<<
>>

§ 1. Крестьянское землепользование

(основные историографические и типологические аспекты вопроса)

В дореволюционной отечественной литературе вопрос о земельных распорядках в русской деревне был подчинен более общей проблеме — происхождения сельской общины, которую в более чем полувековом ожесточенном мучительном споре так и не смогла разрешить буржуазная наука214. Эта проблема была решена советской марксистской исторической наукой, но до настоящего времени сохраняют значение предпринимавшиеся во второй половине XIX — начале XX в.

попытки определить существо земельно-общинных распорядков, проследить и выявить причины их эволюции. Имевшийся актовый материал и этнографические наблюдения второй половины XIX в. способствовали особому вниманию, которое было уделено в это время исследователями землепользованию северорусской и сибирской деревни. Их наблюдения и выявленный фактический материал имели существенное значение для теоретических попыток дать обобщающую характеристику эволюции общинного землепользования. Главным образом из-за недоступности вотчинных архивов, находившихся в то время в частном владении, исследования, посвященные крестьянскому землепользованию в центральной части России в XVI — первой половине XIX в., имели более частный характер.

Само собой разумеется, что исследования, посвященные общинному землепользованию, отражали теоретические взгляды их авторов на историю сельской общины в целом. Так, в середине XIX в. идеологом «государственной школы» Б. Н. Чичериным было выдвинуто положение о позднем возникновении передельной общины, преемственно якобы не связанной с предшествовавшими общинными формами и учрежденной государственной властью в XVIII в. в связи с введением подушного обложения. Отрицая в принципе право крестьян на землю, Б. Н. Чичерин доказывал, что крестьянство наделялось землей государством и помещиками215. Точка зрения Б. Н. Чичерина была поддержана другими представителями «государственной школы» (В. И. Сергеевич, М. А. Дьяконов и др.) и оказала влияние па ряд ученых либерально-народнического направления. В частности, В. Якушины, не принимавший точку зрения Б. Н. Чичерина и полагавший, что происхождение общины следует объяснять экономическими и сельскохозяйственными условиями жизни деревни, в специальном исследовании, посвященном истории поземельной политики в России216, все крестьянское землепользование в XVIII — XIX вв. тем не менее подчинял только законодательной деятельности правительства и доказывал, что оно постоянно заботилось о состоянии поземельного надела крестьянства и, в частности, «о действительном обеспечении душевого надела за помещичьими крестьянами» 217. При таком подходе к истории общинного землепользования вопрос об обычно-правовых нормах, отражавших земельные распорядки внутри деревни, разумеется, исключался.

Более плодотворно подходили к проблеме исследователи, рассматривавшие историю общины в ракурсе эволюционной смены форм землепользования. Не без доли иронии Д. Я. Самоквасов, прослеживая судьбы общинного крестьянского землевладения в новгородских землях с древних времен, писал, что община у разных групп крестьян (поместных, оброчных и тяглых, удельных, государственных) «представляла собой настолько обычное явление в земледельческой массе русского народа, что его не замечали законодатель и русские ученые до времени, когда западноевропейский ученый, барон Гакстгаузен, остановился с удивлением пред этой оригинальной для него, неизвестной ныне западноевропейским государствам формой землевладения» 218.

Исследователи северорусской деревни доказывали существование там на разных этапах истории различных форм землепользования (А. Лалош, П. П. Иванов, П. А. Соколовский, С. Щепотьев, А. Я. Ефименко, М. М. Богословский, М. Островская). Одни из них объясняли специфику этих форм хозяйственными условиями жизни и изменением в деревне общественных отношений, другие отводили государственному воздействию на формы земельных отношений в деревне роль ускоряющего фактора. Трудами прежде всего

А. А. Кауфмана был введен в научный оборот большой материал, характеризовавший землепользование сибирской деревни. На его основе автор доказывал, что общинно-уравнительная форма в принципе представляла собой явление позднее, вызванное прежде всего прогрессирующим земельным «утеснением» ®. Труды этих исследователей показали разнообразие форм крестьянского землепользования и способствовали появлению теоретических обобщений.

Одна из попыток такого обобщения принадлежала крупному русскому буржуазному историку и социологу М. М. Ковалевскому.

В своей схеме последовательной естественноисторической смены первобытных стадий человеческого общества с коллективными формами собственности М. Ковалевский доказывал, что исходной точкой генезиса сельской общины является родовая община в. В поисках аргументации положения о развитии права собственности из общинного владения он обращался и к трудам своих современников, русских ученых (А. Я. Ефименко, С. А. Ще- потьев, Г. Н. Потанин и др.), занимавшихся исследованием землепользования северорусских крестьян. Опираясь на их наблюдения, М. Ковалевский писал, что история северного крестьянства подтверждает одно из основных положений его схемы, а именно — о самопроизвольном развитии сельской общины в процессе распада семейной общины. Он подчеркивал, что в силу необходимости коллективной расчистки земель крестьяне объединялись в сельские общины и считали всю необработанную землю, относящуюся к их селениям, «общинной», находящейся в их совместном владении, ревниво оберегая права каждого хозяйства на причитающуюся ему долю земли219. Такое подворно-наследственное владение М. Ковалевский рассматривал как один из этапов развития сельской общины. В дальнейшем, по его мысли, в результате продаж и обменов этих долей, а также новых расчисток равенство в земельном обеспечении утрачивалось; возникало противоречие между владельцами крупных и мелких долей, которое при исчезновении запаса свободной, никем не занятой земли при- принуждало к единственному выходу — введению уравнительной разверстки. В результате появилась новая организация землепользования — равенство наделов, которое по мере роста населения удерживалось путем уже периодически повторявшихся переделов пашен и лугови. Такое самопроизвольное возникновение сельской общины как следствие разложения общины семейной М. Ковалевский усматривал также в южнорусских областях с XVI—XVII вв.220 и допускал его существование у центральнорусского крестьянства. Материалы об общинном землепользовании у незакрепощенного русского крестьянства на Севере привлекали внимание М. М. Ковалевского как аргумент в борьбе с западноевропейскими учеными и отечественными сторонниками Б. Н. Чичерина, доказывавшими искусственное насаждение сельской общины феодалами при закрепощении крестьян; «...необходимо, по крайней мере, доказать,—писал М. М. Ковалевский,—что только у крепостных существовало пользование общинной землей, что никогда, ни в эпоху феодализма, ни до нее подобного порядка не было в свободных общинах» 1а.

В итоге он приходил к существенному выводу, что «сельская община, основанная на периодическом переделе земли, вовсе не является архаической формой землевладения, а представляет собой, напротив того, форму сравнительно позднего происхождения»221. М. М. Ковалевский полагал, что в эпоху феодализма изменение социального состояния крестьянства не повлияло на его земельное хозяйство и землепользование общин. По его мнению, это объяснялось тем, что государство «сочло нужным требовать от феодального владельца обязательного оставления в руках крестьян определенной части общинного леса и общинных пастбищ» 222. Подчеркивая социально приниженное положение в феодальную эпоху крестьянства, М. М. Ковалевский тем не менее доказывал, что «феодализм не привел к разложению сельской общины, он только изменил ее характер, и из свободной, какой она была вначале, община сделалась крепостной. Крестьянин сохранил пользование своей землей, он остался общинником, каким он был в предшествующую эпоху; совершенно изменилось только его личное положение, и его общинные права должны были подчиниться требованиям службы и платежей, которые возложил на него его сеньор» 1в. М. М. Ковалевский писал: «Несмотря на полное закрепощение крестьян уже при последних Рюриковичах, сохранились периодические переделы и система обмена участками, как и бесплатный выпас скота и пользование общинными лесами и пастбищами» <7. Правда, он отмечал «разлагающее влияние крепостного права» на «общественный строй» русского крестьянства223, но отнюдь не конкретизировал, в чем оно проявлялось. Окончательное разложение сельской общины (прекращение переделов и переход наделов в частную собственность) М. М. Ковалевский целиком относил к эпохе буржуазных отношений224, но и в этом случае полагал, что хранителем сельской общины могло по-прежпему оказаться государство. Фактически этой идеей М. М. Ковалевский завершал свою книгу «Очерк происхождения и развития семьи и собственности» 225.

Таким образом, по схеме М. М. Ковалевского, передельный механизм общинного землепользования был явлением относительно поздним, сменившим подворно-наследственное владение и возникшим до закрепощения крестьян в России, которое не повлияло на уже установившуюся форму землепользования.

Другая попытка проследить в исторической перспективе эволюцию земельных обычно-правовых форм в России была предпринята Ф. Щербиной. Эту эволюцию он попытался связать с особенностями истории культивации земель в разных климатических зонах европейской части страны — Севера, Центра и Юга. Ф. Щербина считал, что формы землепользования и экономические отношения определялись прежде всего принципами обычного права, которые были выработаны народом иа основе исторической жизни и опыта, а природа (топография, почвы, климат, флора и фауна) и история страны как факторы внешние, придавали этим отношениям лишь определенные формы226. Естественные условия России, по его мнению, составляли ту канву, по которой русский земледе-. лец-общинник выводил «оригинальные узоры», исходя из своего основного, «трудового», начала и принципа «общей солидарности» 227. В своей эволюционной схеме первую фазу земельного права он видел в повсеместно распространенном обычае свободной заимки. Этот обычай, по утверждению Ф. Щербины, сам по себе не способствовал образованию частной земельной собственности, ибо был подчинен контролю самобытно развившихся общинных союзов (волостей). Обычай свободной заимки господствовал в экономической жизни Народа вплоть до начала XVII в. Когда право свободного выбора земель приходило в столкновение с общинными интересами, под давлением «трудового» фактора и «общественной солидарности» обычай заимки трансформировался в более сложный акт, и община начинала регулировать культивирование пустопорожних земель и их периодические переделы228. «Переход от широкой, ничем не стесняемой практики обычая (свободной заимки.— В. А.) к полнейшему подчинению его общинному началу был делом лишь органического развития общинно-земельных отношений, а не следствием произвола или каких-либо регламентаций, лежавших вне сферы народного обычного права» 229,— писал Ф. Щербина. В Центральной России, где, по его мнению, до XVI в. продолжала господствовать волостная община, с этого времени начался процесс ее разложения, обусловливавшийся ростом населения и «осложнением государственной жизни»; в результате государственно-фискального и административного влияния на общинную жизнь стали образовываться разнообразные деревенские общинно-земельные формы» 230. «Внешнее», т. е. государственное, влияние Ф. Щербина усматривал лишь в разрушении общин-волостей в центральных областях и идеалистически полагал, что на разных этапах истории русский крестьянин неуклонно руководствовался общинно-земельными правовыми нормами, целиком исходя из потребностей своей жизни.

