Во времена революции и гражданской войны

Февральскую революцию 1917 года И.А. Ильин воспринял так же, как и большинство русских интеллигентов, - он поначалу увидел в ней акт освобождения русского народа, спасения Русского государства от разложения.

Ильин принял участие в революционных событиях*(1416). "Почти три месяца работал, не щадя живота, организуя и говоря публично. Теперь оторвался и уехал есть и писать. Больше не могу. Да и доктор велел"*(1417), - сообщал он Л.Я. Гуревич о своей жизни в первые месяцы после февральской революции.

В 20-х числах мая - начале июня, находясь в Выропаевке, Иван Александрович написал серию брошюр под общим названием "Задачи момента". В течение лета-осени указанного года они вышли в свет. Первой была издана брошюра "Партийная программа и максимализм", затем была напечатана брошюра "О сроке созыва Учредительного собрания"*(1418), третьей опубликованной брошюрой серии стала книжечка под названием "Порядок или беспорядок?"*(1419), за ней последовали - "Демагогия и провокация"*(1420) и, наконец, брошюра "Почему "не надо продолжать войну"?"*(1421). Всего же Ильиным было написано восемь подобных брошюр. Сам Иван Александрович именовал их довольно презрительно - "пасквили для народа"*(1422).

И.А. Ильин приветствовал февральскую революцию только потому, что усмотрел в ней благо для России. Ему казалось, что она несет в себе предпосылки благотворного обновления русского общества. Он поддерживал Временное правительство и выступал за созыв Учредительного собрания для оформления нового государственного устройства. Правда, по его мнению, созывать данное собрание было целесообразным только по окончании войны. В брошюре "Порядок или беспорядок" Ильин утверждал, что "русская революция 1917 года была с самого начала революцией во имя порядка"*(1425), она "состоялась быстро, почти безболезненно и успешно потому, что ее создала общая воля к порядку. Старое правительство отчасти по неумению, отчасти по злой воле водворило в России, всюду, где только могло, беспорядок, расстройство и дезорганизацию. Чем дальше развивалась война, тем шире и глубже становилось внутреннее расстройство: сначала снаряды, потом амуниция, продовольствие, уголь, железные дороги, сельское хозяйство, наконец, политическое управление - все разлагалось и расстраивалось, медленно, но неуклонно. Наконец, совершенно открыто разложилась воля верховной власти: она перестала быть орудием народного и государственного самосохранения, и это обнаруживало, что дни ее сочтены...

Будучи по натуре человеком необыкновенно страстным, Ильин многое в общественных явлениях воспринимал через призму чувства. Его первоначальное отношение к февральской революции не было результатом здравых размышлений - оно держалось всего лишь на вере и надежде, то есть на весьма шатком основании. Разочарование Ильина в революции оказывалось в этих условиях неизбежным. Оно наметилось уже весной 1917 года.

В мемуарных заметках, писавшихся в 1927 году, Ильин рассказал об одной из бесед, состоявшихся у него с П.Б. Струве приблизительно весной-летом 1917 года. Во время этой беседы Иван Александрович поинтересовался у Петра Бернгардовича, нашла ли следственная комиссия Временного правительства в делах Царской семьи что-либо, позволяющее подозревать или обличать царя и царицу в государственной измене. Услышав в ответ: "Нет, ничего, решительно ничего", Ильин спросил: "На каком же основании Милюков произносил свою пресловутую речь в Думе 1 ноября 1916 года "Глупость или измена"? Ведь этой речи многие поверили в стране и подозрение в измене пало на Царскую семью?" Ответные слова Струве поразили Ильина. "Видите ли... - замялся Петр Бернгардович, - у него тоже не было никаких оснований... Но в то время центральный комитет КД партии считал, что в настоящий момент против Царской семьи политически показуется инсинуация". Негодование Ильина было столь велико, что он не мог больше говорить на эту тему и перевел разговор на другое*(1427).

В статье "Куда идет революционная демократия?", опубликованной 8 октября 1917 года в газете "Утро России", Ильин писал: "Словно бесом, злобным и жадным, слепым и глухим, одержима наша Россия, и пути, по которым бредут народные массы, поощряемые демагогами, суть пути насилия и позора"*(1428). Далее он признавался, что еще весной государственно мыслящие люди видели, как "под охраною словоохотливого вождя*(1429) крепнет партия развала"*(1430).

