ВЫВОДЫ
Рассмотренные выше два примера из истории внутрипартийных дискуссий 1920-х гг. дают однозначный ответ: среди лидеров большевистского правительства не было единой оценки таким понятиям, как «правовая культура», «правосознание», «дискуссия», «методы построения социализма», «репрессии».
После гражданской войны советская политическая элита раскололась на несколько политических групп - фракций по вопросам дальнейшего государственного строительства. Одним из важнейших вопросов в этой области был вопрос о легализации некоторых прежних, капиталистических форм экономической деятельности. Сами по себе эти шаги вызывали волнения у тех, кто делал социалистическую революцию. В этой связи нет ничего удивительного, что в Кремле серьезно обсуждали легальные формы протеста как одну из сторон хозяйственной деятельности, которая может стать новой платформой для иной политической силы, чем партия большевиков. Диспут между Крупской и Бухариным только немного раскрывает сложность и запутанность не юридического, а лишь теоретического понимания народного протеста у большевистских вождей.В 1927 г. в №1 журнала «Революция права» появляется несколько заметок, связанных между собой цитатами из работы В.И. Ленина «Государство и революция». Не упоминая имя профессора Устрялова, в статьях продолжались обсуждаться очерченные им проблемы. Связующим фрагментом между Лениным и Устряловым был положен ленинский тезис о том, что любое право есть право неравенства. «Правовые отношения - цитировался В.И. Ленин, - являются в отличие от материальных общественных отношений “отношениями идеологическими”»1*1*. Словосочетание отношения идеологические не случайно Лениным взяты в кавычки. В его представлении правовые и идеологические отношения могли меняться в зависимости от нужд дня, от целесообразности политической обстановки. В этой связи, возможно, говорить о своей внутренней, юридической логике развития и репрессивного законодательства и культа личности.
В основу и первого, и второго положен правовой нигилизм. Работы профессора Устрялова точно так же подтверждали, что сердцевиной нового пролетарского государства является правовой нигилизм его носителей. В отличие от Ленина профессор предлагал с этим направлением бороться и заменить нигилизм на силу, пусть нового, не совсем совершенного, но все же закона, не подвластного регулированию со стороны высшей партийной элиты.В такой взаимосвязи противоречия, разгоревшиеся в 1920 - 1926-х гг. в высших эшелонах большевистской власти, напоминали спор о
методах продолжения революции людьми, одержимыми своим делом, романтиками, готовыми пойти на любые жертвы ради торжества своих идей. Любое поползновение на революционную законность или отступление от норм почти что военной дисциплины автоматически признавались контрреволюционным преступлением.
В противоположность им Бухарин, с собственным прочтением работ Ленина, и Троцкий, с цитатами из работ Устрялова, предлагали иной путь построения социалистической законности. Они, по всей видимости, были полны решимости отойти от революционной романтики гражданской войны. Дискуссию между Крупской и Бухариным необходимо рассматривать именно как попытку замены правового нигилизма на любое подобие закона. И те, и другие выступали за закон. Однако сторонники Н.К. Крупской были готовы принять его на любых, пусть даже репрессивных условиях. Н.И. Бухарин, не отрицая значения репрессий, как правого метода, продиктованного целесообразностью внутриполитической обстановки, предлагал ввести в право либеральные нормы. В долговременной перспективе такая инициатива позволила бы отделить социальные протесты от контрреволюционных преступлений и тем самым смягчила бы репрессивную силу советского законодательства.
Десятилетие 1920-х гг. среди юристов тоже прошло под знаком дискуссий о правомочности ряда хозяйственных форм деятельности, которые в прямом своем применении приводили к протесту против репрессивных норм советского законодательства. Повторно встает вопрос о применении факта эквивалентного обмена в юриспруденции. Налицо совершалось нарушение социалистического законодательства, но хозяйственная польза от такого нарушения превышала тот урон, который наносился идеологической системе государства. Необходимо было ответить, возможен ли гласный протест советских граждан, если он вел не к политическим, а к хозяйственным изменениям жизнедеятельности общества.