13. Давленіе права на индивидъ.

Наше новѣйшее право значительно умножило ограниченія отдѣль­наго лица въ интересѣ общества.

Возьмемъ для примѣра отношеніе родителей къ дѣтямъ. Прежде «ще, чѣмъ родился ребенокъ, общество протягиваетъ къ нему руки, защищая его н заявляя на него свои права. «Дитя, носимое тобою во чревѣ», обращается законъ къ матери, «принадлежитъ не тебѣ одной, а также и обществу. Горе тебѣ, если ты нарушишь права общества». (Изгнаніе плода, оставленіе новорожденнаго въ безпомощномъ положе­ніи). По рожденіи ребенка законъ устанавливаетъ постоянную обязан­ность кормить его, налагаетъ временныя обязанности: заявить о рожде­ніи, совершить таинство крещенія, привить оспу и, когда ребенокъ подростетъ, посылать его въ школу. Праву употреблять домашнія

мѣры исправленія законъ полагаетъ границы, точно также и извлече­нію пзъ ребенка выгоды посредствомъ отдачи на фабрику (maximum рабочаго времени, возрастъ); произвольный отказъ въ согласіи ни бракъ парализуетъ судья, и въ потребныхъ случаяхъ онъ же при­нуждаетъ родителей надѣлить дочь приданымъ. Наслѣдственно-пра­вовыя притязанія дѣтей къ имуществу родителей охраняются правомъ непремѣннаго наслѣдованія.

Не смотря на такія ограниченія, право родителей по отношенію къ дѣтямъ въ наше время все еще, по моему мнѣнію, болѣе пространно, чѣмъ это необходимо по свойству, по природѣ этого отношенія и по степени культуры нашего современнаго общества, — это, можетъ быть составляетъ самый жгучій вопросъ всего нашего частнаго права.

Идея о томъ, что право существуетъ исключительно ради упра­вомоченнаго, изъ всѣхъ институтовъ частнаго права, яснѣе всего должна бы проявляться въ институтѣ собственности; таково во всякомъ случаѣ преобладающее мнѣніе. По общему юристовъ и не­юристовъ мнѣнію, сущность собственности выражается въ неограни­ченности власти собственника и въ томъ, что всякое ограниченіе этой власти представляетъ, строго говоря, захватъ оной, противорѣ- чащій идеѣ института. Такъ-ли однако это¹? По моему мнѣнію, такое воззрѣніе совершенно ошибочно. О собственности, по отношенію ея къ обществу, можно сказать то же самое, чтб и о семействѣ. Мало за­мѣтное предъявленіе обществомъ его требованій къ собственности объ­ясняется тѣмъ, что личный интересъ собственника обыкновенно по­буждаетъ его пользоваться собственностью сообразно съ интересами общества. Сюда вполнѣ можно отнести сказанное нами (стр. 329) о смѣшанноправовыхъ жизненныхъ условіяхъ общества; не предстоитъ надобности въ законѣ, когда собственная выгода и добрая воля чело­вѣка указываютъ ему истинный путь. Но допустимъ, что лежатъ впустѣ большія пространства удобной земли, что растетъ сорная трава тамъ, гдѣ могъ бы произростать хлѣбъ, или что громадныя полосы

земли изъяты изъ-подъ плуга и отведены подъ охоту: должно ли общество спокойно смотрѣть на такой порядокъ вещей? Въ позднѣй­шій періодъ римской имперіи, вслѣдствіе громадпыхъ размѣровъ по­земельной подати, собственники земель нерѣдко забрасывали и остав­ляли безъ всякой обработки принадлежавшія имъ земли. Если бы земля существовала только ради собственниковъ, то съ такимъ явленіемъ слѣдовало бы помириться, какъ съ естественнымъ послѣдствіемъ по­нятія собственности. Но земля и почва существуютъ также и ради общества, заинтересованнаго въ томъ, чтобы земля приносила плоды, и поэтому въ Римѣ не терпѣли, чтобы земля лежала впустѣ, а пред­лагали ее тому, кто желалъ ее воздѣлывать¹).

*) 1. 8. Cod. de omni agro (11,58). Дальнѣйшія подробности здѣсь не­умѣстны. Отдѣлъ этотъ содержитъ цѣлый рядъ другихъ мѣръ, направлен­ныхъ къ поддержанію обработки земель. Едивствеввымъ мотивомъ всѣхъ этихъ мѣръ служитъ общественный интересъ: «ad privatum pariter publicumque compendium excolere.» Тѣмъ же соображеніемъ объя­сняется переводъ возобновленнаго дома па имя возобновляющаго его участ­ника въ общей собственности, въ 1. 52 § 10 pro socio (17,2). О временной мѣрѣ того же характера повѣствуетъ Suet. Vespas. с. 8: deformis urbs veteribus incendiis ас minis erat, vacuas areas occupare et aedificare, si possessores cessarent, cuicumque permisit. Въ древнее время нера­дивому сельскому хозяину цензоръ ваномивалъ о лежащихъ иа немъ по от­ношенію къ обществу обязанностяхъ. Gell. 4. 12.

’) То же самое находимъ и въ римскомъ правѣ. См. Cod. 11,6 de metal- lariis. Въ 1. 1 яспа та же руководящая точка зрѣнія, чтб и въ 1. 8 Cod. предъидущей сноски: sibi et rei publicae commoda compararet-

До сихъ поръ мы говорили объ ограниченіяхъ, относящихся только до вещей недвижимыхъ. Касательно движимыхъ вещей право не сочло нужнымъ путемъ закона регулировать употребленіе ихъ въ интересахъ общества. Такому положенію нисколько не противорѣчитъ воспрещеніе мучить домашнихъ животныхъ, потому что въ основѣ такого воспре- щевія лежитъ соображеніе свойства чисто моральнаго, а не пользо­ваніе животнымъ, несогласное съ экономическими интересами обще­ства, иначе должно бы быть воспрещено всякое неэкономическое употреб­леніе и другихъ предметовъ. Единственная опасность, которою могло бы обществу грозить злоупотребленіе правомъ собственности на движи­мыя вещи, именно уничтоженіе ихъ (въ этомъ случаѣ для общества онѣ фактически, дѣйствительно, утрачивались бы) — эта опасность преду­преждается собственнымъ интересомъ владѣльца. Промотаніе, растрата вещей собственникомъ ихъ (за исключеніемъ нарушенія чрезъ то правъ наслѣдниковъ — см. стр. 375) для общества не имѣетъ значенія: вслѣдствіе такой растраты вещи переходятъ лишь въ иныя руки, оста­ваясь въ обществѣ. Опасность возможна лишь при завѣщательныхъ распоряженіяхъ. Возможно, что какой нибудь скупецъ, отказывавшій другимъ во* всемъ при жизни, не пожелаетъ предоставить имъ свое имущество и завѣщаетъ предать уничтоженію всѣ свои цѣнныя вещи и бумаги. Руководствуясь индивидуалистическимъ воззрѣніемъ на соб­ственность, такое завѣщательное распоряженіе слѣдовало бы признать подлежащимъ исполненію, но я убѣждейъ, что простой здравый смыслъ подскажетъ всякому, что подобное распоряженіе исполненію не должно подлежать; такъ разрѣшаетъ этотъ вопросъ и римское право¹). Не потому, чтобы завѣщаніе предназначалось лишь для на­значенія наслѣдниковъ или отказовъ, ибо завѣщатель, кромѣ того, можетъ сдѣлать въ завѣщаніи и ивыя распоряженія самого разнооб­разнаго свойства, но единственно и исключительно потому, что подобное употребленіе имущества противорѣчитъ соціальному пред-

’) 1. 14, § 5 de relig. (11,7). Non aiitem oportet ornamenta cum corpo- ribus condi nee quid aliud hujusmodi, quod homines simpliciores faciunt.