Окончательное разочарование в февральской революции дало Ильину возможность оценить ее с точки зрения здравого смысла. Его высказывания о революции и революционерах приняли резко критический характер. "Отпадение старой власти создало в революционных кругах уверенность, что властвовать от лица государства уполномочен всякий, кто захочет. Полномочие править и повелевать стало рассматриваться как бесхозная вещь, которая может принадлежать всем и каждому, первому, кто ее подберет и захватит. В воздухе носился разрешающий и успокаивающий возглас "все всем можно"; и правопорядок держался только инерцией и старым запасом напуганности"*(1432) (выделено мною. - В.Т.) - так писал он о революции в статье "Чего ждать?", опубликованной 21 октября 1917 года в газете "Утро России".

После октябрьского переворота и прихода к власти большевиков оценка Ильиным февральской революции и политики Временного правительства стала предельно жесткой. В статье под названием "Кошмар" (газета "Утро России" 10 ноября 1917 г.) он нарек все происходившее в России с февраля и до ноября 1917 года кошмарным сном. "В чем же спасение? Где выход?" - вопрошал он и отвечал сам себе: "Спасение в том, чтобы все очнулись. Совсем очнулись; окончательно пришли в себя. Чтобы все поняли: кошмарное плавание было только кошмаром; дурной сон кончился. Мы не погибли еще; мы на земле, и под ногами у нас твердая почва. Мы еще живы, мы имеем волю, у нас есть еще силы и любовь к родине. Выход в том, чтобы создать единение во имя родины и свободы, создать патриотическое единовластие и полновластие. И для этого прежде всего всех разбудить, всех, кто еще бормочет и вскрикивает в кошмаре.

Захват власти в России большевиками Ильин воспринял в качестве поворотного пункта не только в судьбе России, но и в своей собственной судьбе. Парадоксально, но это событие, которое представлялось ему в то время самой ужасной во всей русской истории катастрофой, как будто вдохнуло в него новую жизнь. Он был непосредственным свидетелем того, как большевики захватывали власть*(1434), он вполне сознавал, какие страшные последствия будет иметь большевистский переворот для судьбы России. Тем не менее, его статьи, написанные сразу после этого переворота, были проникнуты трагизмом и это был возвышенный, даже торжественный, оптимистический трагизм. Вот что писал Ильин в статье "Ушедшим победителям"*(1435), посвященной памяти юнкеров, погибших в Москве во время боев с большевистскими военными отрядами: "Россия должна быть свободна от ига и будет свободна от него; от всякого ига; ибо русские предатели не лучше иноземцев и толпа не лучше тирана. Вы поняли это, и вы были правы. Вы, не колеблясь, поставили чувство собственного достоинства выше жизни; родину - выше класса; право - выше силы; свободу - выше смерти. Вы сумели узнать врага народа, укрывшегося за личиною демократа, и врага России, принявшего облик революционера. Вами двигало чувство национальной чести и верное государственное понимание. Вас вдохновляла любовь к родине. Знайте же: вы были глашатаями нового русского правосознания и Россия пойдет за вашим зовом. В вашем лице русский народ воистину сложил с себя рабское звание и утвердил свою гражданскую свободу. На этих основах, и только на них, возродится истинная мощь нашей чудесной и несчастной родины, создастся ее духовный расцвет"*(1436).

Трагические события 1917 года в России были крахом не только старой русской государственности. В результате этих событий распались все почти старые формы, в которых протекала жизнь русского общества, - русские люди как будто заново родились.

