Вариативность реформы советского уголовного права в представлениях Пашуканиса и Крыленко

Уголовный Кодекс вызвал во второй половине 1920-х гг. нешуточные дискуссии между представителями академической среды, как их называли тогда, «красной профессурой», с одной стороны, и представителями Наркомюста, в частности Н.В.

Если детально вникать во все замечания, сделанные каждой из сторон по статьям, то действительно возникает впечатление, что речь шла о уже раскрытом выше праве эквивалентного обмена «око за око, зуб за зуб». На самом деле дискуссия родилась не из необходимости реформировать законодательство, а из необходимости иметь хороший суд с надежной практикой, которая усовершенствовала бы советское общество. По крайней мере, такое заключение можно сделать из публикаций в журнале «Революция права», сопровождавших дискуссию между Коммунистической академией и Наркомюстом.

Под словосочетанием «пересмотр или реформа уголовного права» тогда воспринимали не только один кодекс, а всю реконструкцию экономики. Сейчас это может показаться странным, но обе дискутирующие стороны считали, что носителем реконструирующей экономики должен был стать крестьянин. Именно во блага крестьянства советские законодатели хотели интенсивно развивать коллективизацию, плановое хозяйство, а затем и индустриализацию. Только в такой последовательности предполагалось возможным сдвинуть с мертвой точки крестьянскую сермяжность и «подорвать корни традиционной идеологии» России^Сх1.

В этой связи было два плана такого переустройства всего общества. Первый предложил глава Наркомюста Крыленко: отмена законодательства как такового и замена его на политику репрессий в том случае, если речь шла о социально опасных правонарушениях. В итоге, общество должно было рационализировать взаимоотношения внутри себя по социальным группам согласно интересам пролетарской диктатуры и социалистического строительства.

Второй вариант, авторство которого без достаточного основания Крыленко приписал своему идейному оппоненту профессору Пашуканису, состоял в полном отрицании для России изменить систему репрессий. На само деле, Пашуканис ставил вопрос несколько иначе. Он спрашивал Крыленко, насколько будет значительной диспропорция между мерой репрессии, указанной в УК, и той реальной практикой репрессий, которую советский суд назначит для общества за то или иное преступление. Для современников НЭПа было очевидным, что репрессивное законодательство станет стартом для укоренения в уголовном праве принципа подавления и принуждения. В качестве противовеса таким пагубным явлениям сторонники Коммунистической академии предлагали четко оговорить для суда критерии применения репрессии.

В самом начале 1929 г. Крыленко соглашался пойти на такой компромисс и уступку сторонникам Пашуканиса. Однако и эта сторона дискуссии, которую некоторые юристы называли «дозировкой репрессии в судебном приговоре», тоже подверглась критики.

Вот, что, например, писалось в журнале «Революция права» по этому поводу: «Не подлежит сомнению, что практика наших судов, приговаривающих за одно и то же преступление одного на 1½ года, другого - на 2 года, третьего - на 2½ года и т.д., базируется не столько на правильной оценке судом социальной опасности соответствующего осужденного, сколько на простом “отвешивании” репрессии на основании “внутреннего убеждения” судьи, “сколько следует дать” в данном случае.»^сх11.

Крыленко не раз грубо осуждал такой вариант дозирования репрессий. В то же самое время он отрицал право суда давать законодательную и политическую оценку тем преступлениям, в основе которых лежал протест против социалистического государства. Согласно Крыленко, главным творцом закона должен был стать неодушевленный термин - «диктатура пролетариата».

Пашуканис в свою очередь отвергал идею дозировки репрессий из-за опасности, что суд “пустит” это действие на самотек, что приведет к произволу карательных органов власти.

Дискуссия, которой в ряду прочих суждено было стать последней по демократизму обсуждаемых вопросов, вызывала неподдельный интерес практически у всех высших руководителей советской судебно­следственной системы.