37»

назначенію собственности. Имущественныя блага принадлежатъ чело­вѣку, а не червямъ! На этомъ же основана и неустранимость наслѣд­ника, праву неизвѣстна форма устраненія наслѣдника, — собствен­ность, которой человѣкъ лишается за смертію, должна перейти опять къ человѣку¹).

И такъ, не правда, что собственность по самой «идеѣ» ея заклю­чаетъ въ себѣ право абсолютнаго распоряженія. Общество не можетъ допустить и никогда не допускало собственности въ такомъ видѣ; «идея» собственности не можетъ заключать въ себѣ ничего такого, чтб бы противорѣчило «идеѣ» общества²). Такое воззрѣніе является послѣднимъ остаткомъ зловредной теоріи естественнаго права, огра­ничившей индивидъ самимъ собою. Нѣтъ надобности пояснять, къ чему бы мы пришли, если бы .собственникъ могъ замыкаться въ собственности, какъ въ неприступной крѣпости. Сопротивленіе вся­каго отдѣльнаго лица могло бы воспрепятствовать проложенію

’) Римляне развили эту идею въ томъ смыслѣ, что васлѣдство принад­лежитъ не только всему человѣчеству, вообще, а именно настоящей гене­раціи. Завѣщатель долженъ избрать себѣ наслѣдника между вынѣ живу­щими, онъ не можетъ обойти эту генерацію и завѣщать свое пмущество слѣдующей. Поэтому ирибавка въ назначеніи васлѣднпка dies ex quo не­дѣйствительна, завѣщатель пе вправѣ настоящее нп лишать его права, ни умалять это право. Ему предоставляется только выборъ наслѣдвика. При этомъ конечно овъ различными условіями можетъ достигнуть отсрочки перехода наслѣдства къ наслѣднику, но—н въ этомъ спова видна высказан­ная выше пдея — до. наступленія условія наслѣдство временно предостав­ляется наслѣднику по завѣщанію (bonorum possessio secundum tabulas), мертвый не можетъ ограничивать право жнваго.

’) Весьма радъ съ такимъ взглядомъ, — высказаннымъ мною вкратцѣ нъ Geist d. R. R, I, § 7 въ такой формѣ: «вѣтъ собственности, вполнѣ отрѣшенной отъ видовъ общества» (ср. В. П § 227 ff),— встрѣтиться нынѣ у AdolfaWagner’a въ его: Allgemeine Oder theoretische Volkswirthschafts— lehre, Theil I. Leipzig und Heidelberg 1876 S. 499 u. fl. и притомъ въ изло­женіи, не оставляющемъ, ио моему мнѣнію, желать ничего лучшаго. Охотно пользуюсь случаемъ выразить мое полное н искреннее согласіе съ этимъ авторомъ. Я не знаю сочиневія, которое бы отличалось болѣе продуман­нымъ, цѣльвымъ взглядомъ ва общественное назначеніе права п болѣе убѣдительнымъ изложеніемъ этого взгляда; будуще.е покажетъ, какія этому сочиненію суждено пмѣть послѣдствія.

шоссе, желѣзной дороги, закладкѣ крѣпости, — сооруженій, отъ которыхъ можетъ зависѣть благосостояніе тысячей людей, развитіе цѣлой провинціи, безопасность государства. Стоило бы одному лишь крикнуть: «этотъ домъ, эта земля, эти лошади, скотъ мои» — и обще­ство въ безсиліи, сложа руки, должно бы было взирать, какъ огонь, море, моровая язва распространяютъ всюду опустошеніе, и какъ люди въ случаѣ войны, вмѣсто скота, на себѣ таскаютъ пушки. Прин­ципъ неприкосновенности собственности равнозначущъ съ преданіемъ общества въ руки неразумія, каприза и упрямства, самого рѣзкаго, преступнѣйшаго эгоизма отдѣльнаго лица: «пусть все погибнетъ, лишь бы уцѣлѣлл мой домъ, земля, скотъ!» Но дѣйствительно-ли близорукій человѣкъ сохранитъ ихъ? Опасности, угрожающія всѣмъ, угрожаютъ и ему; море, огонь, чума, непріятель настигнутъ и его, и онъ погибнетъ подъ общими развалинами, — интересы общества суть въ сущности и его интересы, и если общество ограничиваетъ его право собственности, то дѣлается это какъ ради его самого, такъ и ради общества (см. ниже).

Псѣ ограниченія собственности, о которыхъ мы только-что гово­рили, сводятся къ праву крайней необходимости, о чемъ мы вели рѣчь выше (стр. 308). Юристу извѣстно, что кромѣ этихъ ограниченій существуютъ многія другія, которыя имѣютъ въ виду ие обществен­ный интересъ, а интересъ отдѣльнаго лица. Не противорѣчитъ ли идеѣ собственности жертва, приносимая собственникомъ въ пользу лицъ, до которыхъ ему нѣтъ никакого дѣла? Займемся отвѣтомъ на этотъ послѣдній вопросъ, оставленный нами до сихъ поръ въ теоріи собственности неразрѣшеннымъ.

Обвалъ горы преградилъ дорогу къ моему участку земли, рѣка размыла эту дорогу; единственный возможный доступъ къ участку представляется чрезъ участокъ земли моего сосѣда. Какъ быть въ та­комъ случаѣ? Римское право обязываетъ сосѣда за вознагражденіе уступить мнѣ путь (необходимый путь, Nothweg).

Нѣкто при постройкѣ дома употребилъ на фундаментъ чужой ка-

мень, который считалъ своимъ; по окончаніи постройки является соб­ственникъ и заявляетъ въ судѣ право собственности на камень. Ка­кое рѣшеніе долженъ постановить судья? Руководствуясь принципомъ собственности во всей его полнотѣ, надлежало бы разрушить всю по­стройку, или же предоставить отвѣтчику войдти съ истцомъ въ со­глашеніе, которое могло бы иногда стоить въ тысячу разъ дороже цѣны камня. По римскому праву судья присуждаетъ въ пользу истца двойную цѣну камня (act. de tigno juncto); даже если отвѣтчикъ укралъ камень, то и тогда судья присуждалъ не къ возвращенію камня, а къ уплатѣ истцу увеличенной стоимости камня¹).