Захват государственной власти в России большевиками первоначально не произвел большого впечатления на русское общество. Это событие, которое впоследствии назовут "эпохальным" и которому присвоят титул "Великой Октябрьской социалистической революции", свершилось как-то по-будничному. Ему не придали сначала большой значимости не только петербургские обыватели, но даже лица, занимавшие различные должности в гражданской администрации и в армии. Офицер для поручений при А.Ф. Керенском поручик Данилевич сообщал вечером 25 октября 1917 года генерал-квартирмейстеру Ставки генералу Дитерихсу: "В общем в Петрограде день прошел спокойно. Была лишь днем незначительная перестрелка на углу Невского и Дворцового[й] площади. Восставшие захватили Государственный Банк, Центральную Телефонную Станцию, Мариинский Дворец... Временное Правительство в полном составе сейчас в Зимнем Дворце и не думает отсюда уходить до ликвидации конфликта..." А Дитерихс отвечал: "Да благодарю Вас, вполне ясно, мы спокойны и уверены, что тяжелое положение пройдет почти само собой, если Вам удастся сорганизовать даже те немногие части, которыми Вы располагаете"*(1437). Член Петроградской Городской Думы С. Анненский писал в своих воспоминаниях о настроениях, преобладавших среди горожан в первые дни после большевистского переворота: "Фактически большевики оказались победителями. В их руках находился весь Петроград со всеми его учреждениями. Правительство заключено было в Петропавловскую крепость, вся военная сила была на стороне большевиков. Тем не менее, никто не верил в окончательную победу тех, кто совершил переворот, и меньше всех в победу верили сами большевики"*(1438).

И.А. Ильин, живший в дни, когда совершался большевистский переворот, в Москве, вспоминал в восьмую годовщину этого рокового события: "Когда большевики захватили власть, то царило общее убеждение, что это будет короткая авантюра, что у сумасшедших нет перспективы, что бандитизм быстро пожрет сам себя. Краткосрочными, почти обреченными считали себя и сами большевики: и не верили в свои мероприятия... Никто не предвидел, насколько большевики бесстыдны, свирепы и цепки; никто не мог предвидеть, насколько попутен окажется им черный вихрь истории"*(1439). Мнение о кратковременности пребывания большевиков во власти разделял поначалу и сам Иван Александрович. Но как бы то ни было: спустя два месяца после захвата власти большевиками у него почти не осталось надежд на скорое падение их диктатуры. Зимой 1918 года Ильин говорил одному из своих знакомых: "Большевизм может быть и должен быть преодолен только духовно, религиозно и государственно"*(1440). Веривший до прихода большевиков к власти в спасительную для России миссию Учредительного собрания, он коренным образом изменил свое отношение к нему после того, как произошел большевистский переворот. Встретив в декабре 1917 года Ф.Ф. Кокошкина и П.И. Новгородцева, избранных депутатами Учредительного собрания, Иван Александрович воскликнул: "Федор Федорович! Павел Иванович! Вы избраны... Неужели же Вы поедете туда и будете участвовать в этом отвратительном и позорном заведении?!"*(1441) Ильин понимал, что борьба с большевизмом будет долгой, что для победы над ним каких-либо учреждений или организаций недостаточно - необходим кропотливый упорный труд по оздоровлению русского общественного сознания.

В феврале 1918 года Ильин выступил в публичном собрании Общества младших преподавателей Московского университета с большой речью на тему патриотизма. В ней Иван Александрович предпринял попытку выявить главные причины революционной катастрофы 1917 года, приведшей к распаду Русского государства. Одновременно он выразил собственное душевное состояние, которое переживал в те чрезвычайно горестные для русского человека времена.

"В наши дни душа живет скорбью и гнетом, - начал он свое выступление. - Мы все ходим подавленные, в непрестанной борьбе с чувством стыда и беспомощной растерянности. Душою овладевает странное и невыносимое чувство, что нас нет; то, что мы считали собою, рассыпалось; распалось; и не стало единого, великого народа; нет его воли; умолк его разум; извратилось его чувство; разложилась его жизнь. Где то, что называлось сотни лет "русским государством"? Есть ли в его гражданах сознание своего единства? Есть ли воля к единению? Где единая, верховная власть? Есть ли определенная территория? Где основные и неосновные законы? Где армия? Где суд? Где права и обязанности граждан? А если нет этого всего, то можно ли говорить о русском государстве? - когда все, все, все в разложении, в прахе, в позоре. Наша Россия стала тучею песка или пыли, которую гонит куда-то ураган истории"*(1442).