С иных позиций к истории общины и возникновению передельной формы как определенной стадии ее развития подошел Н. П. Павлов-Сильванский. С большой долей уверенности можно считать, что па его взглядах о стадиальности истории общины и, в частности, о позднем появлении ее передельной формы отразилось влияние А. А. Кауфмана и других исследователей сибирского землепользования второй половины XIX в., доказывавших на примерах «живой истории» сибирской действительности, что общинно-уравнительное землепользование развивалось под влиянием прогрессирующего земельного «утеснения» как формы, последовательно возникшей в общем ряду естественной эволюционной смены порядка землепользования231.

Н. П. Павлов-Сильванский в своей схеме феодальной истории России основное внимание уделил процессу насильственного подчинения ранее свободпой общины крупному землевладению (боярщине), захвату феодалами важнейших ее функций; в общине и боярщине он усматривал два основных элемента государственного устройства в средние века. Хорошо известно, что Н. П. Павлов- Сильванский историю России расчленял на три последовательно сменявшихся этапа —до XII в. господство общины, с XIII до середины XVI в.— господство боярщины, с XVI до начала XIX в.— сословное государство. В рамках этой схемы Н. П. Павлов-Сильванский прослеживал обычно-правовые основы крестьянского землевладения. Следуя за исследователями сибирской общины, он видел в вольном захвате первоначальную форму землепользования, которая под давлепием усиливавшейся территориальной власти общины сменялась захватом ограниченным или вовсе уничтожалась, а земледелец терял право свободного земельного распоряжения232. II. II. Павлов-Сильванский безоговорочно настаивал на том, что земля, освоенная по праву захвата, являлась источником полной собственности. Появление крестьянской земельной собственности как результата захвата Н. П. Павлов- Сильванский относил еще к временам Киевской Руси2в. При сгущении населения община устанавливала ограничения в захвате земель. Свободные земли могли быть заняты только с разрешения волостной общины233. По мере усиления личных связей домохозяев, а вместе с тем и территориальной власти общин «земли связывались в одно целое, в территорию союза-общины. Кроме земель, освоенных отдельными хозяевами, в территорию эту включалось и много незанятых земель... Эта высшая территориальная власть союза, общины или мира, лежащая над правом частной собственности, с течением времени все усиливается. Сначала она ничем не стесняет частных собственников в их наследственных нравах иа земли и в их новых заимках по праву вольного захвата. Затем, во имя общего блага союза, она ограничивает это право захвата, усиливаясь в отношении незанятых земель, а на следующей ступени налагает некоторое ограничение и иа занятые земли, посягая на право собственности. Из этих ограничений сначала захвата, затем собственности и вырастает высшее ограничение собственности, проявляющееся в общем переделе земель»,—формулировал свое понимание эволюции землевладения и землепользования Н. П. Павлов-Сильванский234.

Таким образом, главной причиной происхождения общинно- уравнительного землевладения оставалось земельное «утеснение» и, как его следствие, правотворчество общины. При этом прямой связи между изменением порядка землепользования и наступлением на общину боярщины он не усматривал, хотя констатировал, что «средневековые крупные земледельцы, подчиняя своей власти общины, прежде всего накладывали свою тяжелую руку на общинные угодья, леса, поля и другие земли» 235. Несмотря на это, как подчеркивал II. П. Павлов-Сильванский, обычное право в эпоху «средних веков» господствовало, и внутри вотчин мирское самоуправление неизменно сохранялось, как бы ни были придавлены частновладельческие общины господской рукой. Только в период «сословной монархии», по его представлению, «правотворческая сила власти» становилась определяющей силой236.

По логике предложенной Н. П. Павловым-Сильванским схемы, общий передел земель как этап «высшего ограничения собственности» должен был проявиться в период «господства» общины, т. е. до XII в. Однако данными о таких переделах Н. П. Павлов- Сильванский не располагал; не известны они исторической науке до сих пор. Он сам признавал, что в Московском княжестве переделы лишь изредко появлялись в XIV в., но «отодвигать их возникновение дальше, к XIII веку, уже очень трудно, если принять во внимание решающие условия колонизации»237 и земельное «утеснение» как необходимые условия возникновения переделов. Поэтому тезис о высшем развитии общинного начала до XII в. йротиворечил конкретному материалу, свидетельствовавшему о действенности обычного права, которое в свою очередь даже в период «сословного государства» проявляло себя в практике крестьянского землепользования. Если при общей формулировке своей схемы Н. П. Павлов-Сильванский исходил из представления о земельном «утеснении» как основной причины переделов, то, рассматривая конкретный материал XVII и последующих веков, он по-разному объяснял их возникновение, отдавая дань «сильному воздействию правительства» ка государственных землях на Севере и в Сибири и «вотчинного права» па землях владельческих238. При этом, по мнению II. П. Павлова-Сильванского, прослеживалась тесная связь земельного уравнения с уравнением податным, в котором «главное значение для крестьян имеет пе уравнение выгод пользования землей, а уравнение податного бремени» 239. На передельном этапе Н. П. Павлов-Сильванский завершал рассмотрение обычно-правового крестьянского земельного распорядка и не считал нужным вдаваться в подробности крестьянского передельного землепользования в крепостной вотчине.

Автор другой обобщающей схемы развития общинного землепользования — К. Р. Качоровский в отличие от Н. П. Павлова- Сильванского стремился доказать, что захват земли таил в себе «корень коллективного владения» зв, а победа личного или общинного начала по мере сгущения населения зависела от деятельности государства. В России, по мнению К. Р. Качоровского, государство передало в той или иной степени свое право земельной собственности общинам, которые начали усиливаться и вытеснять личное начало240. К. Р. Качоровский полагал, что образование общины определялось сокращением земельного фонда у крестьянства. При многоземелье наблюдалось дообщинное захватное землевладение, по мере роста населения и сокращения земельных площадей развивалось общинное право241 и наступало регулирование земельных захватов. Община начинала распоряжаться выморочными участками, укоренялся общинный отвод земли с правом пользования, но не владения, а с наступлением земельной тесноты он из постоянного превращался во времеиный, при систематическом перераспределении земли242. Этот процесс К. Р. Качоровский трактовал как закономерную трансформацию земельного владения, происходившую под влиянием одних лишь естественно-экономических условий (возрастание населения, сокращение размеров землевладения), почти вне зависимости от социально-законодательного и административного воздействия243. «Итак, сгущение населения необходимо и оно уже достаточно, чтобы крестьянское землевладение из неограниченного семейнозахватного трансформировалось через ограниченно-захватное и общинно-отводное в общинно-передельное»,—писал он244. Эта трансформация, в процессе которой в борьбе много- и малоземельных крестьян одерживала победу основная их масса, рас

сматривавшая землю как общее достояние и в своем миропонимании руководствовавшаяся принципом права на труд245, «представляет чистую или почти чистую внутриобщинную эволюцию обычного крестьянского нрава» и. Дальнейшее развитие общинного самосознания крестьянства К. Р. Качоровский подчинял влиянию государственного и социального фактора. «Установлением государственной собственности иа все земли и началом междуволост- ного межевания оно (государство.—Д. Л.) как бы не дало расти побегам личной земельной собственности и тем облегчило и ускорило разрастание общинного права» 246,— писал он. Разрабатывая свою схему, К. Р. Качоровский пытался уловить своеобразие земельной трансформации у разных групп крестьянства. У государственного крестьянства, но его мнению, установившееся общинное передельное уравнение растворялось затем в ревизской разверстке; он даже допускал у них искусственное, государственное насаждение общины ревизиями247. Не менее противоречиво К. Р. Качоровский трактовал обычно-правовые нормы землепользования у крепостных крестьян. Общину у них он считал искусственной формой, при которой крестьяне «вовсе не знали, строго говоря, никаких мало-мальских самостоятельных общих уравнительных переделов» 4в, все земельные распределения осуществлялись по воле помещика, и ни один росток обычного крестьянского права пробиться не мог248. В крепостной деревне царствовало представление о «ревизской душе», и «ревизское право» препятствовало установлению уравнительно-передельной системы, а крепостное состояние отвращало крестьян от общинного землепользования 4в.

К. Р. Качоровский видел в русской крестьянской земельной общине самые разнообразные, причем несоизмеримые формы и трансформации, «для которых не может быть одной общей формулы закона причинности как для прошлого и настоящего, так и для будущего»249. Закономерность трансформации земельных форм и их существования была в конце концов К. Р. Качоровским подчинена «политическим условиям». Йменно они, по его мнению, с одной стороны, допускали существование у государственных и удельных крестьян, у казачества и в «инородческой» среде крестьянской общины с развитым обычным правом, а с другой — придавали землевладению помещичьих крестьян в большей степени государственно-юридический, а не обычно-правовой статус250. Тем самым крепостному крестьянству вне какой-либо связи с его историческими судьбами вообще отказывалось в обычпо-правовых нормах, регулировавших внутренпюю жизнь деревни. Поэтому судить о принципах землепользования в крепостной позднефеодальной русской деревне по объемистому труду К. Р. Качоров- ского затруднительно. Можно лишь догадываться о том, что в ней существовал подворный принцип, коль скоро, по утверждению автора, крестьяне после их освобождения от крепостной зависимости в 1861 г. следовали именно ему в своем внутридеревенском землеустройстве 251. В результате основная идея К. Р. Качоровского о естественности возникповения земелыю-коллективистической психологии крестьянства не распространялась на его крепостную массу, а сложение у него общинно-передельного землепользования относилось им уже к пореформенному времени252.

Наконец, еще один сторонник позднего возникновения земельно-передельного механизма Н. Огановский концентрировал внимание именно на крепостной русской деревне. Основная его идея заключалась в том, чтобы представить нивелировку земельного распределения в деревне как нормальный тип аграрной эволюции253. Этот, по его мнению, определявший эволюцию процесс он пытался доказать анализом форм крестьянского землепользования в среде преимущественно крепостного крестьянства, привлекая для сравнения северную деревню и поселення южнорусских однодворцев в «московскую эпоху» (ХУ I—XVII вв.) ив «крепостной России» (XVIII — первой половины XIX в.). Схема Н. Ооновского сводилась к следующему. В «московскую эпоху» развитие крепостного права он не без основания считал основным фактом в ^истории центральнорусского крестьянства, следствием чего был распад волостных общин на сельские, границы которых определялись размерами поместий. По аналогии с северорусской деревней он считал, что в волостных общинах Центральной России господствовала захватная форма землепользования. По мере распада волостных общин на сельские в последних упрочивалось индивидуальное подворное землепользование. Сельские общины даже в условиях крепостного права по своему усмотрению устанавливали земельные распорядки. По мере развития «прожиточных» крестьян основная масса крестьянства начинала стремиться к ограничению их землевладения и добиваться установления уравнительных переделов. В результате совершалась трансформация общины из захватной, т. е. существовавшей на подворном праве, в уравнительную. По мнению Н. Огановского, для такого перехода были необходимы два условия: 1) развитие паровой зерновой системы полеводства с трехпольным севооборотом как результат «сгущения» населения и ограничения земельных ресурсов; 2) укрупнение поселений, в которых могла возникнуть потребность в равномерном распределении земли. Такая организация передельного механизма по паям, дворам, тяглам, «по силе» возникала уже в XVI в.254 В XVIII —первой половине XIX в.