Доклад о пересмотре Уголовного Кодекса РСФСР сделал нарком юстиции Николай Васильевич Крыленко. Причиной, из-за которой Наркомюст заговорил о реформе уголовной политики, было постановление Совнаркома от 26 марта 1928 г., вскрывшее неприглядные стороны советского законодательства вообще. В виде резолюции правительство запретило применять краткосрочное лишение свободы, поскольку это вело к переполнению тюрем осужденными. Люди попадали на короткие сроки в тюрьмы, ничего хорошего не приобретали, кроме вреда. Выйдя на свободу, они еще больше озлоблялись на советскую власть и были готовы совершить новое преступление. Таких краткосрочных осужденных на начало 1930-х гг. оказалось до 85 %. Небезынтересна причина критики со стороны правительства решений судов о краткосрочных заключенных: отсутствие средств на содержание и транспортировку таких преступников. Развивая идею, исходившую от СНК, Крыленко обвинял во всем произошедшем не плохую работу судов, а неправильные исходные принципы всего действующего советского законодательства.

В 1929 - 30 гг. перед ученой публикой Н.В. Крыленко поставил два вопроса: «первый - каковы должны быть правильные теоретические предпосылки построения системы практической уголовной судебной политики, и второй - как надлежит конкретно подойти к разрешению этого вопроса в жизни»^СХ111. За отправную точку отсчета в своих теоретических рассуждениях Крыленко предложил взять репрессии. Ссылаясь на Руководящие начала 1919 г. (первый вариант советского уголовного законодательства - В.Т.), он объяснил, что подразумевал под словом «репрессия»: а) предупреждение преступлений; б) ликвидация особо опасных общественных элементов; в) исправительно-трудовое воздействие на осужденных.

На перспективу Крыленко предполагал использовать репрессии как необходимый инструмент для «упразднения классового строения общества», уничтожение контрреволюционных идей среди сельского населения, проведение в жизнь «идеи так называемого общего предупреждения». По поводу упразднения классов Николай Васильевич, не желая обманывать ученую публику, говорил, что эта задача чисто условная, так как государство и классы ликвидировать невозможно. Однако в деле уничтожения контрреволюционных идей среди крестьянства Наркомюст был полон решимости дойти до самого конца. Уничтожить идеи Крыленко предлагал вместе с самим крестьянством. Только так можно было защититься от массового народного антиправительственного протеста. Кроме всего прочего, репрессия рассматривалась Крыленко в качестве меры предупреждения

любых попыток со стороны общества осудить или противопоставить себя правительству. Для этого необходимо было создать в обществе «определенные морально сдерживающие факторы». Смысл сдерживания заключался в воспитании страха в обществе перед лицом государства, органы власти которого наделялись бы правом карать по любому поводу. Эти последние фразы из доклада Крыленко не оставляют сомнений, что для людей, родившихся при старом царском режиме, советское законодательство предлагало два варианта поведения: подчиниться или умереть. При таком раскладе исправительно-трудовая система становилась подсобным инструментом национальной политики советского государства. Основная задача такой политики «должна быть только одна - классовая самозащита путем принятия специальных мер по отношению к ... доказавшему свою социальную опасность отдельному преступнику»^Сх1Ѵ.

Слабым местом доклада Крыленко было признание боязни советским правительством народного мятежа или, еще, хуже, заговора в партии. Репрессии в воображении Крыленко, ничем не отличавшиеся от времен красного террора, объяснялись в докладе не просто боязнью правительства, а ожиданием предполагаемого народного мятежа.

«Устрашение, как мотивационный стимул, является

эффективным. в отношении категории правонарушителей, которые не являются носителями сознательно проводимой политической классовой борьбы.; этот метод воздействия (устрашения), является наиболее эффективным лишь по отношению к категории случайных преступников, выходцев из родственной нам СхѴ

среды» .

Под родственной средой Крыленко понимал всех, кто несознательно критиковал советскую власть. Носителями несознательной критики в представлениях коммунистов конца 1920-х гг. мог быть кто угодно. Большинство граждан молодой советской республики родились и сформировались как личности в царской России, поэтому, с точки зрения неведомой, можно сказать иезуитской логики, они были предрасположены совершать преступления против большевиков. В этой связи репрессии в представлениях некоторой части коммунистов являлись силой, способной приостановить контрреволюционные брожения в общественном мнении россиян. Дозировать репрессивные меры

предполагалось в зависимости от темпов развития экономики. В принципе на понятийном уровне советские законы демонстрировали то же самое. Например, в 1919 г. Наркомюст отказался от принципов виновности как основания для наказания, наказание стало являться методом обороны пролетариата. В 1922 г. в УК РСФСР термин «наказание» заменили словосочетанием «социальная защита судебно­исправительного характера».

