Вопрос о подлинности Устава князя Владимира

Изучая церковный Устав князя Владимира, ряд ис­следователей исходили из того, что принципиально не допускали возможности существования подлинного па­мятника, регулирующего отношения между церковью и государством при князе Владимире.

Впервые возбудил вопрос об Уставе Владимира

H. М. Карамзин в своей «Истории государства Российс­кого». Кроме тех списков памятника, которые были изда­ны до него, H. М. Карамзин напечатал тпакже список из Синодальной Новгородской Кормчей, причем отдавал ему решительное предпочтение, считая его наиболее близким к первоначальному авторскому тексту Устава. Ho в це­лом оценивая этот первоначальный список, Карамзин при­шел к выводу, что Устав Владимира является историчес­ким подлогом, автором которого был составитель или переписчик Новгородской Кормчей.

Основания, которые побудили H. М. Карамзина запо­дозрить неподлинность Устава, следующие: 1) хроноло­гическая несообразность в тексте Устава, заключающая­ся в том, что Владимир в предисловии к Уставу говорит, что патриарх Фотий дал ему первого митрополита Леона, а между тем Фотий умер за 90 лет до Владимира; 2) про­тиворечие между Уставом Владимира и Русской Правдой: в Уставе сказано, что тяжбы детей и братьев о наследстве подсудны духовенству, в Русской Правде говорится, что наследственные дела обсуждаются князем.

C возражениями Карамзину по поводу этих доказа­тельств, опровергающих подлинность Устава, выступил митрополит Евгений (Евгений митрополит. Описание Ки­ево-Софийского собора к Киевской иерархии. Киев, 1825). Он, прежде всего, отметил, что «действительно первое крещение России было при патриархе Фотии и императо­ре Василии Македонянине, и первый прислан был митро­полит Михаил, которого ошибочно здесь назвал писец или поправщик Леонтием, и хотя Леонтий (был) прислан и не от Фотия патриарха, но Фотий был утвердитель восточного православия против западной церкви, а с сим православием принято крещение и церковный номоканон Владимиром».

Что же касается второго доказательства подложнос­ти Устава, выставленного H. М. Карамзиным, а именно противоречия между Уставом и Законом Ярослава (Рус­ской Правдой) в отношении юрисдикции по делам о на­следстве, то «еще неизвестно, — говорил Евгений, — Ярос­лавов ли этот закон; а если был Ярославов, то значит только отмену закона отца его».

Дальнейшая полемика увеличивала количество ар­гументов обеих спорящих сторон. Например, Рейц, при­соединяясь к доводам H. М. Карамзина, говорил о невоз­можности существования в эпоху князя Владимира тех культурных благотворительных учреждений (больниц, гостиниц, странноприемниц), о которых говорится в Ус­таве. C другой стороны, авторы, солидарные с митропо­литом Евгением в защите подлинности Устава, прибави­ли к его доводам целый ряд летописных и других свидетельств, которые, по их мнению, доказывали, что если не сам Устав, то его основные положения были известны уже в глубокой древности и поэтому могут быть приписы­ваемы с достаточным основанием князю Владимиру (По­годин М. Исследования, заметки и лекции о русской исто­рии. Т. I. М., 1846. Калачов H. В. Исследования о Русской Правде. Ч. I. 0 значении Кормчей книги в системе древ­него русского права. М.,1850.) Ими были привлечены к исследованию памятники, находящиеся в тесной связи с Уставом Владимира, являющиеся его переделками и пе­реработками, а именно так называемое «Правило Законно о церковных людях» и «Сии ряд и суд установили первии князи», а также Уставы других князей.

H. В. Калачов все известные ему списки Устава раз­делил на четыре различных редакции. He отрицая под­линность Устава, он считал, что «изменения текста, кото­рые наблюдаются в большом разнообразии и иногда носят характер грубых несообразностей, не только не могут слу­жить несомненными, как это часто думают, признаками подложности памятника, но, напротив, указывают лишь на то, что Устав был в постоянном употреблении и для того подновлялся сообразно временным и местным об­стоятельствам» .

