От ВЧК к ОГПУ

Первые нормативные документы советского законодательства, регулирующие отношения государства с гражданином, Положение о Народном Суде от 30 ноября 1918 г., уголовные кодексы 1924, 1926 гг.

стеснялись прямо заявлять, что эти законы служили не для истины, а для ее искажения^ІХХ.

Прокурор республики Н.В. Крыленко однажды в разгаре полемики о классовом характере правосудия сказал: «. коренное различие между законностью революционной только в том, что мы вырабатываем наши революционные законы в целях охраны нашего революционного порядка; они же, - подразумевал Крыленко буржуазные государства, - вырабатывают свои законы в целях охраны их классового господства. И больше ни в чем»^ІХХ1. Таким образом, репрессивная политика советского государства - это противопоставления народной инициативы бюрократического аппарата советской власти. Любое противоречие с советскими законами объявлялось протестом.

Новая точка отсчета, с которой начинается история советского протеста, - это дата организации ГПУ. 2 февраля 1922 г. Политбюро утвердило проект положения о реорганизации ВЧК. Уншлихту поручалось доложить новое положение о Госполитуправлении на ближайшем заседании. ГПУ теперь входило составной частью в Наркомат Внутренних Дел, а один из заместителей наркома становился во главе этого управления. Образовывалась коллегия ГПУ, утверждаемая СНК. За ГПУ сохранялось право военного ведомства на транспорте, коммуникациях и во всех продовольственных вопросах^ІХХ11. С 22 марта текущего года служащие ГПУ приравнивались в ответственности к лицам, состоящим на действительной военной службе^ІХХ111. В июне на заседаниях Оргбюро были решены все технические затруднения по части организации коллегий НКВД и ₁-₁-∣_λЛххіѵ

28 сентября Политбюро установило при ГПУ функции прокурорского надзора.

в отношении политических

преступлений отныне должны были соответствовать букве закона. Репрессивная самодеятельность, гражданской войны, становилась неприемлемой в советском обществе. Но такое правило было только на бумаге, а на практике все наоборот.

допускаемая для ВЧК в годы

Председатель ВЧК надеялся сохранить за своим ведомством право на проведение самостоятельных мер в области экономических преступлений. Его желания объяснялись достаточно просто. С окончанием гражданской войны прямых и тем более активных протестов, направленных против Советской власти, ожидать не приходилось. В централизованном государстве с жесткой идеологией политические протесты, устремлённые на свержение власти, могли

носить единичный или гипотетический характер. Совершенно в ином свете для ВЧК представлялись возможные поступки советских граждан, связанные с решением насущных бытовых и рабочих проблем дня. Никто не мог поручиться за то, куда бы увели насущные проблемы обыкновенных советских обывателей. Возможно, творчество местной инициативы вернулось бы из воспоминаний дореволюционных поколений. Появлялась реальная возможность подвергать пересмотру советское законодательство, опираясь каждый раз на инициативу с мест.

Против дальнейшего расширения прав ГПУ возражал лично И.В. ^1ххѵ1. Нет полных данных о том, как вел себя Сталин на других поставленный в

Сталин

заседаниях. Но вопрос об экономическом отделе ВЧК, ряд прочих еще 2 февраля, вызвал оживленные протяжении всего 1922 г.

Вначале для того, чтобы снизить накал споров,

разговоры на

Экономический отдел был преобразован в отдел информации хозяйственных органов страны. В этом новом положении функции отдела быстро сузились до работы над справками, статистикой, ведением следственных дел в области хозяйственных преступлений. Той прежней работы Экономического отдела ВЧК, когда из отдельных фрагментов вырисовывалась пунктирная нить какой-либо концепции хозяйственного развития страны, больше не было.

Зато после упразднения Экономического отдела ВЧК на ГПУ возлагались карательные функции по охране правопорядка. 30 января 1922 г. ВЦИК опубликовал постановление о реорганизации ВЧК в ГПУ.

Для примера приведем только несколько цитат из постановления от 30 января 1922 г.