По существу с этого на понятийном уровне началось формирование неподконтрольной органам юстиции практики репрессий. Постепенно осуществление репрессий партия доверила карательным органам, как следствие, нормы правового регулирования исключались из судебно-следственной системы. Это вызывало особые неудовлетворения у оппонентов Н.В.

Отрицание роли суда в жизни общества вело к невероятным для правительства итогам, а именно - формирование на низовом уровне в народе оппозиции. Отрицание за глаза роли суда приучало общество к профанации всего законодательства и игнорирования правительства вначале на бытовом уровне (слухи, анекдоты). Неясные отголоски такой большой и опасной проблемы Совнарком сумел увидеть в самом конце гражданской войны. Тогда руководство страны во главе с Лениным принялось распространять в массы культуру политических выступлений. Однако это касалось в основном беспартийной массы крестьянства. На собраниях большевики с охотой говорили о необходимости демократии в обществе, но как только разговор касался невмешательства партии в дела беспартийных, дискуссия сразу же

прекращалась. Представители правящей партии не думали давать таких или аналогичных поручительств. Было достаточно того, что население верило в возможность такого невмешательства.

Этим решил воспользоваться Сталин. Он вначале разбил партийные платформы, а затем начал широкомасштабные репрессии против всего общества. Такую линию внутриполитической жизни огласили еще на тринадцатой партийной конференции, где было принято решение о недопустимости отхода от партийной дисциплины. Большинством голосов было запрещено организовывать фракции внутри партии. Для беспартийных таких запретов специально не оговаривали, но их преследовали через карательные органы власти. На некоторое время еще оставалась в силе оговорка, сделанная на тринадцатой партконференции для членов ВКП (б) по поводу принципа внутрипартийной демократии. Отныне становилась возможной свобода «открытого обсуждения всеми членами партии важнейших вопросов партийной жизни, свобода дискуссий по ним, а так же выборность руководящих должностных лиц и коллегий снизу до верху»^СХѴ11. На бумаге такие правила оставались в силе все время существования советской власти, но с укреплением культа личности Сталина они потеряли свое реальное значение.

Исходя из содержания опубликованного варианта стенограммы тринадцатой конференции, можно сделать вывод, что любые дебаты кроме официально разрешенных партийных, могли быть объявлены оппозиционными и подрывающими основы социалистического государства. Гласность превращалась в один из видов измены, а партийная оппозиция, требовавшая свободу выступлений, потерпела поражение, и фактически признала это.

КРАКИЕ ИТОГИ Поддерживая репрессивные меры в вопросах гласности, внутрипартийной демократии и законодательной политики, руководящее большинство партии скорее всего не считало такой вариант наиболее правильным. Сознательный выбор в пользу репрессивной политики Кремль сделал под давлением обстоятельств, которые казались советским вождям непреодолимым препятствием на пути к социализму, а затем и коммунизму. Например, Зиновьев на XIV съезде ВКП (б) так объяснял выбор правительства в пользу репрессий: «Если бы нас спросили в тот момент, когда мы начинали нашу революцию, сколько времени требует наша партия на то, чтобы завершить свою программу, едва ли кто-нибудь стал говорить о десятилетиях. Если бы нам тогда дали пять лет, мы все считали бы, что срок этот весьма значителен и достаточен тогда»^СХѴ111. Следовательно, четкого представления о строительстве социализма никто из

кремлевских вождей не имел. Столкнувшись с протестами масс, большевики решили подавить их военной силой. Но мятеж в Кронштадте подтолкнул Кремль к мысли о необходимости поиска пути выхода из социального кризиса. На XIV съезде ВКП (б) часто звучали возгласы о надежде в какое-то коллективное чудо. Это чудо вскоре “обнаружили” в работе В.И. Ленина «Очередные задачи советской власти». Зимой 1925 - 26 г. снова стал очень модной темой вопрос о «скачке», о том «скачке», который станет «поворотом всемирной истории». Только для этого, выражаясь словами Ф. Энгельса нужен «скачок из царства необходимого в царства свободы»^Сх1х. И.В. Сталин сумел убедить многих, что под царством необходимого фигурирует грубая сила партийной диктатуры. Большинство поверило в это, надеясь, что период диктатуры будет недолгим, и как только рабочие достигнут пределов коммунизма, надобность в ней и в репрессиях отпадет.