Значительно обстоятельнее и подробнее, чем кто-либо до сих пор, коснулся вопроса об Уставе Владимира К. А. Нево- лин, подвергший в своем известном труде «О простран­стве церковного суда в России до Петра Великого» крити­ке княжеские уставы •— основные источники нашего древнего церковно-судебного права. Прежде всего, он по­пытался установить основные редакции Устава и пришел к выводу, что их две: так называемая короткая и про­странная. К. А. Неволин поставил вопрос: какую из них нужно считать древнейшей и наиболее приближающейся к первоначальному подлиннику. Такой он считал крат­кую, во-первых, потому, что в ней нет того сомнительного фрагмента, где от имени Владимира говорится, будто он принял крещение и митрополита от «патриарха Фотия». Во-вторых, он отмечал логичность предположения, что про­странная редакция принадлежит более позднему времени и произошла «посредством распространения короткой ре­дакции»

По вопросу о подлинности Устава К. А. Неволин указывал, что если считать все дошедшие до нас редакции Устава результатом пополнения первоначальной основы новыми постановлениями или пояснениями, то все возра­жения против подлинности, выставленные Карамзиным и Рейцем, в сущности мало относятся к первоначальному подлиннику Устава и касаются лишь позднейших насло­ений. К. А. Неволин подробно и беспристрастно анализи­ровал по существу все эти доводы и опровергал их. Ho он не признавал достаточными и доводы в пользу подлинно­сти Устава, выставленные митрополитом Евгением и дру­гими авторами. He пытаясь категорично ответить на воп­рос о подлинности Устава, К. А. Неволин многое сделал для объяснения этого памятника. B обширных примеча­ниях он дал комментарий к словам и выражениям Уста­ва, который и до сих пор не утратил своего значения.

Значительную роль в изучении Устава сыграл митро­полит Макарий (Макарий, митрополит. Очерк историй церкви в период дотатарский. — СПб, 1847; История рус­ской церкви. Изд. 2. Т. I. СПб, 1868). Bce известные списки Устава Макарий делил на три фамилии (или ре­дакции): краткую, среднюю и обширную.

Макарий впервые дал обстоятельный анализ состав­ных частей Устава.

Подлинность Устава, как считал Макарий, подтверж­далась, во-первых, существованием древних княжеских уставов и так называемых посланий неизвестного влади­мирского епископа владимирскому князю, относящихся к XIII в. B этих памятниках приводились нормы, тожде­ственные с нормами Устава Владимира, и Макарий отно­сил это доказательство к «внешним». Соответствие этих норм тогдашнему правовому положению церкви рассмат­ривалось им как неопровержимое внутреннее доказатель­ство подлинности Устава.

Вопрос о подлинности Устава был обстоятельно рас­смотрен E. E. Голубинским (Голубинский E. E. История русской церкви. Изд. 2. Т. I. M, 1901). Он пришел к утверждению, что основным списком, наиболее близким к оригиналу Устава князя Владимира, является список, которому уделил внимание уже H. М. Карамзин, — спи­сок Синодальной Новгородской Кормчей. При этом Го- лубинский высказал ряд доводов в подтверждение вы­вода , что и этот список вызывает сомнения в подлинности источника.

Аргументы его были следующие. Прежде всего Голу- бинский обращал внимание на то, что Устав сначала го­ворит о даровании Владимиром десятины киевской церк­ви Богородицы, а потом о предоставлении известной части гражданского суда и прочего всем епископам. B этом раз­личии адресатов Голубинский видел явную, невозможную в подлинном Уставе, несообразность. Она возникла, как считал Голубинский, в результате того, что позднейшие составители Устава не знали о даровании Владимиром десятины всем епископам и, читая в летописи о десятине только киевской церкви Богородицы, «они и даруют пос­леднюю только ей одной и ставят частное распоряжение о ней во главе тех общих узаконений, которые сочиняют сами».