Набросав несколькими мазками печальную картину крушения Русской государственности, Ильин задался вопросом: "Что же рассыпало нас? Чем вызвано это разложение и распыление?" Напрашивавшийся в данном случае ответ "Войною и революцией" он назвал общим. Потому что такой ответ вызывал новый вопрос: почему же война породила революцию? И почему революция, целью которой было, по замыслу революционеров, "сорганизовать Россию и спасти ее от поражения", разложила страну и обеспечила ее поражение так, как не могли осуществить это никакие усилия старой власти?

Причины русской катастрофы, говорил при ответе на эти вопросы Ильин, нельзя сводить к "хозяйственной и технической отсталости" России. Иначе останется неясным, почему страна разложилась именно тогда, когда влияние этого фактора на ход войны было почти преодолено? Очевидно, что здесь проявились более глубокие дефекты - дефекты не материальные, а духовные. "Беспомощная и ленивая мысль, - продолжал Иван Александрович, - охотно останавливается на чьей-нибудь личной вине или на партийных ошибках. Конечно, было много личных промахов и неспособностей; еще больше было партийных ошибок и преступлений. Но их мало осуждать. Их необходимо опознать и вскрыть. Свести к общим закономерным увечьям русского духа. Эти увечья характеризуют русскую душу во всех слоях народа; они характерны не только для простых масс, но и для всей партийной "революционной демократии". Они более или менее присущи каждому русскому человеку, и только единицы, исключения, свободны от них всецело"*(1443).

После этих слов Ильин вкратце охарактеризовал сущность четырех увечий русского духа, от преодоления которых зависело, по его мнению, будущее России.

Первым недугом им было названо "отсутствие сколько-нибудь сильного и зрелого правосознания". "Русские люди, - утверждал он, - не знают права; они не понимают, что оно имеет объективное содержание; не видят его объективного значения; не признают его, не уважают, не вменяют себе в обязанность его добровольное соблюдение; они не мотивируют правом свои поступки, блюдут его только из страха или корысти; не умеют ни жить им, ни творить его, ни бороться за него"*(1444).

Вторым русским недугом, проявившимся в революционных событиях 1917 года, Ильин объявил в своей речи "непонимание сущности государства и неумение его строить". По его словам, русские люди не умели отличить "государства от государственной власти, а власть от лица, ею облеченного; они привыкли жить в своем государстве, как больные, призреваемые в больнице"; они не понимали, что "государство русское - это они сами, так что оно существует именно в них, через них, в виде их"; они не чувствовали себя "включенными в свое государство" и совершенно не сливали себя с ним; у них не было "ни сознания своего государственного единства, ни воли к его поддержанию, ни способности к его сохранению"; они умели бояться своей государственной власти, когда она была сильной, но не умели ее уважать и укреплять ее, когда она была слабой; они умели "критиковать ее, бранить, подозревать ее, не доверять ей, и, если надо, то подкупать ее взяткою"; но не умели "ни доверять ей, сколь бы честна и безукоризненна она ни была, ни поддерживать ее повиновением"*(1445).

Третьим русским недугом Ильин назвал "непонимание сущности демократии и извращенное отношение к народу". "Русские люди, - говорил он, - понимают демократию как систему угождения темной массе; как систему управления, основанную на лести и потакании; как систему уговаривающего безвластия; как словесный турнир партий, подкупающих темную массу неосуществимыми и противогосударственными посулами. Вот почему демократия превратилась у нас в систему подкупа, где революционная демократия подкупала народ посулами и масса валила за тем, кто больше наобещает или даст; и русская революционная интеллигенция превратила демократию в позорную распродажу с молотка русской государственной власти"*(1446).

Четвертым русским недугом и самым главным Ильин признал "недостаток истинного патриотизма"*(1447). Раскрытию сущности патриотизма, обоснованию того, что именно "любовь к отечеству лежит в основе и могучего правосознания, и здоровой государственности, и нормальной демократии, он посвятил большую часть своей речи".