Под диктатурой устроители советской уголовной политики подразумевали проведение жесточайших репрессий по отношению ко всему обществу. Принцип кто не с нами, тот против нас превращался в негласный закон. Сомневающиеся в правоте диктатуры партии объявлялись отступниками и предателями наравне с оппозиционерами, белыми эмигрантами, капиталистами. Не стоит думать, что старая ленинская гвардия партийцев не понимала, куда это может привести. Но в угоду борьбы с троцкизмом, а затем с другими так называемыми антипартийными платформами большевики-ленинцы пошли на сознательное искажение понятия о “скачке”, приписывая Ленину то, чего явно не было^Схх.

Отсутствие стержневой идеи вокруг общей концепции уголовно- преследуемых деяний привело к отождествлению советского судопроизводства со вседозволенностью. В свою очередь это приучило население игнорировать законодательство и органы правосудия, что в итоге привело к разгулу преступности и особенно хулиганству в первой половине 1930-х гг.

В конце июня 1931 г. Совнархоз сделал попытку отойти от репрессивных методов воздействия на всех “несогласных” с советской властью. В частности, восстанавливают в прежних правах высланных в отдаленные районы кулаков. Они получают право избирать. Одновременно с этим постановлением ЦК подтвердило право сельских

сходов и местных органов власти выселять кулаков «за противосоветские и антиколхозные выступления» из пределов их постоянного проживания. Правда, в документе была сделана одна небольшая оговорка: через пять лет, наступавшие с момента выселения,

граждане получали право вернуться на прежнее место, если они не вели борьбу против советской власти^схх1. Предложение на обсуждение Политбюро внесли секретари ЦК Сталин и Андреев. Как ни странно, Политбюро затягивало принятие постановления, а через два с половиной месяца признало его нецелесообразным, разрешив сельским сходам принимать индивидуальные просьбы от всех выселенных кулаков, желавших вернуться на прежнее место жительства. Подобное колебание в отношении принятия или непринятия репрессивных мер продолжалось еще около года. В итоге маховик репрессий начал работать. С 1933 г. в Кремле перестали сомневаться в необходимости репрессивного Уголовного Кодекса^схх11.

Особенная часть Уголовного Кодекса РСФСР

Переход к репрессивной политике в уголовном законодательстве в Советском Союзе осуществили на рубеже 1926/27 г. Это подтверждают Уголовный Кодекс и те дебаты, которые развернулись во круг «Особенной части» УК в 1926 - 1928 гг. Журнал «Революция права» в 1927 г. писал, что во время революции «чистая демократия является центром, вокруг которой сплачивается вся реакция. Это происходит оттого, что демократия лучше всего отвечает интересам современной буржуазии»^схх111. Именно в этой связи уголовное право приобретает не только политическое значение для строительства государства, но еще отражает стиль мышления людей второй половины 1920-х гг.

Вот, например, в 1927 - 28 гг. ОГПУ в своей сводки по специфике оппозиционного мышления россиян сообщал следующие факты:

1. «Активная пионерка пионерорганизации завода «Профинтерн» в городе Бежюца Брянской губернии во время обсуждения статьи «Уроки Октября», участвуя в разговоре и дискутируя на эту тему, стала активной троцкистской». Пытаясь отстаивать свои оппозиционные взгляды, она приводила примеры из неблагоприятной бытовой жизни. Такая тактика, по мнению ответственных работников ОГПУ, могла привести россиян к мнениям, совершенно далеким от коммунизма, поэтому любые разговоры на политические темы, не подтверждавшие правоту ЦК, следовало пресекать и желательно с помощью револьвера^схх1ѵ.

2. Похожую оценку по поводу общественного мнения высказали ряд оппозиционно настроенных рабочих. Они поддерживали Троцкого. Но когда эти рабочие познакомились с оппозиционной литературой, их мнение резко изменилось. Всех не согласных со Сталиным они называли белогвардейцами. Это произошло по вине самой оппозиции, крайне нечетко формулировавшей свои публичные мысли и тем самым у россиян складывалось впечатление, что Троцкий, Каменев, Зиновьев,

а затем Бухарин повернут вспять и приведут страну к очередной гражданской войне. Ради предотвращения подобного явления многие считали вправе применение репрессивных мер^СххѴ.