Из пункта № 2. На НКВД возложить:

а) подавление открытых контрреволюционных выступлений,

б) принятие мер охраны и борьбы с шпионажем,

в) охрана коммуникаций,

г) политическая охрана границ РСФСР,

д) борьба с контрабандой, переходом границ без соответствующего разрешения,

е) выполнение спец поручений президиума ВЦИК или СНК по охране революционного порядка.

Из пункта № 3 следует, что на местах политотделы организуются в автономных республиках и областях при центральных исполнительных комитетах, а в губерниях - при губернских исполнительных комитетах. Все местные отделы политуправления подчинялись Наркомату Внутренних Дел.

Пункт № 6 определял в непосредственное подчинение

Политического управления особые части войск, количество которых определялось Советом труда и обороны. Войска подчинялись особому штабу войск ГПУ НКВД. То же самое распространялось на охрану железнодорожного полотна, где была сформирована железнодорожная милиция.

Пункт № 7 гласил, что в случае контрреволюционных

выступлений, политуправлениям и политотделам, «а также уполномоченным их в уездах предоставляется право производства обысков, выемок и арестов на следующих основаниях:

а) лица, застигнутые на месте контрреволюционного преступления», могут быть подвергнуты обыску, аресту «без специального ордера, но с последующей санкцией начальника политуправления или политотдела в течение 48 часов после принятых мер пресечения;

во всех остальных случаях только по специальному постановлению начальника политуправления или политотдела и по особым ордерам;

б) не позднее двух недель со дня ареста обвинение должно быть предъявлено арестованному;

в) через два месяца со дня ареста политуправление либо освобождает арестованного, либо испрашивает из Президиума ВЦИК разрешение на дальнейшее содержание, либо направляет дело в суд».

Из пункта № 8. Общеуголовные дела, находившиеся в ведении ВЧК, подлежали в течение двух недель передаче в ревтрибуналы и народные суды.

Из пункта № 9. Общий надзор за выполнением статей №№ 6 и 7 был возложен на Народный комиссариат юстиции^1ххѵ11.

Дополнительным пунктом в этом ряду стало предложение И.В. Сталина Госполитуправлению принять скорейшие меры в отношении заключенных из активных элементов антисоветских партий. Для них предлагалось ГПУ создавать такие условия заключения, которые не вызывали бы осложнения с местным населением^1ххѵ111, т.е. сделать из политзаключенных тени когда-то живших людей.

27 апреля 1922 г. было решено «предоставить ГПУ право непосредственного расстрела на месте бандитских элементов, захваченных при совершении ими преступлений»^1хх1х.

14 декабря Политбюро подвергло обсуждению «Социальный вестник», политическую группу «Заря», которые выражали и распространяли взгляды, противоположные конституции РСФСР. В итоге совещания лица, связанные с «Социальным вестником», были

поставлены на учет в ГПУ с характеристикой: элементы контрреволюционные и нелегальные распространители меньшевистской литературы^1ххх. С этого времени все те, кто распространял литературу и идеи, противоположные утверждениям Политбюро, ставился на учёт в ГПУ.

Все документы, касающиеся надзора ГПУ за инакомыслящими после их чернового принятия на Политбюро, согласовывались единогласно Д.И. Курским (нарком юстиции), Н.В. Крыленко (прокурор РСФСР), М.И. Калининым (председатель ЦИК СССР), И.С. Уншлихтом (зам. председателя ВЧК, ГПУ). На самом деле согласование носило лишь форму чистового переписывания постановления. Решения принимали в ЦК партии большевиков и затем спускали необходимую информацию в ГПУ.

С февраля 1924 г. практически еженедельно на заседаниях Секретариата ЦК заслушивались информационные сводки ГПУ, указывающие на необходимость увеличения мер, связанных с карательной политикой^1ххх1, поскольку число протестов постоянно росло.