Ho считать эту несообразность признаком подлож­ности нет серьезных оснований, так как необходимо еще доказать, что именно к моменту издания Устава Влади­мир распространил право на десятину на все епископии и на все кафедральные церкви.

Несообразностью, по мнению Голубинского, является и тот факт, что десятина дается киевской церкви Богоро­дицы «во всей земли русской». Он думал, что это «невоз­можно и совсем нелепо. Владимир дал и мог дать десяти­ну Киевской церкви богородицы только в области великого княжения, десятина же с прочих областей или уделов долженствовала быть дана и дана была их собственным епископиям».

Ho и этот довод не может иметь значения. Во-пер­вых, потому, что под Русской землей во время Владимира и его ближайших приемников как раз понималась Киевс­кая земля, т. e. Киевское княжение. Во-вторых, потому, что церковь Богородицы была первой церковью, построен­ной великим князем, и она была кафедральной церковью для всей Руси, единственным административным и орга­низационным центром до того времени, когда были уч­реждены епархии. Следовательно, вполне возможно и до­пустимо предположение, что этой единственной кафедральной церкви первоначально и могла быть дана десятина именно по всей Русской земле, а затем с момен­та учреждения епархий права на десятину были распрост­ранены и на них.

Следующим признаком подложности, по Голубинс- кому, является то, что «по всем спискам Устав Влади­мира представляет суду епископов известное количество дел гражданских на основании Греческого номоканона, но это неправда, и, следовательно, сам Владимир не мог этого сказать».

Действительно, объем церковной юрисдикции по Ус­таву не соответствовал объему церковной юрисдикции со­гласно Греческому номоканону. Однако это несоответствие не может быть сочтено несомненным признаком подлож­ности, так как, вопреки утверждению Голубинского, не все списки Устава содержат упоминание о даровании су­дов по Греческому номоканону: в списках основной ре­дакции, именно П, это упоминание совершенно отсутствует. Ho текст II редакции наиболее близок в этой своей части к тексту протографа основных редакций и, следователь­но, к первоначальному тексту, а упоминание о даровании судов по Греческому номоканону в I редакции, вероятно, появилось под влиянием сказания о даровании Устава Владимиром, которое существовало, по нашим предполо­жениям, в древнерусской письменности, но сохранилось только в «Летописце» Переяславля-Суздальского.

Четвертый признак подложности Устава Голубинский (вслед за Карамзиным) видел в том, что по всем спискам Устава Владимир предоставляет суду епископов тяжбы о заднице, или наследстве, хотя существуют свидетельства, что при Ярославе и позже в XII в. они подлежали суду князя.

Ho, как указывал уже К. А. Неволин, действительно имевшее место постановление Владимира могло быть отмене­но Ярославом или его преемниками. Кроме того, К. А. Нево­лин обратил внимание на то, что дела о наследстве вооб­ще подлежали церковному суду вплоть до издания Духовного Регламента; следовательно, вполне возможно предположение, что часть дел о наследстве все-таки нахо­дилась в ведении церковного суда не только XIV в. Об этом свидетельствует целый ряд несомненных свидетельств в наших канонических памятниках, весь период русской церковной истории, начиная с крещения Руси и, следова­тельно, в эпоху Русской Правды. Нужно принять также во внимание, что рассматриваемые постановления Русской Правды сформулированы не категорически и не исключа­ли поэтому возможность отнесения части дел к епископс­кой юрисдикции. Статья носит несколько условный ха­рактер («Аже братия раетяжутся перед князем о заднице»), текст дает повод толковать слова «Аже растяжутся» так, что спорящим предоставляется право обращаться к суду князя, если они не хотят идти на суд епископа.