По этому поводу один из лидеров меньшевиков Дан в 1927 г. писал: «Без сомнения, большевистский деспотизм не менее, не более абсолютен, чем деспотизм Романовых». Другой меньшевик Далин полагал, что спастись от революционного круговорота поможет власть военной диктатуры. Благодаря полувоенной диктатуре Далин признавал, что погибнет некоторое число людей, но, зато государство достигнет экономического процветания и наведет порядок в правовой сфере деятельности. Меньшевики предлагали ликвидировать старую коммунистическую партию, формирование которой сопровождалось непрерывными кризисами внутри правящей кремлевской верхушки, и

дать власть в руки честным труженикам, дисциплинированным по- СххѴ1

армейски .

Если принять во внимание тот факт, что меньшевики были политическими врагами большевиков, то в отношении мнения остальных социальных групп российского общества можно не сомневаться. Люди отвергали власть старых большевиков- ленинцев, полагая, что с приходом в Кремль полувоенных или вообще военных веяний в стране наступит порядок. С приходом военных общество проигрывало в гражданских правах, и, скорее всего, складывающуюся ситуацию россияне прекрасно понимали. Тем не менее ожидание желаемого порядка было сильнее, чем убеждений в необходимости дальнейших революционных преобразований.

На протяжении всех 1920-х гг. в общественном мнении раздражение против партийцев, вмешивающихся в разные области деятельности, в которых сами они были не сведущими, постепенно росло. Специалисты хотели независимости и сопротивлялись партийному контролю. В этом положении многие россияне считали, что переход к полувоенному законодательству сделает или регламентирует их жизнь к лучшему, защитит их от полуграмотных членов ВКП(б).

Не следует думать, что в общественном мнении не было сомнений в моральной правильности репрессивного законодательства. У англичан есть поговорка: оставаться на заведомый проигрыш. Поговорка (как нельзя лучше подходит к такой ситуации) не оправдывает тех, кто смиряется с худшей участью. Скорее наоборот, люди осознают безысходность положения, но втайне надеются, что их минует горькая чаша испытаний.

Внутрии самой партии идея тоталитарного репрессивного законодательства точно также вызывала симпатии. Приведем еще одну 89

цитату из книги Н.В. Валентинова «Наследники Ленина»: «Что значит, - спрашивал - Каменев, призывы Троцкого к свободе обсуждения, к демократии? Понимает ли он, куда это ведет? Сегодня говорят - демократия в партии, завтра скажут - демократия в профсоюзах, послезавтра беспартийные рабочие могут сказать - дайте нам такую же демократию, какую вы вызвали себе»^сххѵ11. В общественном мнении партийных и беспартийных слово «демократия» воспринималась не иначе как форма борьбы Троцкого за власть. Например, на Вологодской губпартконференции дали слово местным крестьянам, сравнивших демократию с «мутом на чистой воде», то есть с таким состоянием, когда пытаются на народных симпатиях захватить власть. Аналогичную интерпретацию поддерживали в Тюмени и Татарстане^сххѵ111.

Оппозиционеры, ассоциировавшиеся в общественном мнении с абстрактным понятием «демократия», вызывали «сочувствие у населения, но только по поводу субъективного мученичества», - писалось в одном из отчетов ОГПУ. Сейчас «только одиночки и небольшие группы, участвующие в общественной работе, сознательно и вдумчиво относятся к разногласиям в партии», все остальные устали от безрезультативной говорильни непонятных оппозиционеров, поэтому готовы подчиняться^схх1х. Среди тех партийцев, кто решил не поддаваться общему отступничеству в вопросах дискуссии о репрессиях и демократии, были коммунисты Иркутска. Группа из 10 коммунистов ленинско-свердловской, ангарской, маратовской организаций не отмежевывались от старых дореволюционных убеждений по вопросу демократии. Когда же началось расследование, то иркутяне испугались и решили все, что им предъявляли в качестве обвинений, отрицать. Подобная позиция еще сильнее настроила местное население в пользу сторонников репрессий^сххх.

Репрессивное законодательство уместилось в «Особенной части» УК РСФСР. Глава первая этой части начиналась со знаменитой статьи 58. Статья полностью посвящалась контрреволюционным преступлениям. Такими преступлениями признавались всякие деяния, направленные к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче­крестьянских советов и избранных ими на основе Конституции Союза ССР рабоче-крестьянских правительств автономных республик или к подрыву безопасности СССР.