В докладах подчеркивалось, что для успешной ликвидации контрреволюции в стране вся система судебного и внесудебного преследования «таких элементов» не должна быть особо афишируемой. Примером похожего отношения Советской власти к представителям политической оппозиции служат два постановления СНК. С лета 1925 г. официально ликвидируется политическая часть Соловецкого лагеря^1ххх11. В июне 1929 г. принято решение именовать концентрационные лагеря исправительно-трудовыми лагерями^1ххх111. Причины таких решений могли быть разными. Правительству постепенно удалось переместить внимание общественности с проявления сочувствия на демонстрацию грубого равнодушия к тем, кого именовали изменником родины, на носителей псевдо политических протестов. Лучше всех это отразила писательница Ф.А. Вигдорова. В романе «Любимая улица» приведена интересная интерпретация того, как советскому обществу привили способность менять сочувствие на презрение и даже ненависть к тем, кого по определению суда называли политическими преступниками. Женщина, вынужденная по обстоятельствам безопасности перебраться из Москвы в провинциальную глубинку, встречает у местных жителей поддержку и понимание. Эти чувства усиливаются, когда выясняется, что по профессии женщина медсестра. В те дни, когда новая медсестра вселялась в деревенский дом, в стране раскручивался маховик репрессий против врачей. Вдруг приходит счастливое известие: все кончено, скорее всего она вне подозрения. Женщина спешит

поделиться новостью с тем, кто недавно казался ей всепрощающим и сердобольным соседом, а в ответ слышит: «Откупились. Бывает. . .

Раз посадили, значит, за дело. А тут вдруг на тебе, выпустили. Ясное дело: сумели откупиться»^1ХХХ1ѵ.

Дискуссия на страницах журнала «Революционная законность»

Если цитаты из книги Ф.А. Вигдоровой покажутся пространными, то фраза Н.В. Крыленко, ставящая знак равенства между законом и целесообразностью дня, являла собой иную специфику состояния власти.

Нет ничего удивительного, что в общественном настроении периода гражданской войны и НЭПа возобладали стремления остаться живыми. Ради этого советские граждане в основной своей массе поступились любыми имевшимися у них в наличии правами. В результате с утверждением в общественном мнении диктатуры происходило постоянное ограничение гражданских прав и свобод. На языке революционных лидеров середины 1920-х гг. такой настрой общества получил название «революционной целесообразности». Сила закона в данном случае подменялась силой авторитета того человека, который был способен повлиять на государственную систему репрессивной политики. В этом нет какого-то злого рока большевизма или русской специфики. Вождизм - удел всех революций, а может быть, их логический итог. Принципы классовой защищенности и революционной целесообразности стали инструментами создания новой советской юстиции.

Например, нарком здравоохранения РСФСР Н.А. Семашко писал: «... в конце 1924 г., т.е. на восьмой год существования Советской власти, пора бы понять, что советские законы написаны именно на основе революционной целесообразности»^1ХХХѵ.

Журнал «Революционная законность» в № 1-2 за 1926 г. напечатал приблизительно следующее объяснение «революционной

целесообразности». Эта диктатура силы и именно поэтому она неизбежна «как для граждан, так и для органов и агентов власти»^1ХХХѵ1. То, что некоторая неловкость от такой абсурдности станет поводом для новой критики власти и анархии в законодательстве, понимали все. Видимо, осознание шаткости принципа «целесообразности» привело Наркомат юстиции к пониманию, что поиск новых подходов в

строительстве советского законодательства необходим. Первыми и, скорее всего, единственными шагами в этом направлении стали публикации заседаний секции права с обсуждением новых советских законов. Острая полемика развернулась в середине и во второй половине 1920-х гг. С одной стороны в ней участвовали представители от НКЮ, а с другой - преподавательский состав, по праву объединенный журналом «Революционная законность» в секцию.

На начальном этапе полемики стороны пытались договориться об обоюдном применении понятий: «“революционная законность” и

“классовое правосудие”».

В мартовском номере журнала «Революционная законность» за 1926 г. в статье А. Трайнина «К вопросу о классовом правосудии» оба понятия приравнивались к репрессивной политике пролетариата. Если не мы убьем, то нас убьют - вот лейтмотив аргументов 1920-1930-хх гг. Око за око, зуб за зуб - такой суд вызывал не то чтобы сомнения в правотворчестве, а заставлял опасаться близкой анархии в государственной и общественной жизни. Не желая переводить полемику в русло политических перепалок о терминах, А. Трайнин решил в доказательной части своей статьи опираться на объяснительную записку НКЮ по проекту УК 1925 г.