Еще менее убедительным аргументом являются ука­зания Рейца и Голубинского на отсутствие на Руси в первое время по принятии христианства больниц, гостиниц и стран- ноприимниц, прочих богоугодных и благотворительных уч­реждений, а также некоторых лиц (например, странников, паломников, лекарей), о которых говорится в Уставе. Кри­тикуя этот вывод, К. А. Неволин указывал, что Владимир мог при упоминании богоугодных учреждений и лиц иметь в виду дальнейшее развитие церковной жизни и церковной благотворительности. Ho окончательно этот довод был от­вергнут тем, что о богоугодных учреждениях и о паломни­ках упоминается не во всех списках Устава. Так, о них совершенно не говорится в списках одной из основных, пер­вой, редакции. Из сопоставления текста основных редакций следует, что упоминание об этих учреждениях возникло впос­ледствии и что в протографе и, следовательно, в первона­чальном подлиннике статья о церковных людях заключала в себе перечень только церковных людей в тесном смысле этого слова, т. e. клира.

Наиболее убедительным доказательством подложно­сти Устава еще со времен Карамзина считалось указание на упоминание в Уставе о патриархе Фотии, от которого Владимир будто бы принял крещение, хотя Фотий умер за девяносто лет до Владимира. Как уже отмечалось, наи­более убедительно опроверг этот довод митрополит Евге­ний, отметивший, что имя Фотия упоминается не BO всех списках Устава, в частности, в списках II редакции. Сооб­ражение Евгения подкрепляется данными о том, что ука­занное упоминание о Фотии есть позднейшая вставка, вне­сенная в текст под влиянием жития Владимира и летописей, и что в протографе это место совершенно от­сутствовало.

Далее, Голубинского удивляло, что среди дел, пору­ченных ведению епископов, ни в одном списке Устава не указывалось на двоеженство («аще кто водить две жены»), хотя совершенно ясно, что это преступление было предо­ставлено суду епископов. Голубинский справедливо отме­чал, что вряд ли в тот период этот «языческий обычай двоеженства совсем вывелся или по крайней мере стал так редок и не заметен, что не напоминал о себе...» Ho этот довод основан на недоразумении. B Уставе Владими­ра действительно не говорится о двоеженстве, но в нем есть упоминание о другом преступлении, содержание по­нятия которого более широко — это «смильное», под ко­торым понималась всякая незаконная связь мужчины и женщины. Естественно предположить, что, признавая толь­ко первый брак, церковь могла определять двоеженство, как и второй брак, этим понятием — «смильное». Голу- бинский же под «смильным» совершенно без всяких ос­нований понимал только тяжбы из-за брачных контрак­тов (рядных записей).

Голубинский также считал, что если бы Владимир действительно дал свой письменный Устав, то подобный, чрезвычайно важный для церкви законодательный памят­ник был бы сохранен духовенством не только в Северной Руси, но и в Южной. Причем ожидать его сохранения в Южной Руси было бы гораздо больше оснований, чем в Северной. Между тем позднейшая Южная Русь вовсе не знала никакого Устава Владимира.

Этот довод несерьезен. He только Устав, но боль­шинство памятников, возникших в Киевской Руси и под­линность которых никем не оспаривалась, дошло до нас только через посредство северных (новгородских) и севе­ро-восточных (суздальских) памятников письменности. Значение этого довода совершенно опровергается данны­ми, полученными из исследования так называемой южно­русской (по нашей классификации IV редакции Устава). Эта редакция, происхождение которой в Волыни совер­шенно несомненно, имеет своим источником I, II редак­ции и «Правило Законно». Таким образом, в Южной Руси в XIII в. находились в употреблении три редакции Уста­ва, из коих две наиболее близки к первоначальному под­линнику.

B результате, рассмотрев все доводы, выставленные исследователями, настаивающими на подложности Уста­ва, можно сделать вывод, что ни один из них не является в достаточной степени убедительным.

Ho доводы Голубинского и других авторов, отверга­ющих подлинность Устава, еще долгое время находили сторонников и продолжателей в русской исторической науке. B равной степени они находили и оппонентов.