Союза ССР, союзных и или ослаблению внешней

Эта глава была введена в действие со времени вступления в силу Положения о преступлениях государственных, утвержденных на 3-й сессии третьего созыва Центрального Исполнительного Комитета СССР 25 февраля 1927 г. Полгода спустя правительство ввело в действие

статью 27, объявляющую нежелательных для Кремля врагами народа. Таких людей изгоняли за пределы Союза ССР, лишали гражданства.

До середины 1930 г. шло дополнение и уточнение так называемых политических статей, по которым в дальнейшем развивалось репрессивное законодательство. Нам удалось насчитать не менее 70 позиций в УК РСФСР таких политических статей и изложить их в алфавитно-предметной последовательности:

Агентура - ответственность за активные действия или активную борьбу против революционного движения, проявленные на секретной должности или при царском строе или у контрреволюционных правительств (ст. 58¹³).

Агитация - направленная к свержению власти советов деятельность (ст. 58¹⁰), возбуждающая национальную вражду (ст. 59⁷).

Акты террористические (ст. 58⁸).

Бандитизм - вторжение банд (ст. 58²), организация (ст. 59³), хищение имущества, квалифицируемое как бандитизм (ст. 59³).

Беспорядки - участие в банде (ст. 59²).

Брак производственный - сокрытие брака в процессе производства (ст. 79 параграф 1), выпуск брака из промышленного предприятия (ст. 128^а).

Буржуазия международная - оказание помощи буржуазии в осуществлении враждебной деятельности против СССР (ст. 58⁴).

Взрывы путей сообщения (ст. 58⁸).

Власть - сопротивление власти (ст. 73), присвоение власти (ст. 77), злоупотребление властью (ст. 109, 112), превышение власти (ст. 110, 112), дискредитирование власти (ст. 113).

Война - склонение к объявлению войны Союзу ССР (ст. 58⁸).

Враг трудящихся (ст. 20, 23, 27).

Вредительство (ст. 28).

Способствование переходу государственной границы СССР (ст.59¹⁰).

Выезд за пределы СССР без паспорта или разрешения правительства (ст. 84).

Выселение принудительное с места жительства без решения суда (ст.97).

Высылка в отдаленные районы (ст. 7 параграф 1, 20, 35, 36, 83).

Разглашение государственной тайны (ст. 58^1-а, 58⁶, 193²⁵).

Государственным учреждениям и предприятиям противодействие и их деятельности (ст. 58⁷, 78).

Гражданства лишение (ст. 20, 27 параграф 1).

Диверсия (ст. 58⁹).

Дискредитация власти (ст. 77, 113).

Донос ложный (ст. 95).

Женщина, убийство женщины на почве суеверия (ст. 58⁸).

Заграница. Отказ должностного лица вернуться в СССР. Отказ от выполнения государственного задания (ст. 61 параграф 1).

Измена Родине (ст. 58^1а, 58^1δ, 58^1г, 58³, 58⁴, 58⁵, 193²⁰, 193²¹, 193²², 193²⁴).

Имущество колхозное и его хищение (ст. 79² параграф 1).

Иностранные государства и сношение с ними (ст. 58⁴, 58⁵), передача сведений любых иностранным государствам (ст. 58⁶).

Колхозники и халатность при сельскохозяйственных работах (ст. 30 параграф 1, 79¹ параграф 1, 79⁴ параграф 1).

Контрабанда (ст. 59⁸, 59⁹ параграф 1, 83).

Контрреволюционная цель, подразумевать ее и преследовать (видимо в мыслях - В.Т.) (ст. 47, 58⁷ параграф 1).

Контрреволюционные преступления (ст. 58¹ - 58¹⁴).

Хранение контрреволюционной литературы (ст. 58¹⁰, 59⁷). Подрыв кооперативов в контрреволюционных целях (ст. 58⁷). Истребление кооперативного имущества и нарушение торговли (ст. 79, 105).

прав

Лжекооперативная деятельность (ст. 111-а, 129-а).

Монополия и нарушение внешней торговли СССР (ст. 59¹¹).

18),

Недонесение - ответственность за недонесение (ст. недонесение со стороны членов семей военнослужащего о совершенной или готовящейся с его стороны измене (ст. 58^1-в).