«...Суд, - писал А. Трайнин, - ...охраняет интересы

государства и рабочего класса в целом, по отношению к которым интересы отдельного рабочего или крестьянина могут и должны быть приносимы в жертву». Как только Наркомат юстиции встанет на решительную борьбу с подобного рода недоразумениями, репрессивная норма исчезнет из законодательства. Приблизительно таким резюме заканчивал свою статью А. Трайнин. Одним словом, правовая анархия в советском обществе была вызвана наивным убеждением масс, что для каждого класса должна была существовать своя определенная мера социальной защиты. «За одно и то же преступление карать мягче рабочего, чем нанимателя», - пародировал А. Трайнин решения судебных заседателей^1хххѵ11.

Такое стало возможным с обострением классовой борьбы, когда вместо законодателя право определять меру наказания государство передало судье. Вот что по этому писал годом позже другой автор, А. Эстрин: «Советская республика предоставила в первые годы революции свободному правотворчеству пролетарского суда полную свободу не только в отношении исковых дел, но и в отношении уголовных дел»^1хххѵ111. Революция представлялась сметающей силой всех норм прежней жизни. Известный поэт революции В.В. Маяковский в поэтохронике «Революция» восклицал:

«Граждане!

Сегодня рушится тысячелетнее “Прежде”, Сегодня пересматривается миров основа.

Сегодня

до последней пуговицы в одежде жизнь переделаем снова»^1ххх1х.

В этой постановке проблема репрессивного законодательства приобретала несколько иной, не совсем предсказуемый для советских юристов характер. Под понятиями, образно названными В.В. Маяковским словом “прежде”, скрывались не буржуазные, как это было принято считать в 1920-х гг. нормы законодательства, а демократические принципы общежительности. Отрицая принципы демократии, советские юристы сваливали в одну кучу любые законодательные теории и нормативные акты в надежде доказать целесообразность репрессивного законодательства. В прессе даже появился образный персонаж - «делегат Хламов». “Хламовы” от законодательства способствовали тому, что «фиксированные в законе санкции» уступали место «широкому, почти неограниченному или малоограниченному судейскому усмотрению»^хс. В этой связи репрессивное законодательство превращалось в орудие произвола в руках не совсем дальновидных представителей рабочего класса.

Непосредственно объяснения А. Трайнина, касавшиеся «революционной законности и классового правосудия», затрагивали только политическую сторону полемики. В его статье речь шла об абстрактных осужденных, не принадлежавших классу трудящихся и совершивших преступления вследствие классовых привычек. Такая трактовка законодательства упускала из виду тот факт, что преступления могли совершаться на хозяйственной, бытовой почве.

Противопоставления политического и хозяйственного начал во всем советском законотворчестве вообще были распространенным явлением для середины 1920-х гг. Под политическими мотивами подразумевались только те факты, которые составляли преступления, направленные против основ социалистического государства. Создавалось впечатление, что кроме классовых, т.е. контрреволюционных преступлений, других правонарушений в стране Советов не бывает.

Для упрощения советского репрессивного законодательства юристы решили, что все остальные не политические преступления должны носить характер экономических преступлений. Это была условная договоренность. К чему такая строгость? В теории советское законодательство признавало, что экономическая деятельность даже

при государственном управлении народным хозяйством способствует некоторым образом появлению капиталистических отношений. Не от этого ли у некоторой части советских граждан позднее появилось чувство брезгливости к торговле и вообще к экономической деятельности?

Для того, чтобы по справедливости решать подобного рода дела, нужно особое, не политическое, т.е. не «классовое правосудие», а правосудие, способное разобраться во всех тонкостях дела экономического управления. В таком стиле было выдержано воззвание Московского комитета ВКП (б) к трудящимся Москвы и Московской губернии о перевыборах народных заседателей в начале 1926 г. Собственно, то, что такое воззвание прозвучало с партийной трибуны, помогло советским юристам отказаться от ранее максималистского подхода к преступлению, по которому любое нарушение трактовалось как контрреволюция.