Из обзора литературы об Уставе видно, что разнообра­зие мнений отдельных исследователей в вопросе о его подлинности во многом зависело от того, какой список признавался ими ближайшим к подлиннику. Одни, как

H. М. Карамзин, признавая обширную ПІ (по нашей класси­фикации) редакцию ближайшей к первоначальному под­линнику и даже самим подлинником, считали Устав Вла­димира с начала до конца позднейшим подлогом, «сочиненным» или в конце ХПІ в. или в XIV в. Другие, полагая, что Устав Владимира произошел из особых ано­нимных исторических записей о деятельности Владимира в пользу церкви (так называемое «Правило Законно» и пр.), считали, что Устав составлен на основе подлинного материала, но его литературная форма не принадлежала Владимиру. Третьи, как Неволин, Калачов, митрополит Макарий, признавали подлинными как литературную фор­му, так и большую часть содержания Устава, но отказы­вались признать какой-либо из дошедших до нас его спис­ков соответствующим во всех отношениях первоначальному тексту.

B более поздней исторической литературе (по церков­ному праву, церковной истории, русской истории и исто­рии русского права) можно найти повторение всех ука­занных выше взглядов. Вопрос о подлинности такого памятника, как Устав Владимира, происхождение которо­го представляется не выясненным, а принадлежность его тому лицу, кому он приписывается, не опирается на твер­дые, отбрасывающие всякие сомнения исторические сви­детельства, может решаться различным образом. Можно признавать его с начала до конца подлогом, составлен­ным в позднейшее время. Можно признавать не подлин­ной литературную форму, в которой дошел до нас этотп памятник, и при этом утверждать, что он составлен на основе подлинного документа, действительно принадлежав­шего тому лицу, которому приписывается памятник. Мож­но признавать подлинной как литературную форму, так и большую часть содержания памятника, но отрицать под­линность (т. e. полное соответствие первоначальному под­линнику) тех его списков, которые дошли до нас. Можно, наконец, признавать подлинность памятника во всех от­ношениях, т. e. в смысле полного соответствия его перво­начальному подлиннику.

Изучение Устава приводит к выводу о том, что он произошел из так называемой подтвердительной грамоты, принадлежавшей Владимиру, путем последующего присо­единения к ней подлинного материала, заимствованного из других грамот и постановлений Владимира, в частно­сти, из грамоты о пожаловании десятины церкви Богоро­дицы и особого постановления о церковных судах (на не­посредственной принадлежности этого постановления Владимиру нельзя настаивать). K этому основному мате­риалу при дальнейшем воспроизведении были присоеди­нены дополнения, настолько многочисленные, что ОНИ B своей совокупности совершенно закрыли первоначальную основу Устава. Например, в результате исследования па­мятников, находящихся в связи с Уставом, было установ­лено, что «Правило Законно» является предисловием к Сборнику княжеских уставов, в состав которого в каче­стве необходимой статьи входит Устав Владимира, и по­становления Устава были заимствованы в «Правило За­конно» с целью их догматизации.

Таким образом, отрицая подлинность (т. e. соответ­ствие первоначальному подлиннику) всех без исключения дошедших до нас списков Устава и подчеркивая их отли­чие от первоначальной их основы, нельзя, тем не менее, признавать Уетав подложным ни с формальной (с точки зрения литературной формы), ни с материальной (с точки зрения содержания постановлений) стороны памятником.

Устав князя Владимира является одним из основ­ных памятников права Киевского государства. Он пред­ставляет собой краткое изложение норм церковно-судно­го права. Устав был действующим документом права начиная с принятия христианства до XVIII в. Благодаря Уставу князя Владимира, источником постановлений ко­торого являлись подлинные грамоты князя и русская цер­ковная практика, мы в состоянии разрешить весьма важ­ный вопрос о взаимоотношении церкви и государства в XI-XII вв., о положении духовенства и об объеме юрис­дикции церкви.

5.