Недонесение со стороны военнослужащего о готовящейся измене (ст. 58^г).

Недонесение о контрреволюционном преступлении (ст. 58¹²).

Недонесение об опасных преступлениях против порядка управления (ст. 59¹³).

Неповиновение власти (ст. 59², 75).

Побег военнослужащего за границу (ст. 58¹³).

Погромы при массовых беспорядках (ст. 59²).

Промысел без разрешения на рыбу и зверя (ст. 86 и 86¹).

Пропаганда контрреволюционная (ст. 58¹⁰, 59⁷). Противодействие власти (ст. 59²).

Радиостанция и организация самостоятельного радиовещания, использование радиосвязи (ст. 75³, 191).

Разжигание религиозной вражды (ст. 59⁷).

Религиозные вероучения и их пропаганда, преподавание (ст. 122).

Сбор средств на религиозно-бытовые цели (ст. 124, 204).

Религиозные группы и вхождение в состав таких групп (ст. 124, 125).

Религиозные изображения и хранения икон (ст. 126).

Религиозные обряды и исполнение последних (ст. 126, 127).

Уклонение от военной службы под предлогом религиозных убеждений (ст. 193¹³).

Учащиеся и ответственность учащихся школ фзо за нарушение дисциплины и самовольный уход из школ (ст. 58, 122).

Самовольный уход рабочих и служащих с предприятий и учреждений, а также уход самовольный работников транспорта (ст. 59³ параграф1).

Самовольный забой скота (ст. 79¹).

Скупка рыбы-сырца (ст. 99¹).

Совхозы и ответственность рабочих совхозов за порчу лошадей (ст.74⁴).

Сопротивление власти (ст. 59², 73).

Трактористы и комбайнеры и их ответственность за самовольный уход с работы и за брак (ст. 59).

Цензура и нарушение правил цензуры (ст. 185).

Шпионаж (ст. 28 параграф 1, 58^1-а, 58^Ьб, 58⁶, 58¹¹, 193²⁴). Экономическая контрреволюция (ст. 58⁷).

По одной четвертой всех перечисленных позиций предполагался в качестве меры наказания расстрел.

Больше половины всех позиций УК наказывался лишением свободы на срок от 15 до 25 лет.

Менее одной четвертой позиций УК считались не опасными для социалистического государства, поэтому наказывались лишением свободы на срок от 3 - 5 лет до 8 - 12 лет.

КРАКИЕ ИТОГИ Последовавшие в 1927 - 28 гг. события в идеологическом и экономическом смыслах стали началом сталинской революции сверху. В конце июля - начале августа 1927 г. ЦК и ЦКК ВКП (б) призывают оппозицию распустить так называемую левую фракцию. В это же время проявляются коренные расхождения между Сталиным и Бухариным. По существу Сталин предлагал то же самое, что Л.Д. Троцкий и Е.А. Преображенский: накопление, которое делало возможным быстро развить тяжелую индустрию. Но в отличие от Преображенского, предлагавшего затем произвести всю реорганизацию труда и управления, Сталин воспринимал протекционизм индустрии как основной метод укрепления позиций рабочего класса. Бухарин, напротив, полагал развивать все отрасли народного хозяйства

равномерно, не выделяя преимущественных направлений ни для рабочих, ни для крестьян.

Сторонников последнего оказалось крайне мало. Во многом именно из-за этого в советском законодательстве возобладали репрессивные тенденции, призванные, по мнению, как левой оппозиции, так и сталинского блока, сплотить общество в единый сгусток для того, чтобы в кратчайшие сроки преодолеть трудности, связанные со строительством коммунизма.

Сталинский Уголовный Кодекс РСФСР был поставлен решить задачи, определенные Николаем Ивановичем Бухариным в книге «Проблемы теории и практики социализма», написанной в мае 1920 г. Прежде всего, Бухарин подчеркивал - российское общество полностью разобщено. Централизма управления, как и аппарата власти, не было. Государство хронически отставало от технических стандартов того времени. Наконец, в партии не существовало единого мнения об обобществлении, а то, что предлагали в ЦК, Бухарин называл госкапитализмом и марксизмом в видоизмененном виде. Именно эти две проблемы: обобществление крестьянских хозяйств и перерождение марксизма в форму репрессивной политики Бухарин называл двумя главными вопросами всей экономики переходного периода, периода всеобщего протеста. Такой протест грозил государству затянуться на долгие годы, и для его разрешения требовались радикальные меры. Репрессивное законодательство оказалось вполне приемлемым для решения описанных Бухариным задач^СХХХ1.