Первоначально предполагалось, что гарантией от прежнего судебного произвола, когда любое дело рассматривалось как контрреволюция, станет участие в суде заседателей от общества. «Участие народных заседателей, приходящих в суд непосредственно от производства, от крестьянского хозяйства и не теряющих с ними связи, - писалось в воззвании, - делают суд органом, знающим нужды и запросы масс и умеющим защищать их интересы»^ХС1. Однако, Наркомюст и в этой трактовке преступления “усмотрел” возможность политической деятельности, что засчитывалось за протест против государства.

Вслед за статьей А. Трайнина в том же номере «Революционной законности» редакция напечатала заметку П. Лебедева «О подсобных предприятиях». Содержание заметки полностью изобличало тех, кто, маскируясь спецификой хозяйственной работы, пытался проводить контрреволюционную деятельность, направленную против «революционной законности». В конце заметки действия преступника интерпретировались именно в качестве протеста против республики. Особенно сильно автор статьи “подозревал” в контрреволюции тех, кто пытался самостоятельно зарабатывать на жизнь. Сплошь и рядом хозрасчетные подсобные лавочки, состоящие при государственных предприятиях, не находятся «ни в какой связи с целями учреждения. Главный смысл подсобных предприятий, - отмечалось в заметке, - не содействовать деятельности учреждений, а подсоблять в той или иной форме улучшению материального положения служащих»^ХС11. Именно стремление к улучшению своего, а не государственного материального

положения объявлялось советской юридической прессой политической контрреволюционной деятельностью.

В такой постановке разговор о преступлениях возвращался на прежние рубежи. В советском репрессивном законодательстве оказывалась достаточно высокая вероятность произвола. Некоторые юристы из Комакадемии, например А. Трайнин, пытались объяснить подобные противоречия наличием в законе грубой казуистики, которую со временем предполагалось изжить. Поэтому не случайно А. Трайнин взял в кавычки понятия «революционная законность и классовое правосудие». Тем самым он указывал на видимость или, вернее сказать, условность какой-либо правотворческой базы в советской юриспруденции.

Впоследствии судьба Арона Наумовича Трайнина (1883 - 1957) советского юриста-криминалиста сложилась достаточно удачно. Он стал член корреспондентом АН СССР и профессором МГУ^хС111.

В 1927 г. все от тех же представителей секции права поступило предложение считать прежнюю законотворческую условность истиной и применять ее в качестве основной платформы для создания новой социалистической законности. Этому посвятил свою статью А. Эстрин в № 4 журнала «Революционное право». Статья «Десять лет советской уголовной политики» после выхода в свет номера превратилась в своеобразное сосредоточение заочной аудитории, обсуждавшей правомочность “революционного” беззакония. Вместо репрессивного характера пролетарского права А. Эстрин предложил вести разговор о революционном уголовном праве, которое справедливо само по себе, поскольку речь шла об охране интересов революционного класса.

В этой связи речь могла идти не о классовых преступлениях, а лишь о недоразумениях и пережитках прошлого, сохранивших силу воздействия на непролетарские классы. По мнению А. Эстрина, постепенно под воздействием нового классового закона эти пережитки и недоразумения советская власть ликвидирует. В данной, конкретной ситуации А. Эстрин предполагал, что создание единой судебной системы, упразднение ЧК и создание ОГПУ, которое лишалось судебных функций, издание Уголовного Кодекса превратит институт пролетарской диктатуры не только в механизм репрессивной политики, но в метод дальнейшего развития всего уголовного правосудия.

Мера осуждения по УК перестала восприниматься элементом репрессивной политики. Теперь УК в широких кругах научной общественности приобрел характеристику элемента трудового перевоспитания тех, кто оказался в силу укоренившихся привычек социально-опасным.

Сын известного революционера, юрист, член рабочей секции журнала «Революция права» Я.В. Старосельский в отзыве о творчестве А. Эстрина дал следующую характеристику: «В докладе т. Эстрина есть, по-моему, много верных положений, с которыми нельзя не согласиться, и много отдельных мыслей, чрезвычайно интересных и продуктивных. Наряду с этим доклад страдает одним недостатком, который, впрочем, отнюдь не является индивидуальным недостатком т. Эстрина, - именно, отсутствием общей концепции уголовного права,

ХС1ѵ которая и должна быть марксистской концепцией» .