в результате недостатка угодий среди крестьян всех категорий Центральной России земельная нивелировка усиливалась и воплощалась н общинно-передельном механизме с более или менее уравнительным "землепользованием255. По мнению Н. Огановского, передельная община явилась продуктом «самостоятельного стремления крестьян к более уравнительному распределению земли, стремления, проявившегося под влиянием усилившейся земельной тесноты и истощения почв» йв; и помещики, и правительство старались не вмешиваться в поземельные дела крестьян (например, ревизиями), которые регулировали их по обычному нраву, исходя из принципа трудовой потягольной разверстки Ь7.

Таким образом, эволюция обычного крестьянского земельного права, по схеме Н. Огановского, протекала от ограничения неурегулированного захвата, смененного разверсткой по дворам (по их «силе»), до тягловой разверстки, получившей распространение в XVII —первой половине XVIII в. Последующий, по мысли Н. Огановского, этап земельно-общинной трансформации — землепользование по потребительскому типу намечался в течение XVIII —начале XIX в. лишь у оброчных и государственных крестьян; в барщинной же деревне помещики «задавили свободное творчество» общины256; коренные переделы, зависевшие от воли помещиков, были редки, с усилением малоземелья они вовсе прекращались, а тягло в свою очередь превращалось в «недвижимый участок».

Таким образом, в конце концов Н. Огановский трансформацию обычно-правовых основ землепользования у разных групп крестьянства ставил в зависимость от форм феодальной зависимости крестьян.

В более ограниченных хронологических рамках рассматривал различные формы общинного землепользования в XVIII в.

В. И. Семевский. На большом фактическом материале В. И. Се- мевский попытался проследить судьбы этих форм в разных областях страны. Следуя своим народническим воззрениям, он явно отдавал предпочтение общинному землевладению с переделами, которое, по его мнению, было наиболее желательно для крестьянства в его хозяйственной жизни257. Будучи последовательным сторонником естественного происхождения общины, В. И. Семевский считал, что ее эволюционное развитие происходило именно в сторону передельной формы. Так, на Севере, где у черносошных крестьян община существовала в XV—XVI вв. без переделов, в дальнейшем свободное обращение земли вело к имущественному неравенству, и основная масса крестьянства в борьбе с богатыми элементами сама стала искать в XVIII в. у правительства за_конодательного утверждения одинакового обеспечения землей. В результате вплоть до первой половины XIX в. там происходил переход к передельной форме как путем самодеятельности самих общин, так и под давлением правительства*0. По утверждению

В. И. Семевского, во второй половине XVIII — первой половине XIX в. правительственная деятельность оказывала «полезное влияние на распространение общинного землевладения с переделами земли от центра России к ее окраинам... дело правительства состояло в том, что оно подмечало созревающую народную необходимость и, по крайней мере относительно черносошных крестьян, содействовало ее удовлетворению (хотя и впадало иногда при этом в ошибки), помогая таким образом распространению центрального типа общины к окраинам России. Но оно таким образом только ускоряло процесс, который и без того завершился бы переходом к новому типу общины или даже к новой форме землевладения» в1.

Таким образом, переход к передельной форме землепользования у северорусского крестьянства представлялся В. И. Семев- скому явлением естественным, ускорявшимся внутридеревенскими социальными процессами и поддерживаемым правительством, которое смотрело на эту форму «как на главное условие уравнительного и спокойного пользования землей членами крестьянской общины» 62.

Процесс установления передельного землевладения в Центральной России В. И. Семевский не рассматривал. Он лишь констатировал давнее существование этой формы, ее очевидное преобладание в середине XVIII в. у различных групп крестьян (помещичьих, государственных, дворцовых и экономических) и их? приверженность к ней63. Вскользь В. И. Семевский отмечал, что помещики при всем своем самовластии весьма редко уничтожали передельное землевладение; только в барщинных имениях они «имели значительное влияние на общинное пользование землей» и даже вводили подворное владение64.

Иной акцент характеру крестьянского землевладения в России в XVIII в. придавал А. Васильчиков. Доказывая «исконность» и национальную специфичность мирской организации в среде русского народа, А. Васильчиков даже в период, по его же периодизации, «полной неволи» крестьянства (XVIII в.— 1861 г.) усматривал только в «подмосковном крае» строгий контроль помещиков над общинами. Вне этого края землевладение частновладельческих крестьян было «неограниченным и самовольным»65. Мирской быт, по его мнению, фактически основывался на праве поземельной собственности". «Наш русский мир имеет в виду не общее владение и пользование, а, напротив, общее право на надел каждого домохозяина отдельным участком земли»в7,— писал А. Ва- сильчиков. Поэтому переделы миром избегались или производились крайне редко, от ревизии до ревизии в целях уравнения тягла, а если наблюдалось их частое бытование, то это было «неотвратимым последствием помещичьей эксплуатации», как результат наложения тягла на каждого возможного работника68.

Как ни парадоксально, но по существу в трактовке вопроса о происхождении передельной формы землепользования ближе к сторонникам ее искусственного, нежели естественно-эволюционного происхождения стояла А. Я. Ефименко. Она полагала, что перед деревней, в которой разлагались родовые начала, было два пути: утверждение подворного владения или передельного порядка, который мог наступить в случае «отобрания у деревенских совладельцев их вековых и, конечно, высоко ценимых ими прав полной, хотя и условно понимаемой собственности иа деревенскую землю». Последний вариант, осуществившийся в конце концов на Севере и в Центре России, был возможен, когда «верховный собственник земли — государство — непосредственно ли, как это имело место на Севере, или посредством помещичьей власти, как в Средней России, предъявит свои права на землю и, так сказать, конфискует в свою пользу исторически сложившиеся и фактически признаваемые им до сих пор права крестьян» 69. Близко к этой точке зрения стояла М. Островская. Она писала, что происхождение общинного землевладения на Севере лишь косвенно связано с дозяйственными организациями населения; параллельно с разложением складничества «шла выработка понятий о нормах земельных наделов для государевых жильцов»70; таким образом первостепенное значение в данном процессе М. Островской придавалось тяглу.

Еще более прямолинейно о роли правительства высказался

В. И. Сергеевич. Он считал, что подушная подать, введенная при Петре I, «коренным образом» изменила порядки крестьянского землепользования в северорусской деревне. По его мнению, после введения этой подати крестьяне, до того владевшие землей на личном, но не общинном праве, сами пришли к мысли о равен- ственном разделе земли, так как проявилось «вопиющее неравенство податной тягости»; против этого возражали только обеспеченные крестьяне, но правительство пошло навстречу основной массе крестьянства — межевой инструкцией 1754 г. отменило право личного распоряжения землей и ее наследование, а к 1781 г.

санкционировало введение переделов, что привело к образованию общинного землевладения 7‘.

Столь различная трактовка причин, определявших формы крестьянского землевладения, объяснялась крайне противоречивым подходом в русской буржуазной исторической пауке к происхождению и существу сельской общины258. Буржуазная и мелкобуржуазная историческая мысль в России не дошла до понимания сельской общины как явления, подверженного на протяжении всей своей истории изменениям под влиянием социально-экономических процессов, протекавших в обществе. Общим, органическим для всей буржуазной исторической мысли пороком было прежде всего непонимание процесса происхождения частной собственности и игнорирование социального фактора при анализе причин смены форм сельского землепользования. Трансформация этих форм объяснялась прежде всего демографическим «сгущением» и вытекавшим из него «земельным утеснением» либо правительственно-административным давлением. Тем не менее сами попытки проследить и объяснить изменения земельных деревенских распорядков представляют существенную значимость для исследования прежде всего типологии сельской общины на разных этапах ее истории, а также обычно-правовых норм, обусловливавших стойкость существования тех или иных внутриобщинных поземельных отношений среди крестьян и тем самым влиявших на аграрную историю страны. С историографической точки зрения эти попытки были безусловным шагом вперед в преодолении сла- вяпофпльских воззрений о неизменности на протяжении веков существа сельской общины как нравственного союза, характерного для русского народа. Для большинства исследователей было типично стремление установить определенную этапность в развитии форм землепользования, причем представители эволюционного направления исходили из мысли об однолинейности этого развития. Анализируя источники, они улавливали повсеместное бытование в крестьянской среде до XVI в. подворного владения. Разумеется, вопрос о подворном владении имеет принципиальное значение, коль скоро его бытование характеризует степень и возможность распорядительности землей дворохозяином, а отсюда и этап развития сельской общины и ее дуализма. Однако относительно правовых норм, определявших земельное подворное держание крестьянина, взгляды расходились, что, конечно, объяснялось разным пониманием пе столько истории общины, сколько более общей проблемы — истории собственности. Н. П. Павлов-Сильванский допускал наличие крестьянской собственности на землю, которая подавлялась общиной, Н. Огановский — паличие нодвор- ного прана, К. 1\ Качоровский, с оговорками,— «личного начала», а Ф. Щербина рассматривал правовые нормы в рамках общинной крестьянской психологии.

Передельный общинный механизм признавался отнюдь не первоначальной формой земельных отношений, причем его возникновение относилось, хотя и но-разному, но в целом к позднему периоду истории крестьянства — XVI—XVIII вв. Этот вывод подтверждался выявленным материалом о подворном крестьянском землепользовании на черносошном Севере, в Сибири и на белорусских и украипских землях259.

Сложение передельного механизма объяснялось но-разному (внутренняя деятельность общины, эволюционная смена порядка землепользования, воздействие государствегіной и помещичьей власти). М. М. Ковалевский, в частности, полагал, что переделы, хотя и были явлением поздним, но возникли до установления крепостного нрава, которое, по его мнению, не повлияло на формы крестьянского землепользования. К. Р. Качоровский, наоборот, настаивал иа том, что в среде крепостного крестьянства формы землепользования определялись помещиками. Во всех этих спорах наличие передельной системы лишь констатировалось, но никто подробно ие исследовал ни ее механизма, ни его составных частей.

* * *

В советской исторической науке проблема сельской общины, ее происхождения и исторических судеб рассматривалась прежде всего в социальном аспекте. Правда, далеко не на всех этапах развития советская историческая наука уделяла должное внимание этой проблематике, что имело свои последствия как для изучения истории общины, так и обычного права. Вплоть до настоящего времени огромное внимание уделялось проблеме генезиса феодализма на Руси, и в этой связи затрагивались вопросы о судьбах сельской общины и крестьянском землепользовании. Однако обобщающих исследований, посвященных формам крестьянского землепользования на протяжении всей феодальной эпохи, не было.