"Родина, - говорил он, - есть духовное единство моего народа. Она остается - несмотря на гибель субъектов и поколений. Она - единое для многих: для каждого "моя" - для всех "наша", и все правы - общая для всех"*(1448). Любить родину значит любить ее дух - не просто душу народа, его национальный характер, но "духовность его национального характера и национальный характер его духа"*(1449). В этом свойстве патриотизма Ильин видел отличие его от простого инстинкта группового и национального самосохранения. Дух имеет сверхнациональную, общечеловеческую сущность, поэтому истинный патриот, по словам русского мыслителя, "не умеет ненавидеть и презирать другие народы - ибо он видит их духовную силу и их духовные достижения. И потому он дорожит каждым народом, как уже реальным и возможным хранилищем духа. Он любит в них духовность их национального характера, хотя национальный характер их духа может быть ему чужд. И эта любовь к чужому духу - не мешает ему любить свою родину". Отсюда Ильин делал вывод, что "любить свою родину умеет только тот, кто не умеет ненавидеть и презирать другие народы"*(1450).

Разворачивая данный тезис, Иван Александрович говорил далее: "Истинный патриот любит в своем отечестве то, что должны любить и будут любить, когда узнают - и все другие народы; но за то и он любит у других народов то, что составляет истинный источник их величия и славы.

Истинный патриот не только не слеп к духовным достижениям других народов, но стремится постигнуть и усвоить их, ввести их в духовное творчество своей родины, чтобы обогатить ее жизнь, углубить ее путь и исцелить возможную неполноту ее достижений"*(1451).

"Только тот умеет любить свою родину, кто хоть раз испытал, что вселенная действительно может быть отечеством мудреца. Кто способен почувствовать, что Шекспир и Бетховен наши, общие, всемирные. Кто способен понять, почему русский крестьянин уверен, что Христос был русским.

И обратно: только тот может нелицемерно говорить о "братстве народов", кто сумел найти свою родину, усвоить ее дух и слить с нею свою судьбу. В устах же приблудшего интернационалиста эти слова будут всегда кощунством и предательством*(1452). Последняя из приведенных фраз была явным выпадом против большевиков, прибывших в Россию из-за границы.

Любовь к родине Ильин соединял с верой в нее. Истинный патриот, утверждал он, не может сомневаться в грядущем расцвете своей родины, что бы ни случилось с его народом; "он знает живым опытом и победами прошлого, верою и ведением, и предметною очевидностью, что его народ не покинут Богом, что дни падения преходящи, а духовные достижения вечны, что тяжкий молот истории неизбежно выкует из его отечества булат могучий и победный. Нельзя любить родину и не верить в нее. Ибо родина есть живая духовная сила, в которую нельзя не верить. Но верить в нее может лишь тот, кто живет ею, вместе с нею и ради нее, кто соединил с нею истоки своей творческой мысли и своего духовного самочувствия"*(1453).

Основываясь на этом понимании сущности патриотизма, Ильин делал в заключительной части своей речи оптимистический вывод о будущем России. "Только близорукие и малодушные могут думать, что Россия погибает, - заявлял он. - Нет, не погибает и не погибнет. Тому порукою не "политика больного человека"*(1454), а немнимое величие русского духа и его прошлых достижений. Но русские люди получают жестокий исторический урок, заслуженный ими и взывающий к глубокому пересмотру и переустройству всей внутренней жизни. Урок не первый - и, наверное, не последний: вот уже четвертое столетие подряд история России начинается с громового удара и потрясения. И первый раз за все это время Россия обладает интеллигентными силами, способными отозваться на исторический призыв - критическим всесторонним пересмотром и обновлением".

Завершая речь "О патриотизме", русский мыслитель говорил: "На наших плечах лежит великое бремя: научно понять, духовно осмыслить и творчески преодолеть переживаемый Россиею кризис. И вслед за тем заставить простой народ внять этому голосу разума, подчиниться ему и выполнить его волю и его предначертание. Таково патриотическое задание русской интеллигенции. Она должна с ним справиться, и она разрешит его, ибо Россия не погибает и не погибнет. Вопрос только в сроке и в размерах предстоящего страдания; но и эти оба условия зависят, прежде всего, от честности мысли и энергичности действующей воли. И я глубоко верю, что мы, преподаватели русских университетов, будем и впредь служить нашей России на этих основах живого духовного патриотизма"*(1455).

