в учебнике по истории Эстонии, — не ошибся в своих расчетах. Для эстонцев это означало восстановление крепостного права на целое сто­летие. Кроме того, Северная война стоила Эстонии жизней по меньшей мере 200 000 человек, т. е. половины населения Распространенное в российской и советской исторической ли­тературе утверждение о том, что благодаря присоединению к России для Эстонии начался 200-летний период мирного раз­вития, является жестоким преувеличением. Прежде всего, это циничное утверждение: мы освободились от нападений рус-

ских, поскольку покорились им! И кроме того, такое утвержде­ние неверно, потому, что Россия вела бесконечные войны, ко­торые затрагивали также Эстонию или отражались на здешних условиях»^[342]. Характерна в приведенном фрагменте полеми­ка, ведомая на страницах учебника, в отношении российской историографии. Учебный материал излагается в данном случае не сам по себе, а в полемической привязке к позициям и оцен­кам исторической науки в России.

Дефицит великих побед последующей эстонской истории компенсируется следующим нетривиальным образом. Пред­метом гордости служит полуанекдотический рассказ о двух эстонских крестьянах, поколотивших самого А.В.

В качестве проявления политики русификации эстонско­го края рассматривается в ряде учебников происходивший в 1840-е гг. массовый переход значительной части эстонцев из лютеранства в православие. Именно так трактуется данный процесс в учебнике, созданном под руководством бывше­го премьер-министра Эстонии М. Лаара. Тот факт, что смена конфессиональной принадлежности имела для эстонцев пре­имущественно антинемецкую направленность, в современной эстонской литературе в целом нивелируется. Между тем этни­ческая дифференциация в Эстонии в девятнадцатом столетии фактически совпадала с классовым делением. Помещиками в Эстляндии являлись главным образом немцы, тогда как эстон­цы относились преимущественно к категории крестьянского населения. Немецкая идентичность подразумевала принад­лежность к евангелической церкви. Переход в православие под

защиту РПЦ означал для эстонцев возможность частичного ослабления помещичьего гнета^[344].

Характерно, что лютеранство характеризуется в целом в канве эстонской истории со знаком «плюс», тогда как правосла­вие — со знаком «минус». Между тем конфессиональная струк­тура современной Эстонии обнаруживает наличие лютеранско- православного паритета: 13,6% евангелических лютеран и 12,8% православных. Однозначность поддержки в религиозном споре одной из сторон может быть квалифицирована, таким образом, в качестве классического прозелитизма^[345].

Период с начала 1880-х по 1905 г. оценивается как время особо активной русификации Эстонии. Устранение различий в рамках губернского администрирования прибалтийского края с другими областями России характеризуется как прямая угро­за самосохранению эстонцев в качестве особой нации.

Сложная дилемма встала перед создателями эстонской исторической школьной литературы в отношении оценки большевистской революции. С одной стороны, именно боль­шевики, подписывая Тартуский мирный договор, впервые обе­спечили институционализацию суверенного эстонского госу­дарства. С другой — «демократическое» позиционирование должно было выражаться в подчеркнутом антибольшевизме. Выход был найден в нивелировке значения Тартуского мира для эстонской государственности.

«Тартуский мирный договор, — указывается в учебнике для гимназий 1999 г., — по праву называли свидетельством о рождении Эстонской республики. Однако было бы ошибоч­ным считать, что государственность Эстонии основана толь­ко и прежде всего на этом одном, хотя и очень существенном договоре. В истории не было ни одного вечно действующего договора. Для того, чтобы какой-то договор действовал, нуж­

но все же, чтобы обе стороны его придерживались. Советский Союз нарушил позже целый ряд условий Тартуского мирного договора, а в 1939-1940 гг. и вовсе его растоптал. Российская Федерация в наши дни также не считает этот договор для себя обязывающим. Право эстонцев на свое государство основыва­ется на более постоянной основе, чем тартуский мирный дого­вор, т. е. на естественном и неотъемлемом праве каждого наро­да на самоопределение в пределах своей исконной территории Только мы сами вправе принимать решение относитель­но существования или прекращения существования нашего государства»^[346].

Первая попытка советизации Эстонии датируется собы­тиями неудавшегося государственного переворота 1 декабря 1924 г. Однозначно, как факт, не требующий доказательств, ее инициатором определяется коминтерновское руководство. Как открытая советская агрессия трактуется вступление Эстонии в состав СССР летом 1940 г. Подчеркивается нелегитимность, несмотря на санкционирование со стороны эстонского зако­нодательного собрания, данной акции. Проводится мысль о тоталитарном сходстве коммунистического режима в СССР и фашистского — в Германии. Впрочем, все же признается, что «победа Гитлера была бы для человечества более страшным не­счастьем, чем победа Сталина»^[347].

Дальнейшее нахождение Эстонии в составе СССР характе­ризуется словами «массовые репрессии», «миграции», «загряз­нение окружающей среды», «русификация». Имеющие место реальные достижения этого периода отделяются от советско­го государства. Экономика Эстонской ССР, полагают авторы учебников, развивалась вопреки командно-административной системе Советского Союза. Достижения же в сфере культуры относятся исключительно на счет движения сопротивления.

Война в Чечне интерпретируется в школьных учебниках большинства бывших союзных республик СССР как реани­мация традиционного российского империализма. Принци­пиально не отличается в этом отношении и эстонская учебная

литература. Допускается впрочем, оговорка об угрозах для свободного мира мусульманского фундаментализма. России же ставится в вину использование исламской карты для при­крытия своих агрессивных намерений перед Западом^[348].

Интерес, проявляемый эстонцами к вооруженному кон­фликту в Чечне, вызывает особое недоумение. Каким, казалось бы образом, события на Северном Кавказе могут составлять предмет обучения истории эстонских школьников? Однако при анализе всего исторического школьного курса этому интере­су находится вполне определенное объяснение. Война в Чечне преподносится как индикатор империалистической сущности России, преемственности новой российской власти в этом от­ношении ко всем прежним режимам, как коммунистическому, так и царскому. Любая Россия, следует понимать из эстонских учебников, вне зависимости от ее политического формата, будь она монархическая, советская и даже демократическая, пред­ставляет потенциальную угрозу для суверенитета Эстонии^[349].