Б. Д. Греков, намечая процесс эволюции русской общины в Киевской Руси, концентрировал внимание на ее социальном разложении уже в то время — имущественном неравенстве общинников, выходе бедняков из общины под гнетом общинных обязанностей и пополнении ими барской челяди; он констатировал, что члены общипы вели свое индивидуальное хозяйство, «с нсрвона- чально периодическим, а затем окончательным переделом пахотной земли и лугов» 260. Доказывая, что древнерусская община — вервь XI—XII вв.—уже на ранней стадии процесса феодализации играла страдательную роль, Б. Д. Греков писал, что все же «огромная масса сельского населения в это время еще не испытала этой участи (т. е. не попала в личпую зависимость.— В. Л.) и продолжала жить свободно под защитой своих общип» 261, но тем не менее «под влиянием частной собственности на землю сильно изменила свою структуру» 7в. Это изменение, по мысли Б. Д. Грекова, заключалось в том, что индивидуальное крестьянское хозяйство становилось единицей обложения и попадало под сильное воздействие государства (платило подати, несло военную и многие натуральные повинности)262. В дальнейшем, по мысли Б. Д. Грекова, возникновение вотчины и ее развитие до XV в. сыграло решающую роль в истории сельского населения, в результате чего определилась грань между классом привилегированных земледельцев и массой сельского населения, продолжавшего жить в своих общинах. С захватом феодалами значительной части общинной земли и установлением зависимости от вотчины значительная часть земледельцев вынуждена была покинуть общину и перейти под юрисдикцию вотчины263. В схеме Б. Д. Грекова существенным представляется тезис о сохранении общины не только у черносошных, но и попавших во владельную зависимость крестьян. При этом, вовсе не упоминая о каких-либо правах крестьян в их внутриобщинной жизни, Б. Д. Греков делал акцент на влиянии образующейся феодальной собственности на состояние общины, что, как можно понять, выразилось в появлении индивидуального хозяйства, ранее неизвестного родовой общине, и «вымывании» из нее бедняков. Логика этой схемы нарушалась констатацией появления впутри общины переделов пахотной и луговой земли. Причинная обусловленность этого явления и его характера оставалась без объяснения за неимением данных об организации и жизни общины264.

К еще более раннему времени — IX—X вв. (и вовсе не случайно) — начало разложения сельской общины отпосил С. В. Юшков. Если Б. Д. Греков допускал длительность существования общины, несмотря, по его мнению, на ее разложение, то С. В. Юшков ставил в прямую зависимость интенсивность процесса общинного разложения от генезиса феодальных отношений и финансово-административной деятельности государственной власти — киевских князей. С. В. Юшков альтернативно полагал, что при переходе к классовому обществу сельская община как этап общественного строя становилась анахронизмом и должна была разложиться, что началось еще в дофеодальный период265. Специфичность генезиса русского феодализма С. В. Юшков усматривал в том, что феодализм в Киепской Руси «возникает в результате разложения родо-племенпых отношений, в частности — сельской общины», сначала путем медленной экспроприации земель общинников элементами, возникшими внутри самой общины, затем князьями, дружинниками и церковью266. При подобном подходе к истории сельской общины ни Б. Д. Греков, ни тем более С. В. Юшков нри всем различии их взглядов не затрагивали вопрос об обычно-правовых нормах землепользования, бытовавших внутри общины. В результате создавалось впечатление, что прослеживаемый много веков спустя земелыю-передельный механизм — не что иное, как анахронизм, сохранившийся со времен разложения общины. Справедливости ради следует отметить, что в дальнейшем и другие ученые, изучая проблему феодальной собственности в России, обходили вопрос о значении обычно-правовых норм общинного землевладения в общей системе феодализма. Так, JI. В. Черепнин в исследованиях, посвященных становлению и развитию феодализма на Руси, обращаясь к истории общины, развивал высказывавшиеся еще Б. Д‘. Грековым положения о разложении общины в процессе становления феодальных отношений. В этом отношении показательна сама постановка вопроса, отразившаяся в заголовке первого же параграфа исследования JI. В. Черепнина «Вотчинное право на Руси XIV— XV вв.» — «Крестьянин-аллодист — исторический предшественник вотчинника-феодала»267. В этой работе, несмотря на скудость источников, JI. В. Черепнин попытался проследить складывание землевладения светских феодалов в процессе трансформации крестьянского аллода в боярскую вотчину-сеньорию. JI. В. Черепнин признавал древнерусского крестьянина XII в. аллодистом, обладавшим при подворном владении угодьями правом распоряжения своей собственностью268. «Возникновение аллодов как отчуждаемой частной собственности открывало путь дальнейшему социальному расслоению общины и появлению на одном полюсе лиц, имеющих условия для эксплуатации чужого труда, на другом — людей, лишенных средств производства и попадающих в зависимость от земельных собственников. Иначе говоря, создавались предпосылки роста феодальных вотчин. Сочетание же двух процессов — «окняжения» территории соседских общин и выделения из среды общинников аллодов порождает тот статус «черных волостей», который хорошо известен из документов XIV—

XV вв.,— «земля черная великого князя моей деревии» 269. Доказывая, что «черные земли» становились собственностью феодального государства, JI. В. Черепнин не уделял внимания судьбам сельской общины на владельческих землях, а потому вопрос не только о ее статусе, но и о самом существовании, тем более в позднейшее время, оставался открытым.

Н. Е. Носов прослеживал историю общины до XVI в. как процесс ее разложения. По его мнению, «древнерусская сельская община (вервь), базирующаяся па общинной земельной собственности, перестала существовать как социальный организм в основном еще в домонгольский период; часть общинных земель была захвачена феодалами и „обоярена44, часть же сохранилась, но образовала уже иные социально-территориальные объединения — черные миры (волости, погосты, станы) крестьян-аллодистов»270. С XIII в. «реальной базой волостного землевладения (как и самих черных волостей) все в большей степени становится не общинная, а частная собственность черных крестьян на занимаемые ими земли»8в, причём в XVI в. черная волость сохраняла лишь административные права «на занимаемые ею земли, находящиеся как в частной собственности крестьян (в основном), так и в их общем пользовании (луга, леса, пастбища)» 271.

Своеобразным ответом на возникавшие при таком подходе к истории сельской общины вопросы о ее дальнейшей судьбе* в частности в поместных и вотчинных владениях, было выступление JI. Б. Алаева. В общетеоретическом плане им было предложено рассматривать возникновение разных типов общины в зависимости от конкретных условий, от факторов ее разлагающих или консолидирующих272. «Итак, теоретические представления о ходе эволюции сельской общины, когда она становится элементом классового общества, нуждаются в дополнительной разработке. Всестороннее влияние окружающей среды на общину нередко приводит к смене тенденций разложения тенденцией усиления и расширения ее деятельности» 273,— писал Л. Б. Алаев; далее он конкретизировал свою мысль: «Территориально-этнические варианты сельских соседских общин могут принципиально отличаться друг от друга происхождением, социальной структурой, направлением эволюции. Возникает задача создания типологии этих вариантов на баэе конкретного изучения воздействия на общину природных, демографических, экономических, социальных, правовых и этнических факторов» 274. Множественность этих факторов и их своеобразие, но мнению Л. Г>. Алаева, определяло и историю русской общины: «Путь, который прошла русская община в средние века и новое время, является уникальным, а потому и объяснения его должны быть специфическими. Их надо искать в особенностях (социальных, экономических, а может быть, и политических) России. Это не значит, что внешние по отпошению к общине факторы обязательно были решающими. Возможности самостоятельного социального творчества народных масс даже в условиях политического и экономического господства чуждой им силы пе следует преуменьшать» 275.

Применительно к России Л. Б. Алаев, ссылаясь на позднее возникновение передельной формы, считал возможным говорить о том, что община прошла путь от «союза частных собственников до организации, подчинившей себе и даже отменившей частную собственность на землю» 276, о торжестве, хотя и временном, даже в условиях классового общества, общинного землевладения над частным277. Таким образом, «российский вариант» эволюции общины Л. Б. Алаев рассматривает как эволюцию от частной к общинной собственности крестьянина на землю, фактически повторяя точку зрения Н. П. Павлова-Сильванского. В другой своей, чуть более ранней работе Л. Б. Алаев более прямолинейно полагал, что передельная форма, появившаяся в XVII—XVIII вв., могла представлять собой «возрождение» общины278.

Иначе к истории общинного землевладения в России подходил М. О. Косвен. Рассматривая сельскую общину как последний этап первобытнообщинного строя, форму сельского быта, существовавшую в том или ином состоянии у всех народов, при дуалистическом сочетании частной и общинной собственности, М. О. Косвен считал, что сельская община «стойко сохранялась в условиях даже развитого классового строя, причем она, естественно, глубоко проникалась классовыми чертами» 9\ При этой стойкости община в своих нормах землепользования прошла определенный путь развития — от частной собственности на усадебную и пахотную землю и коллективной общинной собственности на сенокосы, выгоны, пастбища и разные угодья к разделу большей части земель в частное владение, так что в общем владении оставались только угодья279. В критическом примечании к труду М. Ковалевского «Очерк происхождения и развития семьи и собственности» М. О. Косвен, следуя своим представлениям об этапах истории семьи, следующим образом характеризовал эволюцию общинного землепользования: «Соседская община, образовавшаяся из родовой и состоящая из больших семей, так сказать, наследует от родовой общины начало равенства в землепользовании и существовавший там искони порядок периодических переделов родовой земли. В дальнейшем в соседской общине в условиях растущего недостатка свободных земель в связи с происходящей общественной дифференциацией и в силу неравномерного роста отдельных семей создается неравенство наделов, причем все время идет борьба древнего принципа равенства и нового развивающегося частнособственнического начала. Отсюда переделы становятся все более затрудненными, и попытки провести в сказанной борьбе уравнительность все менее достигают цели. Растущие в соседской общине классовые силы оказываются всегда сильнее, и настоящей „уравнительности44 никогда не достигается. Наконец, иное дело представляет собой окончательный раздел земли в соседской общине, происходящий уже в распаде самой соседской общины, состоявшей на данном этапе, как было сказано, преимущественно из малых семей, и потому происходящий между этими последними» 9\ В России же, по мнению М. О. Косвена, наблюдались наиболее архаические нормы: «Замечательной особенностью русской соседской общины, сохранявшейся вплоть до начала XX века, было то, что в ней и пахотная земля оставалась общинной, подвергаясь периодическим переделам,— порядок, именовавшийся в русской литературе „уравнительным землепользованием44»99. Одним из коренных принципов соседской общины было объединение «всех соседей, связанных коллективным, общинным владением всей территорией как самого села, так в особенности окружающих село земель, полей, лугов, выгонов, леса и прочих угодий» ". М. О. Косвен допускал, что внутри сельской общины в «более отдаленном» от XVIII и XIX вв. времени могли существовать патронимические владения, в которых наделы земли «подвергались в общем порядке, свойственном общинному землевладению и землепользованию, периодическим переделам», а менее интенсивно используемые наделы —лес и иные угодья — оставались в общем пользовании патронимии (выти) 10°. Поэтому сви- детелктва Русской Пр&пды, Полицкого статута и материалов русского происхождения XVI—XIX вв. об общинном землепользовании М. О. Косвен связывал с патронимическими и даже родовыми реликтами (право выкупа надела, предпочтительной покупки земли, земельного наследования). Таким образом, переделы признавались М. О. Кос во ном постоянно существовавшим архаическим элементом общинного землепользования в России.