Въ обоихъ случаяхъ дѣло идетъ не только объ интересахъ от­дѣльнаго лица, но и объ интересахъ общества. Если собственникъ не имѣетъ доступа къ своему участку земли, то земля не можетъ прино­сить плода, а это причиняетъ ущербъ не только собственнику, но и всему обществу, ибо въ такомъ случаѣ уменьшается общій итогъ про­изводства. Разрушеніемъ дома, съ цѣлію вынуть кирпичъ изъ фун­дамента, вполнѣ безполезно разрушается продуктъ предшествовав­шаго труда, иногда и все благосостояніе человѣка. Если собствен­ность существуетъ только ради собственника, то ущербъ, который грозитъ обществу въ обоихъ случаяхъ, не можетъ служить основа­ніемъ къ ограниченію права собственности; если же собственность су­ществуетъ также и ради общества, то право должно стремиться къ соглашенію обоюдныхъ интересовъ, и эта .цѣль достигается имъ по­средствомъ экспропріаціи²).

Смотрѣть на’экспропріацію какъ на захватъ собственности, какъ на ненормальность, противорѣчащую идеѣ ея, значитъ, по моему

') Судья могъ, когда истецъ предъявлялъ actio ad exhibendum плн геі vindicatio, постановить опредѣленіе о возстановленіи нарушеннаго вла­дѣнія (arbitrium de re restituenda), но sententia судьи постоянно провоз­глашала обязанность отвѣтчика уплатить ту нлн другую денежную сумму.

’) При извѣстныхъ обстоятельствахъ посредствомъ простаго воспреще­нія, безъ всякаго вознагражденія, проявлять право, вапр. Въ пзвѣстномъ случаѣ 1. 38 de К. U. (6.1), коварнаго пользованія jure tollendL

мнѣнію, совершенно не понимать значеніе экспропріаціи. Въ такомъ свѣтѣ экспропріація можетъ представляться лишь тому, кто смотрпть на собственность только съ точки зрѣнія индивида (индивидуали­стическая теорія собственности).

Но такое воззрѣніе столь же несостоятельно по примѣненію ея къ собственности, сколько и къ договору'). Единственно вѣрною пред­ставляется общественная точка зрѣнія(общественная теорія собствен­ности), съ которой экспропріація не только не является уклоненіемъ отъ нормы или противорѣчіемъ идеѣ собственности, а наоборотъ ока­зывается обусловленною этой идеей. Съ помощію экспропріаціи ста­новятся совмѣстимыми интересы общества съ интересами собственности, лишь благодаря ей послѣдняя представляется институтомъ практически жизнеспособнымъ; безъ нея собственность могла бы обратиться въ проклятіе, тяготѣющее надъ обществомъ, и не только въ тѣхъ слу­чаяхъ, о которыхъ мы говорили выше (стр. 3S0), но и въ частно­правовыхъ отношеніяхъ, въ которыхъ повидимому участвуютъ лишь два частныхъ лица, между тѣмъ какъ косвенно, скрываясь за однимъ изъ этихъ лицъ, можетъ быть заинтересовано и общество. Опасность, которою, скажемъ, грозитъ собственность обществу въ этомъ на­правленіи, право устраняетъ посредствомъ экспропріаціи (экспро­пріація частнаго права).

Въ нашей современной теоріи понятіе это почти совсѣмъ неиз­вѣстно, тогда какъ въ римскомъ правѣ оно нашло полное выраженіе. Изъ практическаго примѣненія этого понятія у римлянъ явствуетъ, сколь ясно они сознавали опасности, которыми угрожаетъ абстрактное понятіе собственности. При юридическомъ преслѣдованіи права соб­ственности римляне прибѣгали къ двумъ путямъ: реальному осуще­ствленію его и переложенію его на деньги (присужденіе денежнаго вознагражденія за нарушеніе права собственности). Предоставивъ судьѣ присуждать къ реальному возстановленію нарушеннаго права но вмѣстѣ съ тѣмъ не только лишивъ его власти принуждать къ

*) См. стр. 197 объ обязательной силѣ договоровъ.

исполненію такого рѣшенія, а обязавъ его, на случай неисполненія, постановлять о взысканіи съ отвѣтчика той или другой денежной суммы, т. е. опредѣлять экспропріацію, римляне придали осуще­ствленію права собственности эластичность, которая вполнѣ устраняла опасность, грозящую со стороны самой собственности при неуклон­номъ осуществленіи всѣхъ послѣдствій, проистекающихъ изъ ея аб­страктнаго понятія, и давала судьѣ возможность, при опредѣленіи суммы вознагражденія, удовлетворять вполнѣ требованію справедли­вости—одна изъ геніальнѣйшихъ по моему мнѣнію идей римскаго процесса.

Какими практическими достоинствами обладала возможность при­бѣгать къ подобному денежному вознагражденію и къ какимъ ужа­сающимъ результатамъ приводитъ порядокъ, которому послѣднее не­извѣстно,— въ этомъ читатель можетъ убѣдиться на слѣдующемъ примѣрѣ.

Нѣкто при постройкѣ дома застроилъ нѣсколько вершковъ чу­жаго владѣнія. По возведеніи дома сосѣдъ, который можетъ быть умышленно выжидалъ окончанія постройки, предъявляетъ искъ о правѣ собственности (act. negatoria). Что долженъ постановить судья? По учебникамъ новѣйшаго римскаго права онъ долженъ обязать отвѣт­чика отодвинуть стѣну, т. е. разрушить домъ; римскій судья оцѣ­нилъ бы стоимость застроенной полосы земли и присудилъ бы отвѣт­чика къ уплатѣ опредѣленной суммы денегъ, т. е. опредѣлилъ бы экспропріацію застроенной земли. Такимъ образомъ домъ былъ бы спасенъ и собственникъ застроенной земли удовлетворенъ. Желая пре­дупредить такой исходъ дѣла, собственникъ долженъ былъ начать его своевременно, представить возраженія свои при началѣ постройки; въ такомъ случаѣ судья остановилъ бы ее. Таково, безъ сомнѣнія, воз­можно совершенное разрѣшеніе задачи.

«Да, на счетъ права», возразитъ мнѣ ригористъ, «и исключи­тельно въ видахъ цѣлесообразности». Это возраженіе вполнѣ характе­ризуетъ фундаментальное различіе, существующее между моимъ воз-

зрѣніемъ на право и господствующимъ взглядомъ на тотъ же пред­метъ. Научное изложеніе сущности этого различія сдѣлано будетъ мною во второмъ томѣ. По моей теоріи право и цѣлесообразность, правильно понимаемыя, вполнѣ тожественны.