Понимание большевизма как явления, имевшего свои корни в мировоззрении и психологии русского общества, а значит, не могущего однажды самопроизвольно исчезнуть без следа, было присуще и другим русским мыслителям того времени - например, правоведу Николаю Николаевичу Алексееву. Сходясь в своих оценках большевизма, а также во мнении о том, что с этим явлением, разрушающим русскую цивилизацию, необходимо бороться, И.А. Ильин и Н.Н. Алексеев тем не менее выбрали для себя различные линии поведения в условиях, сложившихся в России в результате прихода большевиков к власти.

"Летом 1918 г. у меня созрело убеждение в необходимости покинуть Советскую Россию, - писал о своем выборе Н.Н. Алексеев. - Я не принадлежал к числу людей, полагавших, что русский большевизм есть случайный и кратковременный эпизод русской истории. Это сознание длительности большевистского процесса при внутренней невозможности примириться с большевиками должно было толкать к попыткам устройства жизни вне Советороссии. Но помимо этого обывательского соображения в душе моей я питал еще одну мысль, которая властно толкала меня к выезду: это была идея вооруженной борьбы с большевиками. Многие в настоящее время найдут, что она стоит в явном противоречии с сознанием длительности большевистского процесса - и, может быть, действительно здесь есть некоторое противоречие. Однако, если оно и было, то я склонен считать его и жизненно, и нравственно необходимым. При полном сознании этой длительности я был убежден, что есть только один способ ускорить этот процесс, именно, способ хирургически-оперативный. "Если организм захватывает злая болезнь, то нужно отрубить больную часть", - так рассуждал тогда я. Ясно, что операция может и не удастся, однако, трудно было думать, что она не удастся ни при каких условиях"*(1456).

И.А. Ильин в подобных условиях мыслил по-другому. "Был некий здоровый, органический инстинкт, который говорил нам, что надо не уходить, а принять борьбу на месте, цепко отстаивая русскую жизнь и русскую культуру шаг за шагом от надвигающегося разрушения, - объяснял он свой выбор. - Когда на родину идет стихийная беда в виде телесной или духовной заразы, то нельзя оставлять свою страну и спасать себя или даже живой "кусок" родины в своем лице. Было когда-то, до революции, общее здоровье и им мы пользовались на месте, совместно и сообща; пришла общая беда, и ее мы должны принять на месте, совместно с нашим народом и сообща с ним. Или мы - кочевники, меняющие зараженное и обглоданное пастбище на другое, нетронутое? Или мы - зайцы, робко бегущие прочь, как только злой охотник спустит на нас злых собак? Или наша Россия есть дикое поле, на котором селится и властвует первая вторгшаяся шайка разбойников, не встречая ни протеста, ни противодействия?.. Пусть наши белые, свергающие, - свергают и свергнут; и те из нас, кто душою безоговорочно с ними, сумеют найти формы тайного содействия им. Но нужны еще отстаивающие и охраняющие внутри, ведущие цепкую, стойкую, черную работу, направленную на то, чтобы не выдать злодеям нашу Россию и сберечь от нее все, что возможно... И как уклониться от этой общей беды, когда она почти всеми поголовно испытывалась как общая вина. Об этой своей вине люди говорили редко и неохотно, но чувствовали ее все, все, для кого революция не была "достижением" и "праздником". Чего-то недоделали, недолюбили, недоумели; чего-то недооценили; что-то выдали, не отстояли, предали; чему-то попускали; в чем-то заблуждались... И вот - последствия. Сквозь все личные тревоги, заботы и опасности, на всех неискаженных лицах, во всех неожадневших и неизолгавшихся глазах - читалось это сознание своей вины; иногда даже у меньшевиков и эсеров... И это чувство вины одних вело в белые ряды, других приковывало к месту: наше дело, наша беда, наша вина, нам и расхлебывать. Сколько раз мы выговаривали и это вслух: "Смотри, казнись, изживай, учись, - хотя бы ценою утраты всего, что любишь, здоровья и жизни..."

Уходят ли от постели больной матери? Да еще с чувством виновности в ее болезни? Да, уходят - разве только за врачом и лекарством. Но уходя за лекарством и врачом, оставляют кого-нибудь у ее изголовья. И вот - у этого изголовья мы и остались"*(1457) (выделено мною. - В.Т.).