Распространяя данные о землепользовании конца XIX — начала XX в. на всю историю русской общины, С. Д. Сказкин также видел ее характерную особенность в том, что она «на всем протяжении своего существования сохранила принцип- периодического уравнительного передела...» 280.

Возросший к 1970-м годам интерес к истории сельской общины способствовал появлению общих схем последовательного ее развития в период феодализма. Так, в 1972 г. Ю. Г. Алексеев иа XIV сессии межреспубликанского симпозиума по аграрной истории Восточной Европы предложил по сути дела четырехэтапную схему исторического развития сельской общины до эпохи капитализма; предфеодальный период — община как территориальный союз свободных равноправных аллодистов на разных стадиях развития аллода или на разных стадиях его разложения; община в период раннего феодализма как территориально-административный союз непривилегированных аллодистов, противостоящая привилегированной земельной собственности феодала; «наряду со „свободной44 крестьянской общиной в этот период возникает и существует зависимая община на землях феодальной вотчины»; наконец, «крепостническая община», представлявшая собой союз мелких, с конца XVI в. закрепощенных держателей,в живших на земле феодала при специфически новых условиях землепользования — искусственно созданном безземельи и переделах281. При очевидном стремлении проследить историю общины как неизменно сохранявшегося института, по в зависимости от социально-экономических этапов развития феодального общества, приобретавшего новые черты, к сожалению, в тезисах своего доклада Ю. Г. Алексеев ограниченно отразил специфичность форм общины на разных этапах ее существования и их причинную обусловленность.

Другая схема трансформации сельской общипы, неизменно существовавшей в средневековье, была предложена В. Ф. Инки- ным в исследовании, посвященном общинному строю в Галицком Прикарпатье вплоть до XVIII в. При территориально-локальном подходе В. Ф. Ипкин ставил широкую задачу обосновать «общность путей развития украинской, великорусской и в целом восточноевропейской общины» 282 и охарактеризовать этапы существования поземельных крестьянских союзов. В. Ф. Викин стремился показать, что специфические черты этих этапов определялись целым рядом обстоятельств социального, хозяйственного и демографического характера. Сущность экономического дуализма общины заключалась, по ого мнению, в сочетании дедичного (родового) права на дворовый участок с продолжающей его полосой земли с общинным нравом на остальные земли общественного, заимочного или подворно-передельного пользования. С утверждением нолевых систем земледелия и разграблением земель феодалами волостная община трансформировалась в сельскую общину двух видов — долевую и подворную. При усилении несоответствия между дедичным правом и принципом распределения земли по труду возникали земельно-передельные тенденции в форме частичных гюравнений, кот/орые представлялись первым этапом на пути возникновения собственно земельно-передельной общины. В дальнейшем этот тип общины развивался под давлением целого ряда причин как общего свойства, так и специфических для Галичины. К ним В. Ф. Инкин относил дальнейшую экспроприацию общинных лугов и пастбищ и нарушение необходимых пропорций между земледелием и скотоводством, рост феодального гнета, невозможность интенсификации земледелия в условиях барщинно-фольвар- кового режима, относительную перенаселенность, качественную дифференцированность земельного фонда и рост дефицита хороших земель, сословную замкнутость общины283. При этом

В. Ф. Инкип доказывал, что при нехватке земли общинная уравнительность в конце концов могла взять верх, но дедичное право проявляло огромную стойкость, почему всеобщие, регулярные и равенственные переделы, отражавшие полное поглощение дедич- ных прав общиной, возникали поздно и практиковались редко. Отмечая роль общины в контроле над обращаемостью земли с целью нейтрализации имущественного расслоения и пауперизации крестьян, В. Ф. Инкин писал, что обращение земли внутри общины было средством поддержания равновесия между трудовыми и земельными ресурсами и не отражало развития частнособственнического начала284.

Другой опыт характеристики типологии крестьянского землевладения в XIV—XVI вв. был осуществлен Д. И. Раскиыым, И. Я. Фрояновым и A. JI. Шапиро на материалах, относящихся к северорусскому черносошному крестьянству. Одна из основных посылок авторов заключалась в том, что поземельные права черной волости и волощан «дополняли друг друга и переплетались, создавая пеструю картину правовых отношений» ,0\ Волость XIV—XVI вв. выступала активной силой в поземельных отношениях, обладала правом наделять пришлых крестьян землей, сдавать волостные земли в аренду, выкупать отошедшие к другим землевладельцам земли285. Право черной волости, по мнению авторов, генетически восходило к первобытнообщинному строю и сохранялось в силу того, что «волостное распоряжение альмен- дой и пустыми землями было важно для крестьянского производства» 286. Формы же земельного владения членов волостной общины были разнообразны: аллод, явившийся результатом распада древней общинной собственности иа землю, но несколько ограничиваемый в распоряжении владельцем правами родичей, общины и государства, захват свободной земли, складничество и долевое землевладение. Дальнейшее развитие земельных форм характеризовалось авторами противоречиво. С одной стороны, проводилась мысль о том, что переделы пришли в северную деревню из светских, церковных и дворцовых вотчин, причем поздно, и их развитие «самым существенным образом связано с владельческими и государственными податями» 287; с другой стороны, доказывалась ограниченность развития переделов на Севере, которые в XVIII—XIX вв. подорвали подворное аллодиальное землевладение, так как богатая часть крестьянства не в силах была «вытравить в сознании крестьянской массы старинные идеи трудового права и права на труд» 1!0. В другой своей работе A. JI. Шапиро несколько иначе развивал мысль об органичности возникновения переделов. Он писал, что «уравнительное землепользование с переделами нельзя выводить только из интересов помещика и помещичьего государства... Мне представляется, что уравнительные переделы были древнейшим обычаем в домашней общине — большой семье» и, хотя и не были типичны для XIV—XVI вв., тем не менее отражали архаичные обычно-правовые представления периода возникновения большой семьи и распада рода288. Предварительно в тезисах данной работы указанная мысль формулировалась A. JJ. Шапиро следующим образом: «Переделы были знакомы русскому обычному праву, очевидно, с древнейших времен. Они были связаны с разделением больших семей; право на передел сохранялось при разделе имущества и в малых семьях после распада больших... право переделов между родственниками распространялось и на членов сельской общины. Переделы в сельских и волостных общинах XVI -XVII вв. не носили уравнительного характера. Это были переделы, приводившие землепользование крестьян в соответствие с их вытным тяглом», а уравнительность переделов XVIII—XIX вв. стала возможной «благодаря живучести представлений крестьян о праве на труд и благодаря сохранению в обычном семейном нраве практики переделов» 289. Таким образом, A. JI. Шапиро так или иначе проводил уже высказывавшуюся мысль об архаическом происхождении переделов, а их трансформация и возникновение уравнительной формы определялись фискальной причиной (тягловой раскладкой). Особое сомнение вызывает мысль о переходе от частного (подворного) к уравнительному, т. е. коллективному, землевладению в северорусской деревне, так как до сих пор специального монографического исследования, посвященного землепользованию на Севере в XVIII — первой половине XIX в., не проводилось и судить о характере переделов, а тем самым о смене там форм землепользования пока преждевременно.

Хронологически еще более широко прослеживал основные этапы развития общины у северорусского крестьянства И. А. Колесников. С его точки зрения, свободная соседская община с некоторыми реликтами родовой общинной организации складывалась в процессе славянского заселения края с X—XII вв., географические условия которого диктовали необходимость «складничества» трудовых усилий переселенцев. Они приносили на Север уже имевшиеся у них общинные и хозяйственные традиции и основывали там свое хозяйство путем свободной заимки. В течение длительного времени община существовала вне воздействия или при слабом воздействии на псе феодального государства и его институтов290. Далее, подчеркивая растущую от века к веку административную, судебную и фискальную зависимость черной волости от государства и повысившуюся с XVI в. роль черносошного Севера в социально-экономической жизни страны, П. А. Колесников прослеживал, как сложившиеся в рамках общинной собственности крестьянский аллод и складничество, порождавшее долевую форму землепользования, подвергались трансформации291. «Поземельный механизм общины, ее социальные функции развивались и трансформировались в соответствии с ростом экономики, усложнением общественной жизни»,— резюмировал П. А. Колесников ||5.

«С усилением государственной власти и распространением даннических отношений аборигенные соседско-родовые коллективы Севера и свободные общины славянских переселенцев трансформировались в государственно-зависимые чернокунские общины» 11в, что было следующим, по мнению II. А. Колесникова, этапом развития общинной организации, иа протяжении которого «склад- нически долевая форма землевладения и землепользования сначала с их идеальными, а затем и реальными долями сочеталась с расширяющейся практикой распоряжения землей на правах частной собственности» ,17. В XVI в. завершилось слияние черно- кунских общин с общинами оброчными, сохранявшимися на конфискованных государственной властью землях новгородских боярских вотчин, и образовался единый тип общины — тяглой черносошной. На этом этапе земельная общинная собственность все более подчиняется государственным правовым нормам, но община- волость как специфическая форма соседской общины сохраняется, а «ранее существовавшие формы землевладения и землепользования трансформируются в форму индивидуального подворного владения крестьян-соседей в деревне»11в, причем все заметнее изменяется соотношение между общинным землевладением и укрепляющейся собственностью крестьян внутри самих общин. В условиях активной экономической жизни края в XVII в., а затем становления абсолютизма и системы «государственного феодализма» определился дальнейший этап разложения общинных начал с обострением социальных антагонизмов в деревне292; это «толкало бедноту на требование пересмотра и проверки земледельческих прав, передела земли по тяглу. Бедноте была близка мысль о черной земле как земле общей, государственной, что совпадало со взглядами на землю и самого феодального государства» 293°. В тезисах работы П. А. Колесников еще более четко сформулировал причинную обусловленность этого этапа: «Жертвуя правом аллодиального владения, бедняцко-середняцкие массы видели в общине, распоряжающейся и пахотными угодьями, единственную в тех условиях возможность удержаться в деревне» и требовали «возрождения» общины, «но уже на началах уравнительных переделов» 294. Процесс превращения прежней тяглой черносошной общины в общину с уравнительными земельными переделами, по мнению ГІ. А. Колесникова, завершился к концу XVIII в., хотя и на протяжении XIX в. эта преобразованная община не оставалась неизменной, что, по замечанию автора, оставалось незамеченным многими русскими историками295.