Всюду,гдѣ прекращается въ римской собственностицѣлесообраз- ность, прекращается и право. Я только-что представилъ этому до­казательство въ приведенномъ примѣрѣ; приведу еще одно, заимство­ванное также изъ экспропріаціи въ области частнаго права. Римская adjudicatio (присужденіе вещи предложившему при раздѣлѣ высшую цѣну), выражаясь другими словами, есть ничто иное, какъ экспропріа­ція, «adjudica» формулы было: «ехргоргііге». Какими соображеніями долженъ былъ при этомъ руководиться судья? Соображеніями цѣлесо­образности ’). При usucapio (пріобрѣтеніе давностью) римляве сами признаютъ цѣлесообразность основнымъ ея моментомъ; интересъ соб­ственника, говорятъ они, долженъ въ этомъ случаѣ отступать предъ интересомъ общества²). Только съ этой точки зрѣнія, по моему мнѣ­нію, возможно правильное пониманіе и accessio (приращеніе). Я по­щадилъ чужое дерево на своей землѣ, собственникъ требуетъ его на­задъ: обязанъ ли я высадить дерево? Римляне отвѣчаютъ: да, если оно еще не пустило корней; нѣтъ, если оно приросло. Почему? Юристъ отвѣтитъ: во второмъ случаѣ собственность перешла къ другому лицу, въ первомъ—нѣтъ. Возможенъ однако и иной отвѣтъ, а именно: во второмъ случаѣ дерево погибнетъ, въ первомъ—нѣтъ, и я полагаю, что такое соображеніе правильнѣе. Это—то самое соображеніе, которому обязано своимъ происхожденіемъ вышеупомянутое воспрещеніе vindi- •cationis (искъ о собственности) застроеннаго строительнаго матері ала и коварнаго (основаннаго на придиркѣ) пользованія jure tollendi при

*) См. напр. для act. finium regnndorum § 6 1. de off. jud. (4.17)-.• ■commodius 1. 2 § 1 fin. reg. (10.1), для act. familiae erciscundae 1. 3 tam. ere. (10.2)... incommoda, для act. communi dividundo 1. 6 § 10, 17 § 1, !• 19 § 1 com. div. (10-3) 1. 21 ibid, (3.37)... commode.

’) См. 1. 1 de usurp. (41.3), гдѣ оба интереса сопоставляются: bono publico usucapio introducta est cum sufficeret dominis п т. д.

rei vindicatio. Всѣ три случая подтверждаютъ выраженное нами выше мнѣніе о практическомъ согласованіи охраны собственности съ интере­сами общества.

Такова римская собственность въ ея истинномъ видѣ. Я далъ каждому возможность, составить надлежащее понятіе о томъ, насколько соотвѣтствуетъ эта собственность ходячему представленію о ней, на­шедшему научное выраженіе н санкцію въ традиціонномъ опредѣленіи юристовъ: собственность есть полное правовое господство надъ вещью. Прн этомъ я заботился не о томъ, чтобы исправить ложное представ­леніе о римскомъ институтѣ, а о томъ, чтобы лишить послѣдней точки опоры индивидуалистическое воззрѣніе на право. Если бы я хо­тѣлъ выразить однимъ словомъ все сказанное мною, начиная со стр. 374, то я назвалъ бы это изложеніе развитіемъ идеи общественнаго характера частнаго права. Всѣ правй, частнаго права, хотя и имѣютъ прежде всего въ виду индивидъ, находятся однако подъ вліяніемъ общества, сообразуются съ требованіями его, нѣтъ между ними ни од­ного права, относительно котораго субъектъ могъ бы сказать: «Это право исключительно мое право; понятіе этого права исключаетъ воз­можность ограниченія въ моемъ пользованіи этимъ правомъ со стороны общества». Пусть каждый, прежде чѣмъ выскажетъ такое положе­ніе, сначала тщательно оглядится! Высказывая его, онъ допускаетъ больше, чѣмъ предполагаетъ допустить. Если такое положеніе истинно, и если истинѣ суждено въ мірѣ одержать побѣду, то должно наступить время, когда собственность приметъ иной видъ, чѣмъ какой она имѣетъ нынѣ, когда общество столь же мало будетъ признавать за собствен­никомъ мнимое право безграничнаго собиранія земныхъ благъ, сколь мало оно признаетъ нынѣ право древнеримскаго отца на жизнь или смерть дѣтей, право разбоя рыцарей, береговое право среднихъ вѣ­ковъ. Частная собственность и наслѣдственное право, по моему мнѣ­нію, будутъ всегда существовать, но нужно слишкомъ мало имѣть до­вѣрія къ нашему финансовому искусству, чтобы не надѣяться на воз­можность, съ помощію увеличенія подоходнаго налога, налоговъ па

25

наслѣдства и предметы роскоши, предупредить чрезмѣрное накопленіе частной собственности въ отдѣльныхъ пунктахъ, перевести избытокъ ея въ государственную казну и чрезъ то уменьшить давленіе на другія части государственнаго организма, вызвать болѣе соотвѣтственное ин­тересамъ общества, т. е. болѣе справедливое (стр. 265), раздѣле­ніе имуществъ, чѣмъ то, какое установилось и какое возможно было подъ вліяніемъ собственности, которая вполнѣ справедливо можетъ быть названа ненасытностью эгоизма. Сама себѣ эта собственность присвоила наименованіе «святой»,—а между тѣмъ именно всѣ тѣ, для которыхъ нѣтъ ничего святаго: сухой, безцвѣтный эгоистъ, въ жизни котораго не найдется ни одного акта самоотреченія, самый ярый ма­теріалистъ, уважающій лишь то, что можетъ осязать руками, ниги­листъ, въ сознаніи собственной ничтожности признающій весь міръ за ничто,—всѣ убѣждены въ святости собственности.

Эгоизмъ издавна отличался умѣньемъ устанавливать связь между своими цѣлями съ одной стороны и Богомъ и святостію съ другой. Когда дѣйствовало береговое право, церковная пѣснь гласила: Боже, благослови нашъ берегъ! Итальянскій разбойникъ, выходя на разбой, читаетъ Ave Maria.

Я исполнилъ свое обѣщаніе, составилъ индивиду его счетъ. Въ этомъ счетѣ значится: у тебя нѣтъ ничего, принадлежащаго исключи­тельно тебѣ одному; всюду рядомъ съ тобою стоятъ общество или пред­ставитель его интересовъ—законъ; во всемъ общество является тво­имъ партнеромъ, требующимъ изъ принадлежащаго тебѣ своей доли:- доли тебя самого, твоей рабочей силы, твоего тѣла, твоихъ дѣтей, твоего имущества; право есть осуществленное партнерство индивида съ обществомъ. Власть закона, невидимаго, вездѣсущаго представи­теля общества окружаетъ тебя всюду, гдѣ бы ты ни былъ, словно воз­духъ, которымъ ты дышешь, и нѣтъ уголка иа землѣ, нѣтъ мѣста въ обществѣ, въ которыхъ ты могъ бы укрыться отъ него. Лишь при­вычка даетъ возможность почти не ощущать производимаго имъ на тебя давленія. Въ силу привычки ты двигаешься по пути, предиа-

чертанному тебѣ закономъ, и только въ случаѣ уклоненія отъ этого пути по неосмотрительности, поспѣшности илп вслѣдствіе страсти и увлеченія, при прямомъ столкновеніи съ закономъ, ты сознаешь гра­ницы, установленныя для тебя послѣднимъ. Для того, чтобы сознать вполнѣ всѣ тѣ ограниченія, которыми право культурнаго народа стѣсняетъ личную свободу, требуется усиленное размышленіе.

И тѣмъ не менѣе мы должны быть готовы еще къ новымъ огра­ниченіямъ? Общество становится все болѣе и болѣе требовательнымъ, притязательнымъ (стр. 372)? Неужели нѣтъ пункта, достигнувъ ко­тораго, индивидъ могъ бы воскликнуть: довольно, однако, давить, я усталъ быть вьючнымъ животнымъ общества? Должна же быть гра­ница между мною и обществомъ, за которою общество не смѣетъ вмѣ­шиваться въ мои дѣла,—область свободы, принадлежащая исключи­тельно мнѣ,—область, къ которой общество должно относиться съ ува­женіемъ.

Здѣсь мы сталкиваемся съ вопросомъ, имѣющимъ высокое принци­піальное значеніе: съ вопросомъ о границахъ, отдѣляющихъ государ­ственную власть и право отъ сферы индивидуальной свободы. Я ка­саюсь этого вопроса не потому, чтобы надѣялся разрѣшить или ока­зать содѣйствіе къ разрѣшенію его, а единственно потому, что этого требуетъ послѣдовательное развитіе понятія о правѣ.

Для меня вопросъ этотъ представляется конечнымъ пунктомъ упо­мянутаго развитія, стѣною, которая преграждаетъ мнѣ путь^чрезъ которую я не въ состояніи перешагнуть. Формула, въ которой я выше (стр. 53) выразилъ отношеніе отдѣльнаго лица къ обществу: всякій существуетъ для себя,—всякій существуетъ для міра,—міръ суще­ствуетъ для всякаго,—эта формула не даетъ никакого матеріала для разрѣшенія поставленнаго вопроса; сущность послѣдняго заключается не въ томъ, дѣйствительно ли, а въ томъ, въ какой мѣрѣ от­дѣльный человѣкъ существуетъ для общества, и для разрѣшенія та­кого вопроса приведенная формула не содержитъ ни малѣйшихъ ука­заній. Удастся ли когда нибудь съ надлежащею ясностію опредѣлить

эту мѣру? Я сомнѣваюсь въ томъ. По моему мнѣнію, такой вопросъ будетъ постоянно условнымъ, подвижнымъ. По мѣрѣ развитія обще­ства, цѣлей, постоянно вновь нарождающихся, и требованій, подсту­пающихъ къ нему, измѣняется и представленіе объ обязанностяхъ ин­дивида по отношенію къ обществу.

Такія сомнѣнія въ возможности разрѣшить предстоящую проблему, поддерживаются во мнѣ и прежними попытками, направленными къ разрѣшенію ея. Мнѣ извѣстны двѣ такихъ попытки. Обѣ были пред­приняты самыми выдающимися мйслителямп нашего столѣтія: Виль­гельмомъ Гумбольдтомъ и Стюартомъ Миллемъ, обѣ, помоему мнѣнію, заключаютъ въ себѣ одинаково признаки вліянія основнаго заблужденія естественноправовой доктрины прошлаго столѣтія, пола­гавшей въ основу государства и общества индивидъ. Теорія естествен­наго права смотрѣла на индивидъ, какъ на центръ всего права и го­сударства. Согласно этой теоріи, индивидъ существуетъ исключительно ради самого себя, онъ—атомъ, имѣющійединственнуюцѣльвъжизни,— утвержденіе и устроеніе собственнаго существованія на ряду съ дру­гими атомами. Для достиженія такой цѣли индивидъ мирится съ су­ществованіемъ другихъ, по кантовской формулѣ прпмпримости собствен­ной свободы съ свободою другихъ. Государство и право озабочены лишь осуществленіемъ этой формулы, т. е. воспрепятствованіемъ вторже­нію свободы одного въ сферу свободы другаго,— разграниченіемъ сферъ свободы, по способу устройства клѣтокъ въ звѣринцѣ, препят­ствующаго дикимъ звѣрямъ терзать другъ друга. Такимъ отрицатель­нымъ, отведеннымъ индивиду, положеніемъ достигается все необходи­мое; въ остальномъ отдѣльнымъ лицамъ нѣтъ никакого дѣла другъ до друга, государство и право, проведя вокругъ ихъ предохранительную цѣпь, тѣмъ самымъ разрѣшаютъ вполнѣ свои задачи-

Это—та самая система индивидуализма въ правѣ, съ которою мы встрѣтились ранѣе (стр. 197) при обсужденіи вопроса объ обязатель­ной силѣ договоровъ,—построеніе нравственнаго міра съ точки зрѣнія индивида, мыслимаго въ видѣ сущцртва изолированнаго, усматриваю-

щаго цѣль своего существованія лишь въ себѣ самомъ—всякій суще­ствуетъ самъ для себя, пикто для другихъ.

Руководясь такимъ взглядомъ, Вильгельмъ Гумбольдтъ¹) предъявляетъ къ государству требованіе, чтобы оно «вмѣшивалось въ частныя дѣла гражданъ лишь въ случаяхъ нарушенія нравъ отдѣль­наго лица другими лицами (стр. 16). Государство не должно огра­ничивать свободу частныхъ лицъ болѣе, чѣмъ сколько необходимо та­кое ограниченіе въ видахъ внутренней и внѣшней его безопасности (стр. 39). Дальнѣйшее ограниченіе есть зло, въ особенности же та­ковымъ представляется стремленіе государства возвысить благосостоя­ніе народа, его исключительная забота о заселеніи страны, продо­вольствіи обывателей съ помощію учрежденія пріютовъ для бѣдныхъ, поощренія земледѣлія, промышленности и торговли; зломъ являются также финансовыя и монетныя операціи государства, запрещенія вы­воза и ввоза, наконецъ всѣ мѣры предупрежденія или уничтоженія послѣдствій естественныхъ бѣдствій, словомъ всякая государственная мѣра, направленная къ поддержанію или споспѣшествованію физиче­скаго благосостоянія народа. Всѣ такія мѣры влекутъ за собою вред­ныя послѣдствія и несообразны съ истинною политикою, руководя­щеюся высшими, но всегда гуманными воззрѣніями (стр. 18). Госу­дарство не должно заботиться и о бракѣ, а напротивъ предоставить его доброй, свободной волѣ отдѣльныхъ лицъ и автономному регули­рованію посредствомъ договора (стр. 29); оно не должно воспрещать публичнаго проявленія безнравственности, ибо «такія проявленія не нарушаютъ ничьихъ правъ и всякій воленъ противопоставлять дур­ному впечатлѣнію силу собственной воли и доводы разсудка» (стр. 108); государство « неукоснительно должно воздерживаться отъ прямаго или косвеннаго вліянія на нравы и характеръ націи; особый надзоръ за воспитаніемъ, религіозными учрежденіями, изданіе законовъ-лротивъ

’) Въ нанисанномъ еще въ прошломъ столѣтіи, изданномъ, однако, лишь послѣ смерти автора сочиненіи: Ideen zu einem Versuch die Grfinzen der Wirksamkeit des Staats zu hestimmen. Breslau, 1851.

роскоши и т. под. не входятъ въ сферу его дѣятельности (стр. 100). Государству не подобаетъ заботиться и о сохраненіи жизни и здравія его подданныхъ,- за исключеніемъ случаевъ, когда имъ грозятъ опас­ностію дѣйствія другихъ» (стр. НО). Противъ обмана долженъ вся­кій принимать самъ мѣры предосторожности (стр. 111). Нѣтъ пре­ступленія противъ лица, когда преступленіе совершено съ согласія этого лица, и лишеніе жизни, учиненное по просьбѣ или съ согласія убитаго, должно бы оставлять безъ наказанія, если бы въ этомъ слу­чаѣ необходимость карательнаго закона не обусловливалась легкою воз­можностью опасныхъ злоупотребленій.

Такимъ образомъ ниспровергаются всѣ границы, установленныя историческимъ государствомъ для индивидуальной свободы, за исклю­ченіемъ лишь тѣхъ, кои существенно необходимы въ видахъ гарантіи взаимныхъ правъ. Только такой гарантіи права отдѣльное лицо не въ состояніи достигнуть собственными силами (стр. 45): ради ея оно нуждается въ государственномъ союзѣ. Государство представляется вспомогательнымъ средствомъ, которому не должно приносить въ жертву истинную цѣль: человѣка (стр. 104).

«Человѣкъ, т. е. отдѣльное лицо, есть истинная цѣль», этими не многими словами характеризуется все воззрѣніе. Идея о томъ, что че­ловѣкъ существуетъ также и ради другихъ, что общество, которое собственно и дѣлаетъ его настоящимъ человѣкомъ, можетъ требовать отъ него содѣйствія своимъ цѣлямъ,—эта идея не нашла никакого выраженія во всемъ сочиненіи.

Но къ чести великаго мыслителя, который, какъ мы видимъ, вступилъ на весьма уклоняющійся отъ историческаго, скользкій путь апріористическаго построенія государства и права, мы должны доба­вить, что цѣль, къ которой онъ стремится, не смотря на опустошенія, производимыя авторомъ по пути къ достиженію ея, остается тѣмъ не менѣе идеальною. Онъ стремится расчистить путь не плоскому, сухому эгоизму, а свободѣ, какъ средству къ высшему и гармоническому раз­витію всѣхъ силъ человѣка. «То, на чемъ въ концѣ концовъ покоится

391

все величіе человѣка, за что вѣчно должно бороться отдѣльное лицо... это самобытность силы и развитія. На эту самобытность вліяетъ свобода дѣйствованія и разносторонность дѣйствующаго, но ею же и вызываются эта свобода и разносторонность (стр. 11)». «Высшимъ идеаломъ человѣческаго общежитія представляется мнѣ тотъ, при ко­торомъ всякое отдѣльное лицо могло бы развиваться исключительно само собою и ради самого себя (стр. 13)». «Истинный разумъ долженъ желать для человѣка такого состоянія, при которомъ не только всякое отдѣльное лицо могло бы пользоваться самою широкою свободою само­бытнаго развитія, но и физическая природа могла бы отъ рукъ чело­вѣческихъ принимать лишь ту форму, какую ей придастъ непроиз­вольно само отдѣльное лицо, сообразно съ его потребностями и склон­ностями, въ предѣлахъ его силы и права» (стр. 15).

Отъ такой свободы авторъ ожидаетъ всего. Люди, воспитанные въ школѣ этой свободы, будутъ все дѣлать сами собою, безъ принужде­нія со стороны государства; они добровольно будутъ соединять свои силы для отраженія бѣдствій, голода, наводненій и т. д. (стр. 41), они добровольно будутъ содѣйствовать достиженію цѣли государства, «такъ какъ мотивы къ тому они найдутъ въ идеѣ о пользѣ, приноси­мой государственнымъ союзомъ при достиженіи ими ихъ индивидуаль­ныхъ стремленій» (стр. 76). /Государству нѣтъ надобности въ учрежде­ніяхъ, способствующихъ военному развитію народа, необходимо одно обученіе владѣнію оружіемъ, но и такому обученію государство должно дать направленіе, способствующее не только развитію въ гражданахъ храбрости, искусства и субординаціи солдата, но и воодушевленію ихъ чувствами истиннаго воина или, лучше сказать, благороднаго гражда­нина, всегда готоваго положить жизнь свою за отечество»/стр. 53).

Не слѣдуетъ забывать, что это сочиненіе нійіисаио не зрѣлымъ государственнымъ дѣятелемъ Вильгельмомъ Гумбольдтомъ, а юношей, которому не исполнилось еще тридцати лѣтъ,—юношею пылкимъ, во­одушевленнымъ всѣмъ возвышеннымъ, прекраснымъ, полнымъ вѣры въ весну народной свободы, наступившую, какъ казалось, со времени

французской революціи. Созрѣвшій Гумбольдтъ воздержался отъ на­печатанія этого труда: никто болѣе его не былъ въ состояніи оцѣ­нить ту пропасть, которая отдѣляла мечту его юности отъ дѣйстви­тельности.

Совершенно иное должны мы сказать о попыткѣ Стюарта Милля въ сочиненіи его о свободѣ¹) установить границы для закона. Попытка эта принадлежитъ зрѣлому ученому, его отдѣляетъ отъ Гумбольдта цѣлый періодъ продолжительнаго и серьознаго политическаго опыта, цѣлый научный переворотъ, опрокинувшій и отвергнувшій индиви­дуализмъ и построеніе права и государства на началахъ естествен­наго права, приведшій къ разумному пониманію дѣйствительно исто­рическаго государства п естественнонаучной оцѣнкѣ явленій нравствен­наго міра. Авторитетъ, которымъ по праву пользуется имя Милля, дѣлаетъ вдвойнѣ необходимымъ изложеніе ложной теоріи его въ на­стоящемъ ея видѣ, такъ какъ эта теорія, прикрываясь авторитетомъ Милля, стремится подорвать кредитъ всего нашего современнаго обще­ственнаго порядка. Поэтому да проститъ мнѣ читатель нѣкоторыя по­дробности, которыхъ я здѣсь никоимъ образомъ не позволилъ бы себѣ, если бы имѣлъ предъ собою менѣе значительнаго противника²).

Формула, въ которой Милль выразилъ отношеніе права къ ин­дивиду, приблизительно та же, что и формула Гумбольдта. Она гла­ситъ: «Единственная цѣль, оправдывающая вмѣшательство отдѣль-

*) Перев. иа нѣмецк. яз. Е. Pickford. Frankfurt, 1860. • Авторъ имѣетъ въ виду не только законъ, НО II нравы, и общественное мнѣніе, и всякій, кому извѣстно какое ничѣмъ пеонравдываемое давленіе производитъ послѣд­нее въ отечествѣ автора па многія ввѣшнія, обусловленныя лишь прили­чіями отношенія, не имѣющія ничего общаго съ нравственностію, пе только пойметъ, но и справедливо оцѣнитъ укоръ, бросаемый такому по­рядку вещей авторомъ. Для пасъ, занятыхъ исключительно изслѣдованіями права, эта сторона труда Милля пе имѣетъ значенія.

’) И въ Англіи Милль вызвалъ самыя рѣшительныя возраженія противъ своей теоріи; см. въ особеипости соч. James, Fitzjames S t е ph а n ’ а: Ло­зунги: свобода, равенство и братство, перев. па нѣмецк. яз. Е. Schuster, Berlin 1874.

ннхъ лицъ илп общества въ свободу .дѣйствованія кого либо изъ со­членовъ сего общества, заключается въ самооборонѣ, единственною за­дачею правомѣрнаго примѣненія насилія надъ однимъ изъ членовъ цивилизованнаго общежитія должно быть лишь предохраненіе другихъ отъ вреда. Собственное кого либо, физическое или нравственное благо не могутъ служить къ тому достаточнымъ основаніемъ; по скольку та­кое благо касается одного отдѣльнаго лица,—независимость послѣд­няго по праву не ограничена; каждый отвѣчаетъ передъ обществомъ за свой образъ дѣйствій лишь по стольку, по скольку послѣднія ка­саются другихъ лицъ» (стр. 13).

Формула устанавливаетъ двоякій видъ проявленія индивидуальной свободы; проявленіе свободы въ одномъ изъ нихъ касается исключи­тельно лица дѣйствующаго, при второмъ—послѣдствія такого прояв­ленія распространяются и на другихъ, и въ семъ случаѣ, когда эти послѣдствія вредны, законодатель вправѣ воспретить подобное при­мѣненіе свободы; въ первомъ же случаѣ ему не предоставляется такого права.

Но всѣ дѣйствія, по отношенію къ которымъ занимающій насъ вопросъ имѣетъ хотя бы какое нибудь значеніе, влекутъ за собою по­слѣдствія и для другихъ, всегда въ той или другой степени касаются послѣднихъ '), и только поэтому общество и узнаетъ объ этихъ дѣй­ствіяхъ. Я не могу привести въ видѣ примѣра ни одного положенія права, которое бы имѣло цѣлію принудить человѣка противъ его воли, въ видахъ его собственныхъ интересовъ, къ счастію; если же иногда это и кажется, то всегда объясняется интересомъ общества. Обезпече­ніе благополучія отдѣльнаго лица не служитъ само по себѣ цѣлью, а

') Милль самъ призналъ этотъ фактъ въ одномъ мѣстѣ своей книги (стр. ИЗ): «Никто изъ людей не стоитъ вполнѣ одинокимъ; невозможно, чтобы кто либо, причинивъ себѣ существенный и чувствительный вредъ, пе вызвалъ чрезъ то страданій, по крайней мѣрѣ въ ближайшемъ, а иногда и въ весьма широкомъ общественномъ кругу». Но авторъ не счелъ нуж­нымъ вывести изъ этого факта надлежащее заключеніе по отношенію къ своей теоріи.

есть лишь средство къ достиженію цѣли, заключающейся въ обезпече­ніи благополучія общественнаго; общество заботится объ отклоненіи не первичныхъ вредныхъ вліяній на субъектъ, а вторичныхъ—на само общество. Если за обществомъ, согласно съ Миллемъ, признается право прибѣгать въ случаяхъ подобнаго вреднаго воздѣйствія на него къ самооборонѣ путемъ закона, то тѣмъ самымъ полагается конецъ ин­дивидуальной свободѣ; вооруженный этою формулою, я чувствую себя въ силахъ стѣснить и скрутить личную свободу до такой степени, что она ие въ состояніи будетъ двинуться съ мѣста. Развѣ не терпятъ дѣти, когда отецъ расточаетъ имущество? Когда дѣти обременяютъ собою кассу для бѣдныхъ, развѣ это не наноситъ ущерба обществу? Поэтому я воспрещаю расточительность. Но не одну расточительность, а и биржевую игру, всѣ рискованныя спекуляціи, всякій несоразмѣр­ный съ доходами расходъ, словомъ учреждаю полицейскій надзоръ надъ экономическою сферою отдѣльнаго лица. Когда родители зара­жаютъ дѣтей дурнымъ примѣромъ, развѣ дѣти не терпятъ отъ этого? Когда мужъ пьянствуетъ, дурно обращается съ женою и дѣтьми, пе- z рестаетъ работать, жена становится безпорядочною, забрасываетъ хо­зяйство, развѣ отъ этого не страдаютъ и мужъ, и жена, и дѣти? Этого вполнѣ достаточно для того, чтобы открыть двери дома для полиціи и поставить подъ надзоръ ея, подобно экономической, и нравственную жизнь отдѣльнаго лица.

Представимъ себѣ однако человѣка совершенно одинокаго, ие имѣющаго ни жены, пи дѣтей; имѣетъ ли право хотя бы и такой че­ловѣкъ разорить себя? Имѣетъ ли онъ право запродать себя въ раб­ство? Самъ Милль воспрещаетъ ему это. Почему? «Отреченіемъ отъ свободы онъ лишаетъ себя всякой возможности пользоваться ею въ будущемъ; поэтому онъ, въ своемъ собственномъ дѣлѣ, разрушаетъ именно ту цѣль, которая оправдываетъ предоставленіе ему свободнаго распоряженія самимъ собою» (стр. 146). Итакъ свобода основана на предоставленіи, на признаніи ея обществ'омъ. Но въ такомъ слу­чаѣ послѣднее не только вправѣ воспрещать полное отреченіе отъ сво-

боды, а также установлять предѣлы и размѣры частичнаго ограниче­нія ея и такое право общество во всякомъ случаѣ всюду обезпечило за собою. Но не въ видахъ логическаго развитія понятія о свободѣ, не ради закона логическаго противорѣчія, пе потому, какъ говоритъ Милль, что «принципъ свободы не можетъ требовать свободы быть не свободнымъ; что нѣтъ свободы въ правѣ отрекаться отъ свободы» (ibid.), а по основаніямъ чисто практическаго свойства, потому что общество убѣдилось въ невозможности существовать при рабствѣ. Та­кимъ образомъ, точка зрѣнія логики понятія, къ которой обращается Милль для отклоненія крайняго послѣдствія права личной свободы, именно—договорнаго рабства,—приводитъ къ несравненно болѣе ши­рокимъ выводамъ, чѣмъ тѣ, коими онъ желалъ бы ограничить свою теорію. Чтб приложимо къ цѣлому, развѣ не приложимо къ части его? Развѣ всякій договоръ, какой бы онъ ни былъ, не заключаетъ въ себѣ частичнаго отчужденія свободы? Развѣ то. что говоритъ Милль о свободѣ, нельзя примѣнить и къ жизни, заключающей въ себѣ пред­положеніе свободы? Развѣ нельзя сказать о жизни того, что говоритъ Милль о свободѣ: «понятіе о жизни обусловливаетъ собою обязан­ность жить; это не жизнь, когда отъ жизни отрекаются».

Законъ караетъ дуэль и убійство, хотя бы оно было совершенно съ согласія убитаго. По теоріи Милля это неправильно, такъ какъ въ этихъ случаяхъ участвующія въ дѣлѣ лица дѣйствуютъ по взаим­ному согласію.

Имѣетъ ли право законодательство устанавливать maximum рабо­чаго времени? Имѣетъ ли оно, по теоріи свободы, право возбранять работнику сокращать свою жизнь непомѣрною, сверхъ силъ работою? Противъ такой законодательной мѣры, установленіе которой будетъ всегда приносить честь и славу разумно практическому смыслу со­отечественниковъ Милля, послѣдній не возражаетъ; онъ одобряетъ мѣропріятія, направленныя къ охраненію здравія и безопасности рабо­чихъ въ опасныхъ работахъ. Но основаніе, которымъ онъ при этомъ пользуется: «вопросъ личной свободы въ этомъ не заинтересованъ»

(стр. 135), опять-таки таково, что объ него разбивается вся теорія Милля. Ибо если воспрещеніе работать столько, сколько я хочу, не будетъ вмѣшательствомъ въ мою личную свободу, то спрашивается, гдѣ же начинается такое вмѣшательство вообще? Странная картина свободы слагается изъ отдѣльныхъ, приводимыхъ Мнллемъ, примѣ­ровъ. «Законы, воспрещающіе во многихъ странахъ континента вступ­леніе въ бракъ лицамъ, не имѣющимъ достаточныхъ средствъ къ со­держанію семейства, не составляютъ превышенія принадлежащей госу­дарству власти, не заключаютъ въ себѣ никакого нарушенія свободы» (стр. 154). «Если должностное лицо или иной кто либо увидитъ человѣка, намѣревающагося вступить на мостъ, ветхость коего дока­зана, и не будетъ достаточнаго времени для того, чтобы предостеречь его отъ опасности, то они вправѣ наложить на него руку и удержать его, и это не будетъ посягательствомъ на его свободу, ибо свобода выражается въ поступкахъ, согласныхъ съ желаніемъ, а человѣкъ тотъ не желаетъ упасть въ рѣку» (стр. 137). Спросимъ: желаетъ ли чело­вѣкъ легкомысленный, падкій на удовольствія, разорить себя? Онъ желаетъ только наслаждаться жизнью; слѣдовательно безъ посяга­тельства на его свободу можно воспрепятствовать ему разоряться. А чтб, если человѣкъ, стремящійся къ мосту, на самомъ дѣлѣ желаетъ лишить себя жизни, кто можетъ въ такомъ случаѣ преградить ему путь, не нарушивъ его свободы? Человѣкъ, вполнѣ проникнутый ува­женіемъ къ свободѣ, прежде чѣмъ остановить его, долженъ бы былъ удостовѣриться въ его истинныхъ намѣреніяхъ. «Когда кто либб изъ отвращенія къ труду, илн по другимъ неуважительнымъ причинамъ, пренебрегаетъ своими законными обязанностями по отношенію къ дру­гимъ, какъ напр. пропитаніемъ дѣтей (а я прибавлю въ видѣ другихъ примѣровъ: уплатою долговъ, взносомъ податей), то не будетъ зло­употребленіемъ властп побужденіе такого человѣка къ исполненію его обязанности, за недостаткомъ другихъ средствъ, посредствомъ при­нудительной работы» (стр. 139). И такъ рабочіе дома съ обязатель­нымъ трудомъ для лѣнивыхъ! И все это на почвѣ свободы! «Пьян­

ство», говоритъ Милль (стр. 139), «въ обыкновенныхъ случаяхъ нс можетъ служить достаточнымъ поводомъ къ законному вмѣшатель­ству; но я находилъ бы совершенно правильнымъ подводить лицо, однажды уже изобличенное въ какомъ либо насиліи, совершенномъ подъ вліяніемъ крѣпкихъ напитковъ, подъ исключительный, лич­но этого лица касающійся законъ, въ силу котораго оно подверга­лось бы наказанію за всякій разъ обнаруженнаго опьянѣнія, а за со­вершенные въ такомъ состояніи проступки каралось бы съ большею, чѣмъ обыкновенно, строгостью.» Молодой человѣкъ во хмѣлю раз­биваетъ чужое окно. Тотчасъ же по Миллю надъ нимъ начинаетъ тяготѣть спеціально для него изданный, исключительный законъ, преслѣдующій его въ теченіи всей остальной жизни и стоящій, словно привидѣніе, позади его стула за всякимъ веселымъ обѣдомъ.

Съ другой стороны, какая удивительная неприкосновенность сво­боды по отношенію къ системѣ свободной торговли. «Ограниченія въ торговлѣ ядами и воспрещеніе ввоза опія въ Китай суть посягатель­ства на свободу покупателя, потому что они препятствуютъ пріобрѣ­тенію извѣстнаго имущества» (стр. 136). Слѣдовательно китайское правительство ие- вправѣ запретить торговлю опіемъ? Сложивъ руки, оно должно спокойно смотрѣть на физическую гибель и нравственное растлѣніе своего народа, единственно вслѣдствіе теоретическаго ува­женія къ свободѣ и изъ опасенія нарушить право, принадлежащее всякому китайцу-покупать все, чтб ему вздумается? Упрекнетъ ли Милль англійское правительство, если оно, для предупрежденія заразы туземнаго скота, воспретитъ ввозъ его изъ страны, въ которой сви­рѣпствуетъ скотскій падежъ? Будто бы китайскій императоръ, озабо- •чиваясь интересами людей, не вправѣ сдѣлать того, чтб Англія дѣлаетъ въ интересахъ своего скота?

Въ блестящемъ крушеніи, которое потерпѣли на вышеозначен­номъ вопросѣ два такіе мыслителя, какъ Гумбольдтъ и Милль, вино­ваты не они; оно является послѣдствіемъ неразрѣшимости проблемы. Всякій, кто направляетъ свой корабль на скалу, чтобы проложить

себѣ чрезъ нее путь, не долженъ удивляться, если корабль его по­терпитъ крушеніе. Мы съ своей стороны остановивъ нашу ладью, ибо сомнѣваемся въ возможности благополучнаго пути; — проблема эта представляется намъ геркулесовыми столпами, предъ которыми наука должна прекратить свое дальнѣйшее шествіе. Откроетъ ли когда либо болѣе счастливый мореплаватель свободный путь въ этомъ пунктѣ? Л не вѣрю въ это.

Показавъ въ вышеизложенномъ, какимъ образомъ общество ради своихъ цѣлей ограничиваетъ свободу отдѣльнаго лица, зададимся вопросомъ о томъ, чтб же ему даетъ общество за все это?