Что подразумевали ученые-юристы под понятием марксистской концепции в уголовном праве, становится ясно из резолюций IV Всероссийского съезда деятелей советской юстиции 1922 г. Съезд не только заслушал, но одобрил и принял резолюцию «О современной карательной политике». Документ перекликается с теми междоусобными интригами, которые происходили между ВЧК Дзержинского и Оргбюро Сталиным в 1921 - 1922 гг.

Первым пунктом в резолюции была выдвинута по тем временам замене тюрем - писалось в

новаторская и достаточно броская идея: о воспитательными учреждениями. «Таким образом,

резолюции, - лишение свободы имеет своей целью впавших в преступление граждан и приспособление существующего строя»^ХСѵ.

перевоспитание их к условиям

На протяжении остальных пятнадцати пунктов мысль о том, что советская карательная политика служит как раз для того, чтобы «приспособить» существующего комментариями. впечатление о перевоспитания», «юридического исправления» тех, кто не сразу оказался готов принять новый строй. Основной мерой перевоспитания признавалось ужесточение условий содержания. Так, в пунктах 4, 5 специально оговаривалось, что меры смягчения режима «являются с пенитенциарной точки зрения вредными и нежелательными».

нарушивших закон граждан «к условиям

строя», повторялась с особыми вставками и У читавшего этот документ должно было сложиться советской карательной политике,

как о «мере

На этом можно было бы поставить точку. Репрессивная политика в вышеназванной резолюции прописана достаточно четко. Но из нее нельзя вывести самого главного - марксистской концепции советской уголовной политики. По данному вопросу с середины 1920-х гг.

начинаются совершенно непонятные дискуссии в среде юристов. Авгиевой конюшней представала марксистская концепция уголовного строительства для всех тех, кто хоть немного следил за материалами периодической печати. Дискутировавшие по уголовной концепции

юристы часто грешили отсутствием памяти о недавних событиях гражданской войны. Представители так называемой красной профессуры пытались увязать уже получившие в годы гражданской войны распространение законы с теми общественными проблемами, которые подпадали под нормы традиционного права во всех европейских странах. Н.В. Крыленко, представлявший НКЮ, пришел по этому поводу к отрицательным выводам. Он демонстрировал полную решимость отвергнуть не совсем подходящие для политики большевиков законы минувших лет и заменить их на новые, более или менее удобоваримые для начинавшего набирать обороты культа личности.

От красной профессуры - сторонников тех, кто убежденно стоял на позициях несменяемости норм права и обязательной преемственности правовых традиций, с 1927 г. выступал Я.В. Старосельский. Лично его не устраивало то революционное беззаконие, которое творилось в городах и селах в годы гражданской войны. В своей статье «Принципы построения уголовной репрессии в пролетарском государстве», написанной годом раньше, в мае 1926 г., Старосельский достаточно цинично говорил вообще о советском законодательстве. «В период борьбы за власть у нас, в пролетарской революции, каждый буржуа самым фактом своего существования был социально опасен. Пролетарская революция расстреливала, конечно, только тех из них, которые оказывались почему-либо непосредственно опасными. Признаков этой непосредственной опасности было очень много, однако “преступления” - этого точного и сложного

юридического понятия - не было. Карали не за “преступления”, и это была наиболее простая классово-целесообразная репрессия»^хсѵ1.

Пока точки зрения Я.В. Старосельского и Н.В. Крыленко на необходимость пересмотра законодательства совпадают. Ставя понятие преступления в кавычки, Старосельский фактически признает псевдоправовую суть советских законов. Дальше он начинает размышлять в духе профессора Устрялова о возможном скором термидорианском перевороте. В результате такого переворота репрессивным нормам отводилась роль консервативного центра. С помощью такого центра кремлевской власти, утверждал Старосельский, удастся сдерживать общество от попыток устроить еще одну революцию или еще одну гражданскую войну.

В отличие от своих оппонентов Старосельский усматривал термидор не в открытом смещении кого-либо из коммунистических вождей на одном из съездов, а в полной замене общественного правосознания. Такую замену юрист Старосельский назвал замирением.

«В период “замирения” во всяком обществе, - писал он, - где существуют товарные отношения, столь откровенной репрессии существовать не может. Она облекается в правовую форму, которая “гарантирует от произвола” частную собственность и ее абстрактное выражение - “личность”» (выделено в тексте Старосельским - В. Т.)^xcv11. В представлениях Старосельского наличие частнособственнических отношений должно было сдержать общество от дальнейшего скатывания в репрессивную политику, где каждый мог стать “преступником”. Для этого властям потребовалось бы выбрать из поступков человека хотя бы одно действие, заранее объявленное вредным в системе советского правопорядка.

Отметания законодательных актов гражданской войны от всего последующего советского правотворчества, что предлагал Н.В. Крыленко, ставило под сомнение понятие частной собственности, а следовательно, лишало общество гарантированных прав защиты от произвола государства. «Воздать равным за равное, - восклицал Я.В. Старосельский, - можно только тогда, когда это равное отлилось в какую-нибудь точную и ясную форму»^xcv111! Но советская правовая система за годы гражданской войны не раз доказывала, что базовой ее основой выбрана революционная целесообразность, которая часто переходила в беззаконие. Перевод страны на модель государственного капитализма сам по себе уменьшал долю общественного веса частного капитала. Ликвидация же правового статуса частной собственности делала государство гегемоном в правовых отношениях.

Под понятием частной собственности, скорее всего, Старосельский подразумевал некую форму эквивалентного обмена. Гипотетически понятие эквивалентного обмена должно было стать преградой карательной политики в случае очередного наката репрессий. Формирование класса мелкого частного производителя и законодательное закрепление за ним определенных прав, по идее, могло стать тем эквивалентным обменом, который равнял бы в правах носителей пролетарской власти со всем остальным обществом.

Такая концепция марксистского уголовного права превращалась в барьер карательной политики соответствующих органов власти. В годы гражданской войны ВЧК и ревтрибуналы подменили индивидуальную ответственность в уголовном праве на репрессию социальной необходимости. С тех пор презумпция невиновности перестала в России восприниматься положением, по которому человек оставался не виновным, пока его вина не доказана.

Я.В. Старосельский даже привел по этому поводу анекдот о старом, дореволюционном профессоре. «Что я сделаю, - говорил он, - в

правовом государстве, если меня там придут арестовывать? Я скажу: покажите законное основание, и если законного основания не будет, то и арестовывать меня будет невозможно. А если у вас меня придут арестовывать, что я скажу? Я скажу: я социально безопасен. А мне скажут: это нам виднее, - и пропала моя забубенно-профессорская головушка»^хс1х. Далее по тексту Я.В. Староселький продолжал иронизировать и договорился до того, что, для автора данной монографии понятие «репрессия» тоже предстало в виде некоего эквивалента. Эквивалента страха, который испытывали большевики, продолжая осуществлять революционную политику в России.

Самое любопытное, вновь пересмотренный в 1926 - 1927 гг. Уголовный Кодекс РСФСР тоже визуально делится на две части: политическую и прочие социально-бытовые преступления (ранее вторую часть преступлений называли экономическими). Уголовное наказание за политические преступления не всегда, но все же носили характер мести для тех лиц, чьи деяния подпадали под действия статей УК.

То, что власть, осуществляя карательную политику, больше мстит от страха собственного бессилия, Я.В. Старосельский дал понять достаточно четко. Вот отрывок одного из его программных выводов по статье «Принципы построения уголовной репрессии...». «Разница, которая имеется между наказанием, с одной стороны, и мерой социальной защиты, с другой, сводится к тому, что наказание является репрессивной (классовой) эквивалентной формой, а репрессивным институтом, подчиненным только и непосредственно принципу социальной (классовой) целесообразности» (подчеркнуто Старосельким - В.Т.)^с. Применение меры социальной защиты ко всему населению, а не к отдельным преступникам - рецидивистам, превращала механизм уголовного права в репрессивную машину, что Старосельский считал опасным не только для общества, но и для всего государства.

мерой, связанной юридической или мера социальной защиты является

КРАТКИЕ ИТОГИ. «Неопределенные приговоры - неизбежный вывод отсюда, - предсказывал Я.В. Старосельский............................ Вместо судьи на сцену

выходят розыскной агент и тюремный надзиратель...»⁰¹. Центр общественной жизни смещается. Вместо протеста сермяжности, который можно было наблюдать в предреволюционной России, массовым для общества становится страх перед органами, олицетворяющими советский закон. Об этом достаточно занимательно описано в романе Анатолия Рыбакова «Страх». «Страх» советского общества по Рыбакову - плата за

приспособляемость в условиях, когда общество нравственно деформировано отсутствием собственного достоинства.

Нежелание Наркомюста к переходу от теоретических дискуссий о какой-либо концепции в уголовном праве, по словам Н.В. Крыленко, к практическим мероприятиям стали одной из причин утверждения в общественном мнении россиян культа личности, культа авторитета того, кто олицетворял всесильный страх. В первую очередь страх вызывали лица, причастные к работе или сотрудничеству в органах ВЧК - ОГПУ - НКВД. В такой постановке марксистская концепция уголовного права - права эквивалентного обмена являла собой пример продуманной карательной политики.

В противоположность эквивалентному обмену предложения Н.В. Крыленко только оправдывали применение репрессий со стороны государства. Такая политика сиюминутной революционной целесообразности в конечном счете начинала действовать, по словам Старосельского, «в обоих направлениях одновременно, воздействуя, как на преступивших закон, так и на всех прочих граждан». И в первом, и во втором направлениях речь шла о потенциальных подозреваемых. Сам Старосельский называл этот феномен фетишизмом презумпции. «Раз, - писал он, - “опасные состояния” заранее в законе не указаны, то и меры социальной защиты не могут иметь общепревентивного значения»^С11. Из такого правового состояния вытекал только один вывод: каждый в равной мере оказывался бесправным перед лицом террора. Здесь уже ни о каком праве не могло идти речи, напротив, утверждался режим деспотизма.

Старосельский предлагал проведение репрессий осуществлять только на законных основаниях, которые бы декларировались Уголовным Кодексом. Смысл морального кощунства предложений Старосельского не сразу становится понятным. Путаницу в ходе размышлений внесло слово «эквивалент». Наличие эквивалента в советском уголовном праве в 1920-х гг. воспринималось не столь прямолинейно, как это попытался сделать автор данной монографии.

Эквивалент или эквивалентный обмен, что-то наподобие древнего «око за око, зуб за зуб», воспринимались в обществе своеобразным механизмом репрессивной политики. В надлежащей интерпретации эквивалентный обмен был равен индульгенции, которую карательные органы советской власти давали некоторым классам на определенный период времени. «Справедливость до известной степени совпадает с целесообразностью», - писал Я.В. Старосельский ^С111. «Вместо

“индивидуальной ответственности” критерием репрессии становится

просто “социальная необходимость”»^С1Ѵ. И тому подобные цитаты- размышления составляют добрую половину статьи Я.В. Старосельского.

Как видно, полемика советских юристов во второй половине 1920­х гг. совершенно отчетливо нарисовала план экономического переустройства страны, где ведущая роль отводилась репрессиям, конфискации имущества и созданию тюремно-лагерного хозяйства. Для беспрекословного подчинения репрессивной политике в советском человеке нужно было воспитать чувство вины. Тот, кто себя ощущал виновным, часто отказывался от защиты перед судом и соглашался отбывать наказание. Правительству необходимо было только поддерживать иллюзию вины в каждом из граждан. Осознание вины каждым гражданином позволяло правительству постоянно расширять рамки обвинений в контрреволюции. Тем самым, искусственно увеличивать удельный вес протестов в обществе. Чудовищная схема тотального “людоедства” оказывалась закономерностью по причине классовой экономической и прочей целесообразности.