Таким образом, отдавая дань разнообразным разлагающим и консолидирующим факторам и ходе исторического развития общины у северорусского крестьянства (экономическим, географическим, демографическим, правовым) 296, П. А. Колесников основное значение в трансформации общины придал (по крайней мере с XVII в.) впутриобщинной социальной борьбе, а с начала XIX в.— влиянию государственной политики, отмечая, что не случайно «в северной деревне развернулась борьба против поглощения традиционного крестьянского мира системой бюрократически-ноли- цейской опеки...» 297.

* * *

Предпринятый опыт историографической характеристики основных аспектов истории сельской общины и общинного землепользования до XVII в. позволяет прийти к некоторым заключениям, необходимым для исследования земельного хозяйства и обычно-правовых основ его существования в среде крепостного крестьянства в позднефеодальное время — XVIII — первую половину XIX в.

Мысль об архаичности земельно-передельной системы, будто бы пережиточно сохранявшейся до XX в., приходится оставить по двум соображениям: во-первых, из-за отсутствия данных, свидетельствующих о практике переделов по крайней мере до конца XV в., а, во-вторых, о невозможности представить вековую историю общинного землепользования на основе одной архаики. В равной степени приходится оставить проводившуюся учеными мысль о вековом разложении общинной организации. В этих случаях функционирование сельской общины или умалялось, или сводилось на нет. В докладе 10. Г. Алексеева, А. И. Копанева и Н. Е. Носова на XVII сессии аграрного симпозиума утверждалось, что свободная крестьянская община в центре страны погибла именно под ударами феодальной собственности в конце XV — начале XVI в.298. Подобное утверждение порождало мысль о «возрождении» общины в центральных областях, поскольку фактические данные более позднего времени свидетельствовали о ее существовании. При ^том, коль скоро советские ученые, развивая научную традицию, сложившуюся еще во второй половине XIX в., очень большое внимание уделяли (и уделяют) северорусскому крестьянству и формам его социальной и хозяйственной организации, в фокус научных исследований попадала прежде всего черная полость на Севере европейской части страны, и могло сложиться впечатление об исключительности социальной и хозяйственной истории северорусской черносошной общины. Тем самым отвлекалось внимание от общих судеб этого института, и впечатление о северорусской исключительности тем более усиливалось после утверждения о гибели крестьянской общипы в центре России, а потому и действенность там обычного права на позднефеодальном этапе игнорировалась.

К тому же появившиеся в последнее десятилетие исследования, посвященные истории сельской общипы, общинным поземельным отношениям и их статусу в структуре феодального общества на разных этапах era существования, были осложнены разгоревшейся особенно в 1970-х годах дискуссией о становлении и развитии феодальной земельной собственности на Руси и характере крестьянского землепользования12в. Поскольку в этой дискуссии отражается проблема общинного землепользования, необходимо отметить, что в современной советской исторической науке сущность черносошного землевладения в XIV—XVI вв. рассматривается по-разному. Одни исследователи рассматривают черные (волостные) земли как разновидность феодального землевладения (JI. В. Черепнин, А. Д. Горский, Н. Н. Покровский,

С. М. Каштанов и т. д.), другие видят в иих форму свободной крестьянской собственности (И. И. Смирнов, Н. Е. Носов,

А. И. Копапев и др.) и, наконец, третьи видят в черных волостях существование расчлененной формы собственности между государством в лице великого князя и волостной общиной с крестьянами (A. JI. Шапиро).

Между тем конкретные материалы XVI в. и даже более раннего времени свидетельствуют, во-первых, о том, что существовавшая еще в то время в Центре России общипа-волость по своим функциям ие отличалась от своей северорусской соседки и тем самым отражала явление одного и того же порядка, а во-вторых, о том, что находившийся в ее составе крестьянин обладал подвор- но-потомственпым правом на земельное владение точно так же, как и северорусский крестьянин, некогда пришедший на север из центральнорусских земель и принесший с собой не только опыт, но и хозяйственные и общественные традиции. Так, М. Н. Тихомиров в исследовании «Россия в XVI столетии» писал: «Многие документы рисуют перед нами крестьянское самоуправление

12в Историографически она отражена в работе: Черепнин Л. В. Русь..., с. 210 и след. Основные положения дискуссии на современном этапе, кроме указанной работы, отражены в тезисах докладов: Горский А. Д. О сущности и формах феодальной земельной собственности на Руси XIV—XV вв.— В кн.: Место и роль крестьянства в социально-экономическом развитии общества...; Алексеев Ю. Г., Копанев А. И., Носов Н. Е. Мелкокрестьянская собственность..., с. 190—196; а также в работах: Горский А. Д. К вопросу о сущности черного землевладения на Руси в XIV—XV вв.—В кн.: Проблемы развития феодальной собственности на землю. М., 1979; Сахаров А. М. Феодальная собственность на землю в Российском государстве XVI— XVII вв.—Там же.

в черных государевых и дворцовых волостях. Царские нраведчики и доводчики сносятся непосредственно со старостой и сотскими. Крестьяне иногда ведут самостоятельные тяжбы о земле, упорно, но чаще всего безуспешно отстаивают свои земли от захватов соседних вотчинников... К тому же не только на севере, но и в центральных областях России оставались еще многие земли, населенные черными крестьянами. Конечно, количество черных земель непрерывно уменьшалось, но в XVI столетии крестьянское землевладение все-таки играло еще большую роль» 299. Не менее определенно на этот счет писал A. JI. Шапиро; по его наблюдениям, в Новгородской земле в XVI в. в ряде погостов, состоявших исключительно из поместий, «волостные люди» (крестьяне разных помещиков) выбирали погостских старост, сотских, целовальников. Эти власти сохраняли некоторые функции, присущие старинным чернокунским волостям и исчезающие в районе распространения поместной системы в XVII в.124 Погостской (или волостной) крестьянской общине, «конечно, не были подчинены помещики погоста, но она стояла над помещичьими крестьянами» ,29. Таким образом, крестьяне, попавшие уже в личную зависимость от помещиков, пытались поддержать единство своих старых территориальных общинных объединений, которые разрушались феодалами. При этом А. Л. Шапиро заметил сохранение в крестьянской среде таких правовых норм, как право «родового» (вероятно, семейнородственного.— В. А.) выкупа земель, право раздела имущества «не по головам живущих, а по долям их отцов», право передела имущества между родственниками300. Трактовать эти права как явление пережиточное нет оснований, ибо, как мы уже видели, структурно господствовавшая с XVI в. малая семья и возникавшая на ее основе семья нераздельная придерживались определенной системы норм, регулировавших реально существовавшие внутрисемейные и родственные имущественные отношения.

К не менее существенным выводам о порядке землепользования в черных волостях в центре страны приходил Ю. Г. Алексеев, анализируя состояние Аргуновской волости, входившей в состав Переяславского и Владимирского уездов. Он писал о том, что во второй половине XVI в. волость представляла первооснову крестьянской организации, внутри которой в каждой отдельной деревне не существовало равенства крестьянских участков, а отсюда — и вытной раскладки; каждый двор владел пашней разной величины, тягло накладывалось на волость в целом или на ее подразделение — группу деревень, а внутрикрестьянские расчеты осуществлялись волостными органами: «Хто болыни пашет, тот болыни и тягла платит по розчету» 301. «Многодворная аргуновская деревня напоминает деревню, состоявшую из крестьянских складпических долей («вытей») и купель разной величины...»,— резюмировал 10. Г. Алексеев 13\ приходя к выводу о явно подворном характере крестьянского владения внутри общины-волости. В дальнейшем Ю. Г. Алексеев охватил своими наблюдениями другие черные волости в центре феодальной Руси, где в XV в. так же, «как общерусское явление», прослеживалась волостная организация со своими должностными лицами, выступавшими от имени крестьян и защищавшими их интересы 302; отдельные, сохранившиеся с XV в. акты свидетельствуют о том, что волостные земли владеются крестьянами «по старине», потомственно, «после отцов своих»; крестьяне могут распорядиться своим участком, а в случае его запустения им могут распорядиться волостные выборные лица,34. Сомнения, таким образом, о существовании подворного крестьянского владения в центральнорусской деревне в XV—XVI вв. возникнуть не могут.

Г. Е. Кочин в своем исследовании, посвященном сельскому хозяйству в Северо-Восточной и Северо-Западной Руси в XIII— XVI вв., также не менее определенно свидетельствовал: «Если во всех деревнях дворища-усадьбы, огороды, капустники, конопляники, полевая пашня и некоторые сенные покосы принадлежали, как и постройки, строго определенному хозяйству-двору, т., е. хо- зяину-крестьянину, то другая доля угодий была достоянием всей деревни»: леса, выгоны для скота (поскотины), сенные покосы, водные, бортные и охотничьи угодья303. Весьма существенным следует признать наблюдение Г. Е. Кочина о земельно-хозяйственной крестьянской общности; с одной стороны, изгороди, охранявшие огороды и полевые посевы, деревенские покосы, выгоны, ближние леса считались принадлежащими и используемыми отдельной деревней; с другой стороны, «соседствующие деревни чувствовали себя живущими в едином коллективе; в волости у них было много общего: и лес мог быть общйй, и поскотина, и рыбные, и сенные угодья» 13в. Эти наблюдения Г. Е. Кочина относятся к крестьянским хозяйствам дворцовых, боярских, монастырских и помещичьих сел и деревень, владельцы которых — феодалы — были собственниками земли, но в большинстве своем в это время не проявляли стремления вмешиваться в хозяйственную жизнь крестьян своих владений304. Подчеркивая, по его мнению, принципиальное отличие владельческих сел от селений черных волостей, будто бы владевших на праве собственности своими угодьями, Г. Е. Кочин тем не менее не находил какого-либо существенного различия в порядке землепользования в среде черно* сошного центральпорусского крестьянства. Объяснялось это автором живучестью и общераспространенностью волостной сельской общины; поэтому мирское управление с его неписаными правами* хотя и в «чрезвычайно суженом» виде, оставалось и тогда, когда волость переставала быть черной и становилась владельческой1М.

Вполне определенно мысль о господстве подворного крестьянского землепользования в границах общины-волости не только на Русском Севере, но в Северо-Западной и Центральной Руси до XVI в. проводил также A. JI. Шапиро. Он писал, что в черной волости владельческие права общины и общинников на землю нельзя рассматривать как взаимоисключающие явления. «Наоборот, они могли действовать одновременно, распространяясь на различные виды угодий: усадьба, пашня, иногда сенокосы и рыбные ловли были в частном владении общинников-волощан, а лес* выгоны, охотничьи угодья, иногда рыбные ловли и сенокосы — в общем владении всей общины волости. Черная волость распоряжалась и усадьбами, но лишь тогда, когда они оказывались запустевшими»,— писал он305.

