Революционная законность по Вышинскому

Принято считать в историографии, что период с 1927 г. по 1 декабря 1934 г. (убийство Кирова) - промежуточный этап,

Сххх111 характеризующийся антирепрессивной политикой Кремля .

Суть антирепрессивной политики Кремля в конце 1920-х - первой половине 1930-х гг. состояла в следующем: партийная власть и суды в регионе стали выходить из под контроля.

Кремль в самом начале 1930-х гг. столкнулся с парадоксальной ситуацией, советские суды на местах перестали в своих решениях опираться на законы, а руководствовались только мифическим “пролетарским чутьем”.

Например, в 1928 г. якутские торговые организации направили свой протест в ЦК против бесхозяйственных действий дальневосточных

партийных организаций, которые препятствовали завозу отдаленные и труднодоступные районы Севера. Протест Охотский уездный революционный комитет и Комитет народностям Дальнего востока, где посчитали

товаров в поддержал содействия требования хозяйственных организаций к товарищам от партии справедливыми. Больше всего возмущений у снабженцев вызвал тот факт, что местные суды принимали решения по телефонному звонку из Дальневосточного краевого исполнительного комитета^СХХХ1Ѵ. Партийные руководители буквально “вскипали” от того, что все грузы перевозил иностранный гражданин Нэнук Томе на несоветской шхуне. Это стоило некоторым руководителям Комитета содействия народностям Севера личной свободы. Кремль долго не желал вникать во все нюансы судебных преследований якутских торговых организаций. В итоге, принял их сторону, что оказалось совершенно неожиданно для общественного мнения всего региона. В данном случае центральная власть решила руководствоваться мнением беспартийных сторонних очевидцев, которые считали, что судебные преследования различных гражданских ведомств дискредитируют советскую власть. Виновными в

сложившемся положении Кремль посчитал суд и прокуратуру^СХХХѴ.

Данная ситуация повторялась на протяжении десяти лет и, по мнению Дальгострыбтреста (крупнейшего монополиста по рыбному промыслу и перевозкам), была далека от изменения. Суды продолжали играть роль испорченного телефона. В 1939 г. главк Дальгосрыбтреста чуть не попал под репрессии на том единственном основании, что из 14 человек, работавших в нем, ни один не массовой работе, а в самом политинформации^СХХХѴ1.

имел отношения к партийно- главке не проводились

возмутительную зависимость и комсомольских секретарей Интересно то, что с 1924 г. в надзор, осуществлявшийся гг. надзор заключался в Президиумом ЦИК СССР Верховных судов союзных

В конце 1930-х гг. на совершенно советских судов от мнения партийных жаловались жители всего Приморья^СХХХѴ11. СССР действовал высший судебный Верховным судом СССР. В 1920-е рассмотрении и опротестовании перед постановлений, решений и приговоров республик в случае их расхождения с общесоюзными законами. Постепенно, в 1930-х гг. Верховный суд СССР стал рассматривать все случаи, когда законодательство вступало в противоречие с народнохозяйственными аспектами развития экономики во всех регионах страны. Для этих целей в 1931 г. при Верховном суде была создана надзорная тройка, преобразованная в 1934 г. в судебно-

СХХХѴ111

надзорную коллегию .

По мере усугубления репрессий в Союзе усиливалась роль Верховного суда, а с 1938 г. председатель Верховного суда и прокурор Советского Союза получили беспрепятственное право истребовать любое дело из любого суда и вносить по этому делу любой протест в установленном законом порядке. Через эту схему с конца 1930-х гг. проходило наибольшее количество дел, связанных с жалобами граждан и учреждений на несправедливые решения местных судов и парторганизаций⁰***¹*. Усиление роли Верховного суда является периодом полной перестройки советской юстиции, которая претерпела ряд очень серьезных изменений.

С приходом на пост заместителя прокурора, а затем и прокурора СССР Андрея Януарьевича Вышинского в советской юстиции началась настоящая перестройка, которая собственно так и была названа самим Вышинским.

В самом конце 1933 г., выступая с докладом на собрании Московской коллегии защитников (так тогда назывались адвокаты), Вышинский следующим образом охарактеризовал сложившуюся ситуацию: советская юстиция недооценивает роль, место и значение на данном этапе нашего социалистического строительства. Притесняя защитника, местные партийные руководители раскручивали, по мнению Вышинского, маховик репрессий. «К сожалению, у нас немало защитников, - говорил Вышинский, - которые не хотят ни с кем ссориться и очень хотят понравиться прокурорам, с которыми они имеют дело, рассуждая так, “как бы потом чего не вышло”, если не понравиться»⁰*¹.

Вторым важнейшим аспектом потери доверия советского общества к суду были сами партийные органы, которые часто смотрели на защитников как на пособников преступления⁰*¹¹. Вышинский не скрывал, что и эта сторона поведения так же вредна, как и заискивание перед прокурором, которого за глаза презирали, а заодно и всю советскую юриспруденцию. Защитник должен помнить - «зал суда является лабораторией, где формируется общественное мнение, где, иначе говоря, складываются отношения, которые, смыкаясь за стенами судебного зала с другими общественно-политическими отношениями, вырастают в определенную политическую силу»⁰*¹¹¹.