Надеясь избежать социальных противоречий и перегибов в проведении такой щекотливой внутренней политики, Бухарин предлагал отдать всю организаторскую деятельность по ее проведению технической интеллигенции. За советами сохранить властные и управленческие функции в государстве. За профсоюзами закрепить управление всем производством, а за кооперативами - перераспределение произведенных благ. Вся система объединенного управления номинально бы подчинялась власти ЦК ВКП (б) и называлась, по мнению Бухарина, государственным капитализмом^СХХХ11. По существу, это было творческое прочтение идей Вальтера Ратенау, на которые в преддверии 1920-х гг. обратил свое внимание В.И. Ленин (об этом есть упоминание в Части I - В.Т.).

Для партийного большинства предложения Бухарина казались очень сложными для осуществления и опасными, поскольку ставили под сомнение руководящую роль партии. Куда проще и понятней звучали слова Крыленко, Стучка и Пашуканиса. Они предлагали, каждый по-своему, взять на вооружение репрессии как метод осуществления централизма во власти,

обобществления в производстве и в обществе. Репрессии были необходимы для построения социализма в отдельно взятой стране через ускоренную индустриализацию. На этом этапе партия и Совнархоз одобряли применение в регионах умеренной репрессивной политики. Суть репрессий состояла не в том, чтобы создать идеологию патриотизма и консолидации, а в том, чтобы мобилизовать россиян на ускоренное достижение индустриализации. Такой вариант советской идеологии 1920-х гг. виден из алфавитного перечня перечисленных выше позиций УК. Суду и немедленной расправе подлежали лица, замеченные в следующих протестах- преступлениях:

1. Обсуждение постановлений Смотрите обвинения в

Совнархоза и в целом политики ¹ ’''^>агентуре, агитации,

ЦК ВКП(б) с оппозиционной дискредитация власти,

точки зрения хранение

контрреволюционной литературы и пропаганда подобных идей.

2. Самостоятельная трудовая ∣ Смотрите обвинения по

деятельность следующим позициям:

самостоятельное занятие промыслами, единоличное ведение хозяйства,

лжекооперация, вредительство.

3. Исповедование

религиозных

убеждений

i ОСмотрите обвинения в

пропаганде религиозных вероучений.

4. Халатность и брак на производстве

Смотрите обвинения во

I ^r^~⅛-

^вредительстве,

самовольном работы,

уходе с оставлении

тракторов и т.п.,

экономической контрреволюции.

Такой перечень можно еще долго продолжать. Итог всегда окажется один - применение репрессий. Не стоит считать, что перечисленные позиции УК РСФСР использовались всегда для преследования ни в чем неповинных людей. Но масштаб репрессий становился столь великим, что оправдать их какой-то необходимостью

невозможно. Торжество репрессивного законодательства стало возможным не из-за роли Сталина или еще кого-то, а вследствие развития в партии и в общественном мнении россиян менталитета тоталитарной необходимости. Менталитетом тоталитарной необходимости, по мнению автора, является состояние государственной власти, которая потеряла монополию на использование законотворчества и на насилие. Вместо государственной власти в стране сформировался авторитет «вождизма», подменявший собой всю систему взаимоотношений. Поскольку «вождизм» сильно зависел от колебаний общественного мнения для правящей партии, вопрос о едином вожде был актуальным. В противном случае, при наличии нескольких вождей, коммунисты рисковали перестать пользоваться доверием у беспартийных россиян. Во многом это стало одной из причин смещения Троцкого и его сторонников с политического олимпа Кремля. Произошел протест партийного большинства против демократических норм жизнедеятельности. Вместо демократии в стране возобладал культ личности, с точки зрения большинства, он был необходим для предотвращения анархии в общественном мнении.

В конце 1920-х гг. в коммунистической партии СССР возобладали стремления выжить любой ценой. Партийное большинство достаточно легковесно отнеслось к диктатуре, к фатальному ограничению прав и свобод. Вождь, кто бы им ни стал: Сталин или Троцкий, был вынужден считаться с менталитетом тоталитарной необходимости.