Общественная и хозяйственная значимость черносошной общины в центре страны на актовом материале XIV — начала XVI в* подробно характеризовалась также Н. Н. Покровским 306°. Им было обращено внимание на обычно-правовую прерогативу общинных властей в центре страны с согласия волостных крестьян предоставлять землю пришельцам по своему усмотрению, причем «есть прямые доказательства, что в некоторых случаях подобные действия черной волости противоречили распоряжениям княжеской администрации, которые были известны волостным властям» 307. Волостные власти неусыпно охраняли границы волостных земель от покушений на пих феодалов и отстаивали свои земельные права на княжеском суде308. Крестьяне же обладали правом владения двором, дворовыми и пашенными, в том числе расчищенными от леса землями, отдельными сенокосными угодьями. Однако в отличие от Севера в центре страны власть волостного мира в это время начала подвергаться известным ограничениям, в частности, ни общины, ни отдельные крестьяне не имели

143

уже права отчуждать черные земли.

Наконец, прослеживая внутреннюю структуру сельской общины Северо-Восточной Руси в XIV—XV в., JI. В. Данилова отмечала публично-правовые функции общинных организаций и связь подворного крестьянского владения с принцииом трудового праваи4, что по существу вовсе пе отличалось от распорядков, бытовавших на Русском Севере. При этом весьма важно наблюдение JI. В. Даниловой о сходстве в строе внутрикрестьянских поземельных отношений как на владельческих, так и на черносошных землях 14\

Представляется очевидным, что к XVI в. русское крестьянство повсеместно — и на Севере и в Центре — подошло с общинно-волостной организацией и подворным обычно-правовым земельным владением, в чем следует видеть определенный этап истории общины на Руси. Тем самым представляется невозможным говорить о принципиальном своеобразии социального существа северной черносошной деревни.

Упоминаемые выше авторы —10. Г. Алексеев, Г. Е. Кочин, A.

JI. Шапиро, Н. Н. Покровский не идентично определяли этапы процесса феодализации в центральных областях страны, но все приводимые им материалы свидетельствуют о сохранении там до XVI в. черносошной общины, обладавшей известными земельными и общественными нравами, и крестьян-волощан, владевших угодьями, составлявшими производственный комплекс двора, на подворном обычном праве. Как бы ни подходили исследователи к этапам истории сельской общины, подворное крестьянское землепользование пашнями и сенокосами выявляется до XVI—XVII вв. повсеместно и вполне определенно.

Само собой разумеется, что после разрушения волостных общин и развития вотчинного и поместного хозяйства общинные общественные и хозяйственно-земельные традиции не могли исчезнуть бесследно. Так, A. JI. Шапиро связывал появление земельных переделов с сохранявшимися большесемейными традициями. По его мнению, в XVI—XVII вв., когда однодворные и двухдворные деревни лесной зоны стали уступать место много- дворным и в результате хозяйственной политики феодалов в конце XVII в. формировалась качественно новая система сельского расселения, внутри сельских общин стали появляться переделы, но отнюдь не строго уравнительного характера. Они отражали право долевого поколепного наследования среди родственников, которое распространилось и на соседей — членов соседской общины. Такие переделы приводили землепользование крестьян в соответствие с их вытным тяглом. Важнейшей же предпосылкой появления земельно-передельиого типа общины A. JI. Шапиро считал внедрение в многодворных поселениях трехпольных севооборотов, которые заставляли регламентировать право пользования землей. Появление уравнительных переделов A. JI. Шапиро датировал XVIII—XIX вв., что объяснялось им, с одной стороны, изменениями в характере эксплуатации крестьян помещиками (переходом от вытной системы к потяголыюй) и подушным государственным обложением, а с другой стороны, живучестью представлений крестьян о праве на труд па земле и сохранением практики переделов между родственниками14в.

Объяснение возникновения земельных переделов — и теоретически и фактологически — всегда представляло большую сложность для исследователей, и выдвигавшийся целый ряд причин демографического, агротехнического, фискального и иного характера, безусловно, заслуживает внимания, но не определяет основы вопроса.

* * *

В Своей книге «Сельская община в России (XVII —начало XIX в.)», я отмечал, что в общем подходе к истории сельской общины в эпоху феодализма «представляется прежде всего существенным внимание к детальному раскрытию процесса инкорпорации общины в феодальную систему и ее трансформации в ходе развития этой системы. Захват феодалами общинной земли не означал ликвидации общины. При изучении процесса феодальной инкорпорации общины и ее подчинения феодальной власти существенно проследить, когда, какие и при каких обстоятельствах теряла или сохраняла община те или иные права и функции, и в аналогичном плане — последовательность возложения иа общину феодальных обязательств и повинностей» 309. Основные задачи указанной книги заключались в том, чтобы рассмотреть сущность сельской общины в ее общественном и хозяйственном дуализме и функциональную значимость, сохранявшуюся в позднефеодальный период в условиях крепостнического хозяйства; при этом вопрос об общинном землевладении и землепользовании рассматривался в большей степени в ракурсе обеспечения общиной феодальной ренты, нежели обычно-правовых норм, регулировавших использование угодий как деревней, так и отдельным крестьянским двором. Несколько позднее, с учетом разных судьб сельской общины в отдельных регионах позднефеодалыюй России, появилась возможность прийти к более широкому выводу о том, что в масштабах всей страны типология этого института определялась прежде всего разными формами феодальной зависимости крестьянства, т. е. социальными условиями, в которых оно существовало, и разными условиями, обусловливавшими использование земель, тем более в процессе заселения и хозяйственного освоения южнорусских областей, Урала и Сибири310.

Само собой разумеется, что в прямой связи с типом общины находились и права крестьян-общинников на отдельные виды угодий. Эти права определялись, с одной стороны, социальным статутом общины, инкорпорированной в систему феодальпых отношений, а с другой — впутриобщинными обычно-правовыми нормами земельных отношений.

Рассматривая формы феодальной зависимости крестьянства в виде основной причины, определявшей разные типы сущесївовав- шей у них общинной организации, можно увидеть, что крестьянство северорусское, уральское, сибирское и довольно многочисленная часть южнорусского (так называемые однодворцы), существовавшее в условиях системы «государственного феодализма» и в XVIII в. официально вошедшее в состав крестьянства государственного, хозяйствовало при подворно-потомственном землепользовании, тогда как крестьянство средперусской полосы, попавшее в крепостную зависимость.— при передельном, раскрытие сути которого составляет сейчас основную задачу.

Совершенно очевидно, что на протяжении XVIII — начала XIX в. государственными органами управление государственной деревней все более и более бюрократизировалось и мелочно регламентировалось, а сельская община превращалась в низовую административно-фискальную и полицейскую ячейку. Однако очевидно и то, что сама система «государственного феодализма» при всем стремлении к земельной регламентации допускала за государственной деревней определенные возможности для земельного хозяйствования на основе обычаев, укоренившихся до XVII в.; в меньшей степени это проявлялось на Севере, в неизмеримо большей — в Сибири.

Впервые «государственный феодализм» как система общественных отношений в рамках феодальной формации, господствовавшей в России, был охарактеризован Н. М. Дружининым. Рассматривая отношения между феодальным владельцем — государством, единолично распоряжавшимся земельным фондом, и государственным крестьянством, складывавшимся прежде всего из крестьянства черносошного и сибирского в определенный разряд, обязанный нести ренту в пользу казны, он следующим образом характеризовал его общественный статус: «Государственные

крестьяне занимали промежуточное положение между помещичьими крепостными и свободными людьми. Они признавались субъектами гражданского и публичного права и в то же время целиком зависели от феодальной государственной власти. Государство стремилось расширить и усилить феодальную эксплуатацию этой категории земледельцев и в то же время оказывалось вынужденным санкционировать и расширять их права» 311. Их зависимость никогда не достигала формы вещного права над личностью; прикрепление к земле посило ограниченный характер — допускалась возможность перехода крестьянина в другое податное сословие и перемены места жительства; крестьянин не был лишен нрава приносить присягу государю, мог выступать в качество представителя своего сословия на общегосударственных совещательных собраниях (1613, 1767 гг.). Государство допускало практику частноправовых сделок на земельные участки, что обусловливало большую самостоятельность непосредственных производителей, «которые в известных границах являлись свободными распорядителями своих участков и ие ощущали над собой такого экономического давления феодала-землевладельца, какое испытывали частновладельческие крестьяне» 1в0.

Особенности феодальной зависимости крестьян в условиях складывавшейся системы «государственного феодализма», подробно прослеженные по сибирским материалам, заключались в том, что государством допускалось замещение тягла крестьянами и их территориальное перемещение, освоение свободных земель, распоряжение участками, приведенными в культурное состояние. Допущение заимочно-захватного землепользования, развивающегося стихийно, и обращения земли приводило к двойственной правовой коллизии, при которой государственное право, провозгласившее верховного сюзерена владельцем земли, уживалось со сложившимся обычаем потомственного владения и распоряжения угодьями15 7

Сельская община государственной деревни не только в целом, но и регионально имела свою специфику. Выше уже приводились мнения о том, что на протяжении XVIII—XIX вв. северорусское крестьянство перешло к уравнительному передельному землепользованию под воздействием правительства, опиравшегося на основную массу населения312. Мнение это следует признать слишком прямолинейным. Государственные законодательные акты, начиная с указов 1751 и 1753 гг. и межевых инструкций 1754 и 1766 г., конечно, оказали влияние на характер землепользования государственной северной деревни313. Однако реальное состояние крестьянского земплепользования во второй половине XVIII — первой половипе XIX в. на Севере монографически не исследовалось, а ряд данных свидетельствует, что такие переделы проводились там с большим трудом и в ряде мест население к ним явно не было подготовлено314. По наблюдениям даже второй половины XIX в., в Олонецкой губ. господствовало захватное или подворное землевладение при пользовании и трехпольными, и подсечными пашнями, и лесными сенокосами315. В первой половине

XIX в. в Архангельской губ. «коренная» земля, давно находившаяся в пользовании одного семейства, в передел не обращалась; сохранялось право обмена участками, отчуждение (продажа) земли не было окончательным и вплоть до второй половины XIX в. сохранялось нраво ее выкупа старыми владельцами и ближайшими их родственниками 15в. По массовым статистическим материалам рубежа XX в. в северных губерниях — Олонецкой, Вятской, Вологодской, частично Пермской, Новгородской, Ярославской, Костромской и Нижегородской — в значительной степени сохранялись беспередельные общинные формы землепользования316.