Иными словами, Вышинский свалил всю вину за негативное отношение общества к органам юстиции на неумелую работу защиты, на отсутствие понимания в обществе того, что репрессия - не наказание, а «лаборатория» по перековке неблагонадежных людей в новых, преданных делу социализма.

С этих позиций Вышинский уже в следующем 1934 г. вслед за Сталиным назвал советский суд «орудием борьбы за искоренение всех мелкобуржуазных, индивидуалистических пережитков», что естественно было возможно, но только через продолжение диктатуры пролетариата⁰*¹¹¹¹. Воспитательные начала советского судопроизводства определили мотивы политики репрессии. Например, «выносить на публичный суд, не столько ради строгого наказания, но ради публичной огласки и разрушения всеобщего убеждения в ненаказуемости виновных»^сх11ѵ. Все общество должно наконец осознать, что виновный перед советской властью, где бы он ни находился, будет наказан и расстрелян. Это последнее слово Вышинский не забывал вставлять во все свои публичные выступления. Понятие расстрела, применяемого к каждому из обвиняемых по «Особенной части» УК РСФСР, формировало в общественном мнении ту необходимую для сталинской власти ситуацию, при которой сомнения в необходимости репрессий в народе не возникали. Только так можно было развить в обществе привычку беспрекословно подчиняться строжайшей дисциплине.

Беспрекословность советского общества перед авторитетом государства позволяла рассчитывать, что любой гражданин, уличенный органами в дурных мыслях, сразу же сознается в виновности, как только ему предъявят обвинения. Это в итоге делало невозможным организацию каких-либо легальных оппозиций и протестов со стороны граждан, направленных против государства. Такую идею Вышинский апробировал на многих своих процессах 1930-х гг., но опубликовал это позже, развив до солидного академического тома «Теория судебных доказательств в советском праве»^сх1ѵ. Все известные на тот период времени советские юристы после подобных высказываний Вышинского сочли ниже своего достоинства продолжать знакомства с Андреем Януарьевичем. Это несколько не смутило сталинского прокурора. В своем труде «К положению на фронте правовой теории» Вышинский назвал своих недоброжелателей грязными приспешниками международной буржуазии и кощунственными вредителями дела Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина.

Развенчание роли Пашуканиса и Стучка для советской юриспруденции составило основу всей теоретической базы 99

перестройки Вышинского. В работе «Вопросы теории государства и права» Вышинский писал, что все россияне подвержены симпатиям к право-троцкистскому блоку, кроме товарища Сталина. Вот как Вышинский описал эту сторону общественного мнения. Для следствия не так важны свидетельства прямого соглашения между соучастниками, куда интересней выглядят факты так называемого подстрекательства всего общества. Ведь многие россияне, жившие в эпоху 1930-х гг., родились еще при царском режиме и придерживались различной правовой и политической ориентации. В связи с этим подсудимый мог не знать, что является соучастником. Гпавное, что он имел согласный с заговорщиками умысел и думал так, как, например, Бухарин. Такую мысль Вышинский, по его же собственным словам, почерпнул в статье И.В. Сталина «Вопросы ленинизма »^сх1ѵ1.

Эту же мысль Вышинский повторил через несколько лет 16 июля 1938 г. на Первом всесоюзном совещании по вопросам науки права и государства. Уже в 1938 г. он потребовал судить не только за так называемую «аналогию мысли», но и за отсутствие доносов в обществе на тех своих членов, которые могли бы высказывать протестные или оппозиционные настроения в отношении Кремля^СХ1Ѵ11.

Вышинский не сомневался, что при подобном подходе во время репрессий может погибнуть из-за допущенных судебных ошибок определенное число людей. Он признал такой факт. Однако заявил, что в переходный период у правительства нет морального права жалеть кого-то, а есть необходимость усилить работу репрессивных органов и наладить госконтроль за каждым.

Такие крайние меры оправдывались смыслом перестройки, начатой приблизительно с 1929 г. Четкое определение этой политики прозвучало десятью годами позже в речи Сталина на собрании Академии наук 20 декабря 1939 г.

Проблемы советского права в представлениях Вышинского и основные факты в истории репрессивного законодательства начала 1930-х гг.

Первую и, пожалуй, главную проблему советской юстиции Вышинский видел в недопонимании у своих коллег фактора принуждения, как одного из направлений диктатуры пролетариата. Из-за этого Вышинский разошелся

во мнениях со Стучка, который считал, что при социализме не принуждение, а только сознательная добрая воля трудящихся станет созидательным направлением юстиции⁰*¹™¹.

Такой аргумент Вышинский называл совершенно нелогичным, поскольку Ленин (в советские годы ссылки на него было достаточно, чтобы доказать недоказуемое) считал, что государство есть принуждение, а социализм достижим только при государственном регулировании. Недопонимание роли принуждения превращало советское общество в пособников воров и вредителей в общественном хозяйстве, - писал Сталин в работе «Вопросы ленинизма »^сх11х. Ссылка на работу Сталина полностью (для того периода времени) защищала Вышинского от какой-либо критики.

Утверждение Стучка о советском праве, как о части мирового гражданского права, регулирующего сферы производства и обмена на пути к коммунизму, Вышинский не стал подвергать осуждению. Сделал только замечание, что такие взгляды близки к теории врага и отщепенца Родины Пашуканиса⁰¹.

Пашуканис стремился разделить советское право на две части: «гражданское» - для отношений между государственными органами и частными лицами и для отношений между частными лицами между собой; «хозяйственное» - регулирование взаимоотношений внутри государства для учреждений, предприятий и колхозов. Идея эта была опубликована Пашуканисом в книге «Общая теория права и марксизм» в 1924 г. Книга сразу же вызвала большой интерес и заслужила достаточное количество положительных отзывов, что не нравилось Вышинскому. Опираясь на слова Сталина о социализме, как «совмещение индивидуальных интересов с интересами коллектива», Вышинский в середине 1930-х гг. дал уничижительную характеристику такой правовой разграничительности Пашуканиса. Кроме этого, неприятия Вышинским идеи Пашуканиса объяснялись его обильными цитатами трудов Бухарина.

Итак, главными постулатами социализма в правовой сфере Вышинский считал принуждение (репрессии) и всеобщую коллективизацию, как форму отрицания любой частной собственности, любого индивидуализма. Собственно, на таком теоретическом моменте можно было поставить точку и этим ограничить повествование о перестройке Вышинского.

Однако, если просмотреть личные фонды лиц, окружавших Н.С. Хрущева, получивших после XX съезда возможность высказывать свое мнение о репрессиях 1930-х гг., то перестройка Вышинского приобретает совершенно другое объяснение. Десятилетие 1953 - 1964 гг. отмечено определенной коррекцией теоретических воззрений на 101

марксизм, господствовавших в сталинскую эпоху. Советские политики и историки снова выдвигают в первый ряд теоретических работ труд Ф. Энгельса «Анти-Дюринг». Основной смысл этого произведения для историков 1960-х гг. в том, что рано или поздно исчезнет надобность в государственной власти и государство отомрет. Именно от этого отталкивался Ленин.

Для советских практиков юридической мысли слова связанные с отмиранием государства, все же звучали, как нечто “заоблачное”, нереальное. Другое дело, если отомрет необходимость в диктатуре пролетариата, и в общественном мнении возобладает идея общенародного государства, о чем с интересом писал в 1960-х гг. О. Куусинен. Хрущев, точно так же, как сорока годами ранее Ленин, не возражал против такого варианта государственного строительства^с11.

В противоположность Куусинену, принижение роли общества в историческом строительстве социализма составляло ту основу, на которой возобладал сталинизм. При Сталине не было диктатуры пролетариата, была диктатура роли государства. В этой связи проведение репрессивной политики выглядит как перестройка не только функций государства, но и общественного мнения в целом. В частности, в такой канве следует рассматривать закон от 7 августа 1932 г. об охране общественной социалистической собственности. Подводя итоги работы юстиции с момента принятия этого закона журнал «За социалистическую законность» привел такие слова Сталина: «социалистический уклад является безраздельно господствующей, единственно командующей силой»^с111.

КРАКИЕ ИТОГИ Охрана общественной собственности предполагала жесточайшее усиление репрессий даже не для того, чтобы сократить число хищений, а для того, чтобы увеличить процент осужденных минимум на 10 лет. Только так, по мнению журнала, можно было победить классово опасный элемент. По РСФСР благодаря закону от 7 августа 1932 г. было осуждено на 20% больше, чем в предыдущем году⁰¹¹¹¹. Неоднократно здесь упоминавшийся Н.В. Крыленко в своем выступлении тоже не скупился на хвалебные отзывы в отношении этого закона. Жесткость мер он объяснял достаточно стандартно - необходимостью переходного времени. Интерес представляет его слова о предполагаемых результатах вообще всей репрессивной политики. Перестройка даже не в области экономики, «а в области сознания»^с11ѵ. За отправную точку такой, не побоимся сказать, бесчеловечной перестройки Крыленко брал отчет Сталина на XVII партсъезде: от частно-хозяйственного капитализма к государственному социализму, а затем к социализму. Место главного творца в этом отводилось не только грозному и репрессивному законодательству, но и

рабочему контролю. Такому контролю Кремль отводил силу противовеса, по идее сдерживающего недопустимую в советском государстве практику произвольного ареста, процветавшую в первой половине 1930-х гг.

Со второй половины 1930-х гг. дискуссии и диспуты о путях развития советской юриспруденции заканчиваются, как заканчиваются какие-либо попытки продолжать внутрипартийные дискуссии о путях развития социализма. Отныне и до развала СССР возможность легально обсуждать проблемы построения социализма и систему советского законодательства, появляется госконтроля СССР и, отчасти, художественной социальные темы.

только в рамках работы органов во время обсуждения произведений в которых затрагивались острые

литературы,