Мирская организация на Севере, характеризовавшаяся в XVI— XVII вв. весьма сложными формами вплоть до волостной и уездной, с функционированием деревенских и волостных сходов и всеуездных советов с выборными представителями317, прослеживалась до второй половины XIX в., а традиционные обычно-правовые представления о подворном владении угодьями и возможности их отчуждения сохранялись вопреки правительственным указам и деятельности административных органов. Стойкость бытования на Севере обычно-земельного права великолепно отразилась в огромных пермских владениях графов Строгановых, обладавших десятками тысяч крепостных крестьяп. Как бы ни централизовали там на протяжении XVIII в. владельцы вотчинную систему своего феодального управления, в начале XIX в. известный государственный деятель П. А. Строганов нашел, что «образ правления» не соответствует ни его пользе, ни «пользам подвластного ему народа», и пришел к мысли о. необходимости обращения к общинной организации управления318. В силу ряда причин это реформирование было претворено в жизнь только через 25 лет, но основная его идея заключалась в том, чтобы приспособиться к обычаям крестьяп, «кои в них издавна укоренились и в понятиях их приняли вид законности», узаконить такие внутривотчинные нормы, «которым крестьяне пермские издавна следуют и кои считают они для себя удовлетворительными» 1в0. В результате по «Положению об управлении Пермским неразделенным имением», принятому в начале 1837 г., в общей системе вотчинного бюрократического управления мирские сходы получали широкие полномочия (выборность должностных лиц и финансовая проверка их деятельности, раскладка мирских повинностей, разрешение вопросов, связанных с земельным и лесным хозяйством), учреждались крестьянские суды с выборным составом для разрешения гражданских дел и, наконец, «узаконивалось» традиционно бытовавшее потомственно-подворное владение землей; за крестьянами было признано праио внутри имения придавать, завещать в случае бездетности, закладывать спои подворные участки, а община но приговору могла отпять их только у неплательщиков оброка319.

Генетически с поморским типом общинной организации были связаны общинные формы в Сибири, стихийно складывавшиеся с XVII в. в процессе ее народного заселения и освоения. Переселенцы, в массе своей из северорусских областей, приносили свои традиционные представления о функциях мирской организации и порядках землепользования. Она возникла и развивалась в условиях земельного простора, при необходимости совместных усилий в сельскохозяйственном освоении земель. Образование сельской общины в Сибири прослеживается с XVII в., т. е. с начального этапа ее заселения русскими переселенцами. Они создавали свое хозяйство па основе переложной системы землепользования, последовательно вовлекая в хозяйственный оборот значительные земельные площади. На этом этапе освоения Сибири в сибирской деревпе возникали своеобразные сообщества по расчистке земли и коллективные формы землевладения («вповал»), близкие к складническому, образовывавшиеся на основе известных переселенцам у себя на родине в Поморье бытовых порядков320. Под пашню крестьяне отдельных деревень выжигали сотни десятин леса. Такие расчищенные земли распределялись между крестьянами в зависимости от вложенного труда и поступали в их наследственное владение. Наследственность этого права при обилии земли и широкой возможности ее вовлечения в хозяйственный оборот путем захвата новых участков устанавливалась независимо от того, было ли оформлено крестьянское держание властями или нет, был ли поселен крестьянин на определенном месте или он поселился самовольно. Фактически, как и в Поморье, крестьяне имели возможность эти земли заложить, продать или сдать в аренду.

При установившемся подворно-наследственном пользовании пашнями и сенокосами образовавшаяся община выступала как юридическое лицо, защищавшее интересы своих членов от посягательств на их угодья посторонних, прежде всего монастырей, или при иных поземельных конфликтах, дававшее согласие на прием новых членов, разбиравшее мелкие дела и регулировавшее эксплуатацию земель и угодий, которые находились в общем пользовании. С середины XVIII в. лишь в Зауралье, когда возникала земельная теснота на ближних к селениям сенокосах и пашнях, осуществлялись переделы, которые сводились к тому, что у одних крестьян отрезали «лишки», а другим компенсировали «нехватки». В целом же до середины XIX в. господствовала вольно-за- хватная система землепользования с залежно-паровым землепользованием.

Сельская община в Сибири образовывалась в условиях существования централизованного феодального государства в России, поэтому она сразу же испытала его воздействие. Феодальная власть последовательно превращала сельскую общину в Сибири в орган, ответственный за фискальные сборы и иные повинности, в низовую единицу по административному управлению сельским населением и поддержанию существовавшего правопорядка, но в слабой степени воздействовала на порядок крестьянского землепользования 1С3.

При всей противоречивости дуализма сельской общины как сословной ячейки феодального общества в системе государственного феодализма она, как и на Севере, официально сохраняла право непосредственного общения с аппаратом власти, а тем самым обладала и функцией коллективного протеста, отражая в нем общественное мнение крестьянства и его обычно-правовые представления.

Таким образом, при государственной феодальной собственности на землю на Севере и в Сибири бытовало подворное потомственное пользование и распоряжение угодьями, основанное на обычном праве. При допущении обращения земли государство следило за тем, чтобы земля не выходила из тягла, а потому всякое отчуждение земли сопровождалось передачей тяглых обязательств. Отличие заключалось лишь в том, что с середины XVIII в. на Севере государственная власть стала ограничивать и бороться с этим правом, а в Сибири она допускала его и в XIX в. Существенное отличие в этих регионах прослеживалось и в нормах обычного права, определявших земельное владение. На Севере размер владения определялся способностью нести тягло, а в Сибири, наоборот, вследствие широкого бытования практики переложного земледелия тягло определялось той землей, в которую был вложен труд. В принципе при однозначных функциях общин и их довольно широких земельных возможностях общинные власти на Севере строго следили за тем, чтобы не нарушался порядок полеводства, особенно трехпольного; в сибирских же условиях при господстве земельно-захватной практики роль общины в регулировании землепользования и использовании угодий проявлялась слабее 1в4.

В центральной полосе России социально-хозяйственная ситуация в результате развития поместно-вотчинпого хозяйства складывалась иная. По мере того как частнофеодальное владение там социально и структурно приобретало господствующее положение, а общины-волости разрушались, земельное хозяйство сельских общин замыкалось строго определенными границами. В процессе развития собственного хозяйства помещики тем более сужали у крестьян удобную для хлебопашества землю, и в условиях трехполья перед общиной возникала хозяйствепно-тяглая необходимость земельной регламентации. Поэтому трансформация общины в форму, получившую в дореволюционной литературе название «уравнительной передельной», объяснялась прежде всего ограничением основного средства производства — земельным «утеснением», которое последовало за упрочением поместной системы и развитием барщинного хозяйства. Все остальные явления, в том числе рост населения и дворности сельских поселений, как бы ни были они серьезны для истории крестьянства, представляются в рассматриваемом аспекте причинами производными.

В принципе сельской общине была свойственна огромная приспособляемость к разнообразным социальным условиям, в которые она попадала в эпоху феодализма. Поэтому различные статуты, устанавливавшиеся помещиками для своих деревень (вотчиннополицейский режим, общинная организация управления вотчин, смешанные формы вотчинно-общинного управления) 1в5, разумеется, не могли не влиять на земельные распорядки в деревне, на роль общины в их осуществлении и на обычно-правовые нормы, упрочивающиеся при каждом типе управления. В равной степени это касается и форм феодальной ренты — барщинной или оброчной, в условиях которых существовала деревня и ее община. Тем не менее производственные функции, т. е. повседневное хозяйственное использование надельной земли и поддержание хозяйственно-бытового распорядка жизни, чаще всего оставались за общинами. Довольно многочисленные данные, сохранившиеся с конца XVII в., свидетельствуют о сложной, развитой и повседневно регулируемой системе общинного земельного хозяйства в помещичьих имениях средней полосы России. Внешне помещики старались не затрагивать эти самые существенные, издревле существовавшие общинные прерогативы, хотя, конечно, не стеснялись с общинами, когда считали нужным проявить свое феодальное право распоряжения своими владениями1вв. При непременном учете этих обстоятельств возникает задача — исследовать порядок* крестьянского землевладения и землепользования в границах сложных общин, состоявших из многих, иногда десятков деревень и находившихся во владении одного помещика, структуру земельного хозяйства таких общин с их «общими» и междеревенскими угодьями, структуру такого же хозяйства низовых, сельских общин (деревенских, а также внутридеревенских групповых единиц) и, наконец, землепользование первичной сельской хозяйственной единицы — отдельного крестьянского двора. Возникают вопросы о земельном «владельческом праве» как деревни, так и двора, о степени устойчивости в использовании отдельным двором определенных участков земли, о существе «владения» деревни и двора 1в\ Ответить на эти вопросы — значит существенно продвинуться в понимании принципов землепользования, уловить путь, по которому шло его развитие в среднерусской деревне в XVII — первой половине XIX в. в условиях крепостной действительности, и, главное, раскрыть механизм «уравнительной передельной» системы, бытующей в литературе уже более столетия, по систематически не раскрытой применительно к рассматриваемой позднефеодальной эпохе (XVIII — началоXIX в.).Разрешить эту задачу представляется возможным путем выявления и анализа обычно-правовых норм, определявших внутри общины (деревни) использование отдельных видов угодий, прежде всего пашен, пустошей, сенокосов, усадебных участков. В советской исторической науке общинное землепользование крепостного крестьянства в эпоху позднего феодализма в данном ракурсе не рассматривалось. Складывается даже впечатление, что передельная система неправомочно понималась как сложившееся и не подвергавшееся изменениям явление.

В настоящем издании предпринимается именно такая попытка исследования на основе обычного права, регулировавшего крестьянское землепользование и тем обеспечивавшего за крестьянской семьей (малой или не очень сложного состава неразделенной) возможность вести хозяйство и нести тягло. Так как правоустанов- ления, сконцентрированные в обычном праве, не являлись фикцией, а отражали мировоззрение крестьянской массы, то их роль не следует ни умалять, имея в виду крепостническую действительность, ни сводить к формально-юридическому анализу.

В этой же связи возникает возможность поставить вопрос о двухлинейном развитии сельской общины и ее землепользовании, начавшемся в XVI—XVII вв., как в черносошной (позднее — в государственной) деревне, так и в крепостной. Остается также открытым вопрос о разнице обычно-правовых норм в сфере земельной и семейно-имущественной, определявших внутреннюю жизнь государственной и крепостной деревни. Если такой разницы усмотреть нельзя, то можно говорить в принципе о едином для всего русского крестьянства процессе развития его обычного права с региональными, конечно, особенностями, или, во всяком случае, о степени нормативной общности в отдельных регионах страны.

<< | >>
Источник: В. А. АЛЕКСАНДРОВ. ОБЫЧНОЕ ПРАВО КРЕПОСТНОЙ ДЕРЕВНИ РОССИИ XVIII-начало ХІХв.. 1984

Еще по теме § 1. Крестьянское землепользование:

- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предотвращение COVID-19 - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -